Для меня - святая

      Когда же он в последний раз видел свет?       Помнится, это было так давно. В раннем детстве. Самом счастливом времени его жизни, пока родственная борьба за власть не отобрала у него право быть невинным ребёнком.       Но света и теперь нет, даже спустя года. Не рядом с ним.       Сейчас Мурад греется в поздних застольях, пытаясь перебить холод, что дует прямо с распахнутого балкона вглубь его покоев и осточертевшей тоски. Столько лет питался лаской милых лицу наложниц, пусть не так много их было, и при этом всё равно оставался совершенно один. Ложные пристанища никогда не могли утолить его одиночество. Потому сейчас, смирившись с этим, падишах старался хоть чем-то заполнить дыру в груди.       Вино плохо справлялось. По-прежнему слышит голос, приятнее которого нет для него на свете.       Где же она?       Мураду казалось, что он так долго по-настоящему не слышал голос родной матери. Султан был бы рад снова внимать даже упрёкам, недовольным тирадам по-поводу его пьянства или принятых им решений. Лишь бы Валиде пришла. Но её снова нет. В который раз уезжает, никому ничего не сказав. Не оставила следов.       «Ещё б оставила», — думалось безутешному сыну, пока он вновь наполнял стакан вином. И, как часто бывало, заодно проливал содержимое мимо, не обращая особого внимания. Матушка не обрадуется, если запах опьяняющего напитка пропитает ковёр. Да только какая разница: ведь её здесь нет. И некому его отчитать.       «Это же Кёсем Султан. Она всегда всё делает так, как сама хочет», — много думая над тем, где она могла скрыться, султан не пришёл ни к чему. Обыщи он все владения семьи, всё равно это не поможет. У его матери наверняка есть места, о которых даже Хаджи аге не известно. Там она прячется от своего сына. И от беспросветного материнского горя…       Вернись она, Мурад бы смог утешить её. Почему Валиде настолько упрямая, непоколебимая в придуманных ей же обвинениях? Разве он виноват больше всех? Все, кто мог быть, уже наказаны. Видимо, так она наказывает собственного сына: своим отсутствием. И, не как обычно, лишая его только возможности оставить поцелуй на родной ладони, получить утреннее благословение или ласковое слово в минуты нежности. Теперь Кёсем Султан отобрала себя всю. У всех. Уехала неизвестно куда, не написала ни одного письма никому из своих детей. Так он думал, ведь другие могли скрывать, также злясь на брата-повелителя. Ополчившись против него, им не понять, насколько Мурад уже наказан незатухающими муками совести да ночными кошмарами.       До сих пор запах той же, что у него, крови не выходит заглушить запахом вина.       Только её аромат способен изъять у него из сердца весь смрад. Ярче него султан не помнит ничего, что могло добраться до его обоняния. Он уверен: если б Валиде осталась, каждому в этом Аллахом забытом дворце было бы намного легче. И ей прежде всех. Потому что её рана — рана матери — излечится лишь благодаря любви её родных детей.       «Или хотя бы одного».       Почему она не взяла его с собой? Мурад сильно сомневался, что где-то там, вдали от него, Валиде Султан в безопасности. Как она переживёт такую потерю одна? Он бы не смог. Искал бы утешение только в материнских, всегда столь необходимых его помешавшемуся разуму, объятьях. Как сейчас, забери она его с собой. Ибо на дне стакана нет избавления, нет обещанного искупления грехов. А их скопилось так много…       Помнится, раньше она никогда не сбегала. Лет десять назад могла закрыться в покоях, оплакивая своё горе над портретом отца. Могла уйти в их тайный сад, смотря часами в даль до глубокой тёмной ночи. Однако потом всегда приходила с улыбкой, в самом уголке которой лишь немножко проглядывалось извечное страдание. Мурад, в силу возраста, мало это замечал. Важнее всего ему было то, что Валиде рядом. Султана Ахмеда он почти не помнил, сколько б она про него не рассказывала. А тот день — день смерти отца — он запомнил лишь снегом. Белым-белым, непроглядным. Снег саванном укрывал землю и ресницы печальной при его виде матушки. После зимней прогулки, когда они входили во дворец, Валиде не редко сама помогала сыну переодеться. Тогда Мурад невольно любовался ею. Снежинки таяли на одежде, мягких волосах и коже; превращались в прозрачный хрусталь. И как красиво, помнил он, очень красиво покоились хрупкие капли на ресницах матери, растёгивающей его тёплый кафтан. Смаргивая столь завораживающее явление вместе с горечью, Кёсем Султан умилённо глядела на него. Он мог утешить матушку одним восхищённым детским взглядом.       Сейчас, вспоминая о поцелуях султанши, об их уединённых прогулках в сад, Мурад размышлял о возможных причинах её особого расположения к нему. Чем он ближе ей по сравнению с другими детьми? Был, по-крайней мере. В настоящий момент падишах и не надеялся, что Валиде будет благосклонна к нему, как прежде. Эти дни так далеко. Где-то там, где снег, где улетающие вместе с остатком солнечного тепла птицы.       И где Кёсем Султан схоронила белоснежным покрывалом собственное сердце.       Мурад скривился. Неужели она выделяла сына только из-за схожести с его отцом? Настолько глубока её тоска? Вспоротая догадкой грудь болезненно заныла. Он старается не думать об этом. Слишком сильно потом может пожалеть о последствиях своего гнева. Матушка часто называла его опорой. Говорила, как он важен, ценен для неё, братьев и сестёр. Могла ли Валиде сказать это потому лишь, что Мурад — старший наследник? Он так хотел быть для неё не просто сыном-наследником-повелителем-её-львом. Ужасно желал, чтобы она заметила его самого. Чтобы сильнее прочих любила его, в нём только находила утешение среди многочисленных невзгод, не возвращаясь к лицу покойника.       Когда-нибудь султан обязательно сожжёт этот проклятый портрет. Изничтожит все упоминания об отце так, что его образ останется лишь в редчайших беспокойных снах матери. Но ненадолго. Ибо заполнит их его любовь, его внимание, коих никогда в полной мере не мог дать ей почивший султан. Не имея которых она заслуживала всегда.       Падишах очень давно так отчаянно погряз в мечтаниях, вместе с тем осознавая: Кёсем Султан не заметит. И опасался того, что матушка может навсегда лишить его солнца своим безразличием. Пусть бы она разочарованно смотрела, отчитывала за его такое неправильное сердце, он боялся её окончательно ухода. Боялся, что Валиде отвернётся от него. Потому молчал.       Не говорил о том, сколько раз мечтал оказаться её единственным ребёнком, забрав нежнейшую ласку султанши себе одному. О том, чтобы не делиться лучезарным взглядом, спрятать ото всех, вечно любоваться застывшим на ресницах хрусталём. Вдыхать аромат, собравший в себе все запахи райских садов. Вобрать всю любовь, на которую только способна его матушка. Мечтал испить её, так и не добравшись до дна. Потому что Кёсем Султан до конца никто не сумеет познать. Он уверен: ему будет дана вечность на это.