Для меня - святая

Раз ты меня научила летать,

Значит, не может быть фальши.

©

      Его Валиде совсем не ангел.       Ангелы не могут быть столь беспощадны, так жестоки к своим врагам и любимым.       Не могут вызывать в народе безоговорочную любовь и изъеденную червями зависть одновременно.       Внушать ненависть за людскую никчемность перед воплощенным в её лике могуществом.       Она не ангел.       Однако ему подобного влияния и в столетие своего правления не достичь.       Мрачные думы внушает она одним авторитетом, чьи радостные возгласы слышны из множества домов Константинополя.       Но лишь её глаза перекрывают фонари города, бесконечно кричащего о неземном свете их владелицы.       И Мурад больше ничего не видит, не слышит. Не замечает.       И никогда не видел.       «— Повелитель, Валиде Султан снова организовала встречу с пашами совета. Известно, что они обсуждали недавно принятые Вами решения насчет…»       Кёсем Султан вовсе не ангел. Она упряма до невозможности, до скрежета его разозленной челюсти.       Слишком непозволительно властна для матери падишаха, один взгляд коего всегда должен ставиться выше её громких речей.       Но, порой, в редчайшие минуты их близости, она бывает так заботлива; так озабоченно-ласкова с ним. В ней не узнать жадную до вседозволенности султаншу, которой будто нет дела до обожающего её сына.       Он видит только то внеземное сияние, о котором в народе поколениями слагают легенды.       Тогда благосклонная к нему матушка кажется единственным, ради чего стоит простить.       Один раз.

***

       «— Тебе очень к лицу этот цвет, сынок. Подчеркивает оттенок твоих прелестных глаз.»       Расчерченный искуссными узорами, сверкающий тканью болотный кафтан не в силах отразить блеск её очей, глядящих на обескураженного их нежностью сына-повелителя.       Ему опять не отчитать госпожу.       Слова рвались наружу злостным комком, теперь приструненным ладонью на его щеке. Чересчур теплой.       Услаждающей беспокойную душу султана.       Проникающей внутрь до тягостного помутнения, заставляющего падишаха из раза в раз открыть лишь пол-глаза на её преступления.       До конца не разгадать, искренне ли говорит Кёсем Султан? Не отвлекает ли от главного, стремясь задобрить своим вниманием? Он всегда тянулся к ней более других. Будучи довольно проницательной женщиной, наверняка осознает, как нуждается сын в её любви и поддержке.       До сих пор.       Он лишь молится, чтобы Валиде не поняла, насколько сильно.       Мурад слабо грозится «принять меры», «отправить в ссылку», «запереть в сырой одинокой темнице».       Знает ведь — не сделает.       Не осмелится.       Женщина хмурит брови, отводит недовольные, такие же зеленые, как у него, глаза. И она знает. Но не нравится который раз слышать такое любящей матери. Всё сделанное ею ради благополучия династии, их семьи. Ради Мурада.       Когда-нибудь он поймет её.       Матушка не ангел.       Это очевидно. Ясно, как день.       Однако без неё всякий свет для него предстаёт темнейшей из ночей.

***

      Взгляд её искрится звездами, в груди бушуют дикие снега. Морозят сердце возгласами Валиде. Не терпит султанша оскорбительных подозрений. Да только что ему делать, если черта пересечена уже в сотый раз?       — Как ты только можешь подумать такое обо мне, Мурад?! Что за нелепые слухи? Неужто Силахтар совсем потерял разум, докладывая тебе подобный бред?       Больше всего на свете он хотел бы ей верить так, как никому. Но слишком много у неё доказанных проступков в последнее время. Непростительные, неподобающие врезаются они в ум падишаха, испепеляя душу. Не оставляя шансов забыть.       Не оставляя выбора.       «-…Кёсем Султан видели с Кеманкешом Агой в одном… доме. Одних. Госпожа лишь под утро вернулась во дворец…»       Он смотрит на свою мать, пытаясь наконец осознать, чего она добивается: заточения, ссылки, казни или немого отречения? Его гибели? Не скрываясь, не таясь… Никогда ему не понять эту женщину. Чувствует лишь, как что-то надрывно ломается в нём. С каждым её поступком будто кусок отсекают от него, бросая под ноги его падшего ангела.       Коим матушка и в жизнь не была. И не будет.       Потому что не сможет он причинить столько боли от одного колкого, чуть метущегося взгляда, на дне которого разоблачаются все секреты.       И Мурад предпочитает слепнуть.       Давит он отвратительное чувство, толкающее на грех. Прогоняет картины возмездия, что за пару минут успели вскрыться горячей кровью соперника наглеца. Вдруг медленно успокаивается. Неторопливо целует руку оскорбившейся матери.       Дарит ей одухотворенную улыбку, скользя глазами по лицу. Снежная буря утихла. Просияло небо долгожданными созвездиями радужек Кёсем Султан. Засмотришься — они ослепят тебя заживо, не давая возможности закрыть веки.       У падишаха давно её нет. За ненадобностью.       Потому что легче быть слепым, чем сломанным.       — Простите, Валиде. Я обязательно разберусь. Со всем разберусь, не волнуйтесь, матушка, — довольные объятия султанши греют, награждая правом дышать ею целиком. Она прячет вдруг появившуюся тревогу. Мурад ведь ничего не сделает, не осмелится. Да и что значит слово того глупого раба против её? Много кто желает очернить мать султана. Сын-повелитель не поверит таким несуразным слухам, она верит. Убеждает себя, прижимает его ближе, вытесняя своей лаской гнетущие обоих мысли.       А Мурад затуманивает свой рассудок, погружаясь всё глубже в неоспоримую любовь своей матери.       Предназначенную для него.       И только.       И там, на дне сознания, слышны немые отголоски чужого крика, что породила султанская одержимость.

***

      Мурад не знал, чем заслужил подобное.       Не понимал, почему столько радости от представшего его взору.       Матушка глядит куда-то в даль, в свежий воздух распахнутого балкона. Немного поодаль стоящее зеркало отражает её лицо, обрамленное нескрытой печалью. С разных сторон наблюдает он свою мать — и все они отторгают его. Не желают в этих покоях. Надеется она спрятать грусть в темной мгле вечера. Да только напрасно.       Ничего уже не изменить её вечными утайками.       Умиротворение приносит султану не это: он расслаблен, потому как сделал то, что должен был. От того Кёсем Султан здесь. А не где-то в пыльных, непонятных закоулках этого порочного города. Сколько сил не приложил, дабы осветлить его — грехи коснулись даже родной матери.       Однако он всё исправил.       И теперь её мирный, смиренный вид тешит взгляд прежде беспокойного матушкиными деяниями сына.       — Ты же знаешь, я готов простить тебе многое. Очень многое.       Вьющиеся локоны петлями опутывают его горло, ложатся на сильные плечи. Ветер сегодня мчит слишком люто. Брызжет женскими волосами в лик повелителя, глядящего в небо поверх затылка Валиде. Ей нет толку в его словах. Глазах, наверняка не выражающих и капли раскаяния. Не в крови у них это — сожалеть.       — Почти всё. И мне совсем не важно, что было тобой ранее свершено. Я забуду, — только вот ей багряной лужи, стекающей с запятнанного орудия и его обнажившегося черепа, никогда не забыть. Среди прочих невинных является по ночам, твердя о бесконечной верности. Не замечая, как обнажаются под огнём руки, плавятся гниющие кости. Тянется, тянется, всё тянется к ней, каждый раз падающей назад в явь от тошнотворного запаха гари. Любовные речи покойника следуют всякую ночь, что давно напитана кровью погибших из-за неё. — Ты ведь больше не повторишь своих ошибок, правда, Валиде?       Столько надежды в его голосе, будто это уже не решённое дело. Словно может она заново начать действовать в тайне от сына-повелителя.       Ему известно: ещё как может.       Извечно находились жертвы этого ангельского властолюбивого лика.       Покарай он хоть сотню её тайных воздыхателей, Кёсем Султан не станет подчиняться, если сама того не захочет.       Путы султанши давно сжали ему шею, мучая самого жертвенного из ею очарованных. Мураду никуда не деться от них. Но даже цепи принимает он безропотно, так как знает: не способна родная мать навредить ему всерьез. Сможет ли после всех этих лет погубить того, кого сама вырастила?       Кому ценой собственных дала его крылья. Посмеет ли обломать их теперь? Он не хочет в это верить.       И не будет.       Ей не быть ангелом в его глазах. Но не придётся усомниться Мураду в её благодатности.       Ибо только она всегда была рядом, освещая добрыми вестями вечно-сумрачную действительность падишаха.       — Есть ли смысл избегать провинностей, если даже безвинных ждет наказание?       Надеется всё же отыскать в раздражённом взгляде хоть проблеск здравомыслия. Но сейчас там плещутся только кровавые реки, вшитые в тусклые белки её повелителя. Они льются через край, топя всех неугодных в пенящихся волнах, унося в самую глубину этой деспотичной злобы.       В ней он сам же тонет без продыху.       Но лишь ему это неизвестно.       — Как ты отличаешь виновного от невинного, сынок? И можешь ли?       Не впервой Мураду слышать подобное. Она вновь и вновь ставит под сомнение его методы правления государством. Его неприкосновенную власть, забывая, что она является таковой. Каждый раз.       Мрачная ухмылка искажает лицо, стремясь перейти в что-то, с недавних пор настораживающее восприятие султанши.       — Вы полагаете, дорогая матушка, что я не способен управиться с империей? Считаете, я не могу здраво принимать верные решения? Видите меня беспомощным? — подошёл ближе, предупреждая любые возражения матери. — Тогда скажите сами: может ли кто-то, ставящий личные интересы выше династии, быть достойным правителем? Позволять себе вмешиваться в государственные дела, когда даже поданных своих уберечь от ошибок не в состоянии?       Нечитаемы стали кристальные радужки женщины, что остановились ровно на нём. Он не желал говорить такое, но матушка никогда не видит промахов. И сейчас она не согласится с ним, не смолчит. Пронизывающие колодцы её зрачков сказали всё, что султан не хотел бы услышать.       Однако слишком часто забывает: жестокость его от её начала.       — Не нужно винить кого-то ещё в своих скоропалительных действиях, Мурад.       Почему даже от нещадности госпожи веет чем-то родным? Если б не была она порой так резка с ним, если б вовсе не знал он материнской холодности, может, сердце его не было бы таким промозглым. Таким жадным лишь до неё.       Когда же успелось полюбить ему ледяные звёзды её давно замерзших глаз?       — В смерти Кеманкеша Аги повинен только ты: по твоему приказу и твоей же рукой он был казнён. Я никогда не желала гибели невинным людям.       Мурад знает, что она не так безгрешна, как хочет казаться. Что она не непорочный ангел вовсе. Однако ему всё равно.       И было бы всё равно дальше, если б матушка не связалась с другим.       Где это видано, чтобы Валиде империи почтила столь близким вниманием кого-то, окромя живого султана? Несомненно, подобное карается безжалостно.       Мурад взглянул на Кёсем Султан.       Захочет ли она новой смерти, вздумав перечить ему снова? Осмелится ли кто позариться на драгоценность султанского гарема в попытке разлучить их, лишившись за это целой головы? Здесь очень много запуганных им. Каждый решительный удар булавы о темя, каждый осколок раскрошенных позвонков будет напоминать о хрупкости занимаемого положения во дворце и за его пределами. Всякому, кто задумает нечистое, явятся в мир грёз предсмертные окрики наказанных падишахом изменников. Султан клянется: никто не минует расправы.       — Будь Вы хоть немного скромны в своих непоколебимых убеждениях, этого бы не случилось, — и будь он чуть категоричнее, ни за что не допустил бы такого. Силахтар предупреждал его; говорил, что необходимо пресекать любые намеки на неповиновение, пусть бы была замешана родная мать повелителя. Но он и не пытался слушать. Для Мурада не было никого значительней её. Даже после многочисленных проступков не удалось ему вырвать с корнем глубокую привязанность, что впитал он с ласковым голосом песен, казалось, самих неземных созданий.       Чувствует — и не удастся.       — Я знаю: ты не ангел, Валиде.       Коснуться хоть раз руки её перед извечным расставанием, коим матушка овеяла всё его существо. Кто же поручится, что не растворится она через мгновение, забрав остатки преданного сердца? Такая малость — провести ладонью по женским пальцам, вдоль костяшек прямиком по венам ввысь. Сжать слегка руку, обвить тяжелыми ладонями.       Боязливо приложить к своей щеке, зачертствевшей без прикосновений Кёсем Султан. Как можно быстрее и прочнее запомнить её касание, пусть и ведомое им. Но в котором не потерялась та любовь, нужная повелителю с самого его рождения. Ощутить, наконец, самостоятельное движение изящных пальцев, гладящих его скулы. Так аккуратно, что, кажется, и не с ним это происходит.       — Но только благодаря тебе я смог уверовать в небесный свет, — лишь когда губами находит край ладони, блаженно прикрывая веки, сполна осознаёт: она не ушла.       И её святость ощущается им вернее, чем присутствие всякого ангела.