Для меня - святая

      Она никогда его не покидала.       Всю свою жизнь он пронёс с мыслью о наиярчайшем свете материнского тепла.       Другого он и не познал.       Её взгляд был глубже темени едва освещённых покоев. В них звездами горели свечи, которым так и не догореть до конца.       Ведь, на самом деле, Кесём Султан не горит. Лишь сжигает.       Всю свою жизнь он провёл с самой яркой звездой, какую видело небо, какую не затмевали могучие горы и облака. Такая вечность будет освещать дорогу путникам да указывать верный путь отчаявшимся душам.       И ни одна звезда на небе Божьем не сравнится с тёмным блеском её зрачков, окаймленных листьями свежего жасмина.       Мурад видел это, когда матушка смеялась. И разносила смехом благостное сияние от дворцового сада до султанских покоев. Одним своим видом, прекрасным голосом заставляла его поверить в существование неземного. Тогда казалось — сады Эдема отнюдь не так далеки и недоступны, как рассказывают учителя.       Интересно, подмечал ли это кто-нибудь, кроме него? Братья или сестры?       Видел ли когда-нибудь отец тот свет, от которого сам он слеп с момента своего рождения?       Звезда эта заставляет Мурада гореть столько лет. Она выжгла своё имя в подкорке сознания, слишком быстро добралась до его души. Сколько бы не вглядывался, назло ей, пытаясь навсегда сжечь глаза жасминовым светом и не видеть, она неизменно была. Всегда была.       Как бы сильно он порой не хотел избавиться от звезды, она настойчиво пробиралась сквозь зашторенные веки. Распарывала белым огнём грудь, и снова, снова, смеясь ангелом, выжигала имя его никогда не забытой матери. Его Кёсем.       С переменой лет его постоянно мучил лишь один вопрос: а можно ли и вправду забыть Кёсем Султан? Возможно ли выкинуть из памяти бесконечное количество света, что дарит её присутствие; вычерпнуть самое светлое, самое прекрасное из детства, оставив там лишь крики казнённых братьев и смерть отца (которого он всё равно почти не помнит)? Если так, то что останется у него в итоге?       Тогда Мурад осознал, что любящие руки матери, её обожествлённый им же образ — наивернейшая причина и доказательство того, что он до сих пор жив. Не будь Кёсем Султан с её мягко-звучащими колыбельными, ласковыми объятиями по ночам, твёрдыми советами в минуты сгущающихся над семьёй бурь и ураганов, он сломался бы давно. Погиб. Или ожесточился бы сильнее, чем сейчас.       Возможно, поэтому, когда сын-повелитель впадает в немилость матери, запах крови в Константинополе ощущается ярче.       Султану трудно без его блестящей звезды, что светит даже через хмурые тучи. В такие моменты самые хрупкие, неказистые облака нависают громовой опасностью над дворцом Османов. Желая отдалиться, он лишь доказывает, как страшно будет всем остаться без неё. Без сердца этого самого дворца.       Пускай она слишком часто переходила все ведомые и неведомые границы, пусть сжигала в своей жажде власти собственного сына, Мурад не отвернулся от неё. Окончательно. В те моменты он всё равно наблюдал звезду.       Только отчего-то источавшую темный блеск, совсем не божественный. Тот же, но другой. Слова матери громкие, негодующие, в них сквозят непролитые слёзы. Но с чего бы ему бояться её? Разве может она всерьёз опалить своё дитя? Сияние Кёсем Султан велико. Порой темно да только всё также озаряет его лик, его потемневшее от свернувшейся крови сердце.       Самое чёрное светило. Самое лучезарное. Ослепляющее каждого, к кому приблизится, кому подарит свою любовь.       Стоит ли ему бояться?

***

      — Мурад? Что ты здесь делаешь?       Сквозь мрак комнаты, вопреки сгоревшим свечам и задвинутым наглухо шторам, он ясно видит лишь её. Пробравшись сюда один, ложась подле неё, ему в итоге всё равно не удалось заснуть. В глазах не отражён свет солнца, нет изгиба чарующих губ в этой темени, с недавних пор поселившейся в покоях матери.       Однако он видит. Смотрит частым женским дыханием, чуть тревожным скольжением одеяла, шорохом волос на подушке. Впитывая звуки, что издаёт её проснувшееся тело; внимая беспокойным вдохам и выдохам; чувствуя, наконец, материнский запах, смешанный с цветками, её тепло, Мурад до невозможности точно может увидеть свою Валиде.       Даже если б её здесь не было.       — Я беспокоился, Валиде. Вы не выходите из своих покоев с того дня, как очнулись от обморока. Даже с постели не встаёте, — он по-прежнему не мог разглядеть её черты, но знал точно: она пребывала в ужасном негодовании. Стоило только приблизиться, дабы уловить сбившееся дыхание и не понятный стук сердца. Лекари предупреждали, что ей нельзя беспокоиться. Нащупав руку матери, султан крепко сжал её, пытаясь успокоить. — Что же Вы, матушка. В конце концов, так ведь нельзя. Вам нужно беречь своё здоровье, а то не приведи Аллах… Как Вы себя чувствуете?       Ей казалось, что это дурной сон. Что не по-настоящему всё это. Иначе как объяснить?..       Внутри всё сгущалось, подобно тьме её покоев. Воспоминания холодили кожу, зарывались под ночное платье, неприятно вызывая мурашки по всему телу. Грудная клетка горела, сдавливая в тиски очнувшийся разум.       Он заставил мать вспомнить, что сделал. Обрёк переживать тот день снова… И снова… И снова… И…       Женщина кинула заслезивший взгляд куда-то в его сторону, ибо невозможно разглядеть что-то через слезы, опоясанные чёрным горем и пеплом помертвевшего сердца. Из-за него Кёсем теперь никогда не увидит свет.       — Как ты осмелился, Мурад? Как мог?..— её жизнь теперь — непроглядная ночь, тьма, глубже которой разве что дно Босфора. Ей вдруг захотелось, чтобы оно унесло её. Навсегда. Туда, где не почувствуешь мрака, не ощутишь соли на губах. Сознание вбивает в мысли Кёсем: все они там. Они будут ждать её. Только руку протяни да выбрось тело, позволив волнам понести его навстречу погаснувшему, но не омертвелому, сиянию. Лишь там, внизу, на дне морском, таится жизнь.       Сморгнув горе, она всё равно не смогла вырвать его. Кёсем может проливать слёзы всю жизнь, каждый проклятый день, но ничего не изменится. Куда ей теперь? В какое из морей? Кто, что примет ту, которая не сумела уберечь самое ценное?       Язык не поворачивается назвать это судьбой. Так не должно было быть, нет.       Они не заслужили такой участи.       Даже он.       Замыленные зрачки вновь скользят к его чуть поникшей голове. Вдруг, это бред? Нереальность происходящего давит на неё, припечатывая к постели. Вот уж сколько дней ей не встать, не поднять глаза вверх, не сказать больше двух слов. Султанше кажется, она лишь минуту лежит здесь и слушает темную тишину. Чем она громче, тем ей лучше: не услышать задыхающегося скуления, криков. Не почувствовать остывание всегда горячей кожи. Не увидеть десятки глаз тех, кто пал из-за неё.       Сколько ей лет сейчас? Сколько прошло? Года ощущаются веками. Тысячу раз она умирала, познавая взамен, какого это — прожить сто раз чужие жизни. Кёсем чувствует себя на тысячу лет старше. Старее, беспомощнее, как никогда.       Потому что уход каждого, кто хоть сколько-нибудь прожил в её сердце, отдаётся в том месте маленькой смертью.       Перед Мурадом же мелькает тот день. Точнее, женский силуэт, что кричит в агонии злости и отчаяния. Неверия. Но как бы всё его существо не тянулось к ней, не жалел о сделанном ни секунды. Потому что иначе он не мог. Такова цена, если хочешь быть единоличным правителем всего: от величественного государства до самой яркой звезды в ночном небосводе.       Только на миг сомнение заслонило его разум: когда он увидел в отражении бледно-зеленых жасминов ненависть. Они обещали участи похуже. Обещали наконец похоронить своего вечного раба в той яме, в которой теперь зарыты сердца родных братьев.       На миг показалось, что он мёртв. Ведь в её глазах не было и намёка на сомнение.       Пока матушка не упала в бессилии ему под ноги, растеряв по персидским коврам остатки своего гнева. Лишь сейчас Мурад смог снова наслаждаться правом быть с ней. В последнее время она так ничтожно мало уделяла ему своё внимание. Ссоры проникали под кожу дворца, охватывая всех его жителей. Они же отдалились, пусть никто того не желал. Спустя месяцы разлуки, в которые Кёсем султан одаривала сиянием заботы его братьев, сестёр, народ, всех, кроме любимого сына, наконец лишь он грелся под лучами жизни его матушки.       Или до сего момента ему так казалось.       Потому что разглядев, наконец, глаза матери, он вновь увидел свет. Как и всегда видел.       Но теперь он не горит небесным даром.       Горит чем-то похожим на то, что замечал султан в порывах ярости или неодобрения. Но это было другое. Совершенно другое.       Потому как сейчас взгляд Кёсем Султан воспламенён потемневшим огнём. Таким, что даже в темных омутах её зрачков плавится время. Её время.       Если звезда светит ярче всех, почему она не может погаснуть?       И ему действительно стало страшно. Он не помнил, когда в последний раз ощущал нечто подобное.       — Валиде… — матушка смотрит не на него. Она прожигает дыру мимо его шеи, мимо свисающих балдахинов прямиком в закрытое окошко её покоев. Мураду кажется, будто она немо зовёт кого-то, пытаясь разглядеть небо сквозь стены и ткань штор.       — Ты загородил собой всё, Мурад. Ты навсегда закрыл мне солнце, — султанша не смотрит на него, однако всё равно не разглядеть ей больше того, что он даст увидеть. Воля её была несгибаема много столетий. Но собственной крови удалось то, на что не способен был никто из живших или уже почивших врагов: искоренить в ней всё. У неё ничего не осталось. Ничего, окромя не заглушающейся ничем боли и родного сына, что убил последние надежды. Уничтожил всех остальных детей Кёсем. Её сыновей, что полегли от узлов на шее. Стали жертвами сомнений, мнительности, сияющего режущим светом чистого безумия их единокровного брата-повелителя. До конца растоптал её любимых дочерей, которые не выдержали той же незаживающей дыры в самом центре грудной клетки. Крики, стоны, хрипы родных, самых близких сердцу людей никогда не покинут больной разум их матери.       Не осталось в ней отныне здорового, живого места.       Он же бесповоротно ослеплён светом женщины, что дала ему жизнь.       Даже если сейчас она лишь доживает…       …Гаснет, гаснет… На глазах пытающийся пробиться сквозь бесчувственный мрамор рассвет отбирает её свет. Казалось, с каждой минутой силится забрать женщину как можно быстрее.       В ней находятся силы только для того, чтобы напоследок, про себя, пока не поздно, пожелать ему более счастливого конца, нежели её. Пожелать радостной жизни, в которой будет как можно меньше разрывающих в клочья душу потерь.       Если её сын ещё сможет вспомнить, что такое счастье.       Не страшиться материнского гнева, разочарования; не знать страха перед твёрдой, но нежнейшей в своей заботе рукой султанши. Не гибнуть в кровавых сражениях, беспощадных рук предателей, что нередко поют слаще уст матери. Мурад готов встретить смерть. Чего ему, столь могущественному правителю, чураться своей судьбы? Он примет её из кинжалов янычар и рук подлой наложницы. Не попросит пощады, потворствуя чужому наслаждению от вкуса роковой победы.       Вот только бояться ему всё же есть чего.       Заглядывая в глаза матери, которая не может и не собирается на него смотреть, он лишь крепче обеими руками сжимает её пальцы. Чувствует боль, безысходность в израненной его решениями душе. Они плавно спускаются по волосам не ровно дышащей женщины, опутывают горло и ключицы. Мурад клянется: коснись он их губами, они обожгут ему лицо до крови, до костей. Наиярчайшая, темнейшая звезда этого мира иссушит его тело свечением, что даже будучи померкшим способен испепелить. Только б не погасла.       Ведь ничто не сравнится со страхом встретить её смерть.       А цветок этот всё тускнее. День ото дня меркнет, теряя зеленый оттенок, что видит он в каждом стороннем взгляде. Кому под силу зажечь звезду сызнова?       — Мама, — даже если материнские очи смотрят на сына в сгоревших обломках жизни, даже если зов его будет пустым звуком для неё, а мольбы удостоятся лишь оставшейся где-то на краю ресниц слезинки, Мурад не даст ей истлеть.       В противном случае, вместе с чёрной звездой погаснет он сам.       Навсегда.