Вечное «привет» до самой смерти

Наверное, Феде всё же нравится этот человек. С чувством юмора психопата, который может запить барбитураты чем-нибудь алкогольным и пустить его за руль. То есть, он бы их запил, но он чист, и с какой стороны к нему не подойти — не за что зацепиться. А Федя пытается. Это уже не первый месяц его веры в то, что он справится с заданием. Что он будет гораздо умнее человека, который, к большому счастью, не видит его насквозь. Феде каждый раз неуютно, когда Костя долго на него смотрит, прежде чем передать ключи. «Ты сегодня за рулём». Костя отдыхает. Прикрывает глаза на пассажирском сидении. «Не угробь нас сегодня, ладно?» И Федя шутит: — А в другой день можно? Костя обещает подумать. В конце концов, если бы ему приходилось выбирать смерть, он бы выбрал пулю. Если бы ему приходилось выбирать смерть для других, он бы выбрал пластиковый пакет на голову. Костя не лишён эмпатии, иначе бы он сказал, как забавно они все хватаются за жизнь. Нет. Косте не смешно. Для Кости это — привычная работа. И он, наверное, верит, что однажды кто-нибудь его поймёт. Нет, не конкретно Федя (хотя и было бы хорошо), но кто-нибудь из тех, кому он доверяет чуть больше, чем мимо проходящему человеку. Феде весь последний месяц говорят, что Костя ему доверяет. Федя не понимает почему и как-то не особо считывает эти жесты (потому что он должен считывать совсем другое, он должен точно знать, а не гадать, ему нужны имена, места и улики, к которым он подвяжет статью будто за красную ленту), но потом он смотрит и видит, что Костя может при нём спать. Костя может при нём ничего не говорить. Он может просто давить пальцами на глазные яблоки и выдыхать «ну и дерьмовый же день». Федя потом замечает: Костя с ним говорит не только о работе. Костя отдаёт ему ключи от своей машины и один раз даже позволяет увидеть свой дом. Там нет ничего такого особенного, просто небольшой жест и обещание отрезать язык, если Федя хоть что-то скажет. Но обещание такое вот — с улыбкой. Это не похоже на фильмы, это не имеет даже небольшой красоты. У Кости нет дорогущих костюмов, у него нет сигар, большого дома и сжатого в руке стакана с виски. Нет, порой он пьёт, но это не особо и помогает. Костя не становится под градусом более откровенным. Скорее, он больше хмурится и молчит. А потом неожиданно — непонятно к чему — заявляет, что Федя неплохой мужик. Да. Хорошо, если Федя считает так же, плохо — если не думает об этом вообще. — Сколько ты уже на меня работаешь? Федя для вида задумывается, но знает точно: десять месяцев и одиннадцать дней сверху. — Около года. — Около года, — важно повторяет Костя. Это, должно быть, что-то да значит. Но Федя эти тонкие материи не распознаёт. Лучше бы отправили Юру, ей-богу, лучше его, а Федя не то, чтобы очень хорош в своей новой фальшивой жизни. У него даже нет никаких особых причин, кроме как «надо», и кроме того «кто, если не он». Первые полгода казалось, что жизнь поставили на перемотку. Всё двигалось так быстро, и Феде нужно было в скорости два-икс переваривать каждую мелькающую деталь. Потом он расслабился. И вот сейчас он думает, что, пожалуй, Костя ему даже нравится. Если не учитывать свою настоящую жизнь, если бы Федя был тем Федей, к которому обращаются Прокопыч, а не Фёдор Иванович, то он был бы верен этому человеку по-настоящему. Но Федя видел, с каким пристрастием Костя может допрашивать тех, кто переходит ему дорогу. Федя видел, на что способен этот человек. И да, сложнее не придумаешь — эта симпатия на уровне закрытых глаз, когда ешь какой-то продукт и не смотришь на его состав. Ведь лучше не знать подробности, чтобы не начало воротить. Как жаль, что нельзя всю жизнь ходить с закрытыми глазами. Феде не положено не брать во внимание все эти вещи. Он складывает их в памяти аккуратно, как складывает свою одежду в выдвижном ящике — футболка к футболке, носки к носкам. Остаётся надежда, что это будет не зря. Ведь лучше попытаться, чем ничего не сделать. И через неделю Феде нужно будет купить газету и посмотреть некролог. Иначе ему не разобраться в том, что дело рук Кости, а что — других бандитов. — Планы на вечер есть? — Костя не смотрит в его сторону. А сам Федя смотрит на дорогу. Почему ему не стали менять даже имя? Изменили всю его фасадную жизнь, даже квартиру предоставили сносную, изначально и любовный интерес приплели, но с дамой сердца в крупный «бизнес» не войти, и Федя изменил некоторые детали. Перекрасил фасад за эти долгие месяцы. Обзавёлся новыми знакомыми. Теперь он мог смотреть на мир сквозь призму адреналина и искусственной улыбки. Ему было нелегко вжиться в роль (он всё ещё морщился от глухого звука выстрела в чью-то голову, голову, которую он мог бы спасти и посадить за решётку, потому что Костя не лез к людям, он лез к таким же ублюдкам, как он сам). — Никаких планов, босс. То есть… теперь есть? — Федя приподнимает брови. Теперь точно есть. Костя хмыкает и говорит, что он совершенно прав. — Сегодня повезёшь меня в Заточку. Будешь с ребятами. — Что от меня требуется? — Быть паинькой. Справишься. На самом деле это не вносит никакой ясности. Федя предпринимает попытку разузнать больше, но Костя говорит «тш» и прижимает указательный палец к своим губам. Он то спит, то поглядывает на дорогу. Федя имеет возможность только смотреть вперёд. У него в кармане пистолет с глушителем — и в этом нет той самой сути уважения к закону. Он больше ему не служит, и да, это временно, но нет ничего более постоянного, чем это «пока что». Феде порой кажется, что он заглядывает в свою жизнь, находясь не по ту сторону забора. И вот он смотрит, что скрывается за изгородью — а там только потёмки подворотен, бандиты, дилеры, наркоманы. Он смотрит на свою сторону, а там всё то же. Он заходил в этот мир осторожной поступью, чтобы раскрыть дело, а сам за почти что год погрузился на такое дно, что не отмыться. И смотря на Костю, он всё ещё позволяет себе мысль о том, что тот ему нравится. В какой-то извращённой манере из уважения, попыток понять и разговоров о шахматах. — А я ведь раньше играл, — как-то сказал ему Костя. — А я до сих пор играю, — ответ необдуманный. Федя потом прикусил язык. А Костя заинтересовался. Так искренне и бодро, что в их машине есть небольшая доска с магнитными фигурами. И дня не проходит, чтобы они не заговорили о прошлом. Хотя бы вскользь. Костя упоминает, что у него нет семьи. Почти. Уже какая-то информация. Федя в ответ говорит, что давно живёт один. Он это произносит не как приглашение, но Костя хмыкает и обещает к нему зайти. «Буду рад гостям». Нет, на самом деле Федя не будет рад. Но как обычно — всё начинается с обмана. В этот вечер они долго едут из пункта А в пункт Б, половину дня за рулём, вторую половину в подслушанных разговорах. Федя должен сообщить то, что он узнаёт, но он не находит время, чтобы связаться с кураторами. Федя старается не слишком отклоняться от сценария. Но, чёрт, что он вообще забывает в этом беспорядке и в том, что пытается Костю во время переговоров защитить. Он должен только наблюдать, но во время перестрелки не уйдёшь на перекур. Вы, ребята, уж как-то сами, а я пока в стороне постою. Кто спасётся — молодец. Кто нет — Федя даже слезу не прольёт. Давление только растёт. Внутренний следак задыхается в этой атмосфере. Федя, честно, совсем не элита. Он только знает правила и знает, что не должен никого убить. Именно в этот день происходит провал. Всего одна секунда человечности, и Костя уже смотрит по-новому. — Приказ был стрелять на поражение. Костя спрашивает у него: — Сколько пуль ты потратил? А у него целый магазин. Федя только оттаскивает Костю от периметра, где тот напоминает живую мишень. И вот что случается — маска будто срывается с лица и больше никакое прикрытие не нужно. Но Федя оправдывается, сваливает многое на панику и опасность, мол, в своих же мог попасть, я не очень меткий стрелок. А Федя меткий, многие знают. Но Костя делает вид, что верит. Весь обратный путь из пункта Б в пункт А они молчат. Шумный город за пределами машины напоминает о том, что жизнь продолжается, даже если здесь, в этом адском салоне из чистой кожи, каждая секунда становится вечностью. — Этого больше не повторится, — обещает Федя. Конечно же, снова обман. Костя говорит, что просто пока что не будет брать его на такие опасные дела. Что всё вернётся в прежнюю норму. Но шаг назад — это не смерть. И Федя принимает правила. Перед тем, как распрощаться, Костя спрашивает серьёзно: — Не хочешь мне ничего рассказать? Он даёт какой-то невидимый шанс на спасение. Но Федя отвечает: — Нет. Линия доверия между ними обрывается в этот момент. Федя думает о том, как сбежать, не вызвав лишних подозрений. Как сделать всё тихо. Ведь теперь, чтобы найти о нём больше информации, понадобится не так много времени, только ужасное желание копать как можно глубже. Костя носом ему могилу готов рыть — это видно по взгляду. И сразу вспоминается, как в некоторых местах Федю узнавали будто бы в лицо, а он говорил, что его с кем-то перепутали. Это были такие глупости, но теперь эти глупости складываются в картину. Картину мира, где Костя проебался. Картину мира, где Феде даже не нужно собирать вещи, только схватить пистолет, сделать один звонок и сесть в любую машину, которая увезёт его сначала из этого затхлого района, потом, если нужно, из города. Кому-то придётся начинать с самого начала. Но это уже не Федина проблема. Нет, совсем не его. Звонок, пистолет, ключи. Для Кости уже точно ясно, что он не другой — он просто предатель. Федя садится в машину, ощущая себя паршиво. Будто друга обманул, хотя этот друг не лучше голодного льва. Он сбегает через петли домов, пока прикрытие сыпется, как старый дом от обстрела. Через бреши в стенах он может увидеть, как за ним петляет другая машина. Зеркало заднего вида показывает затонированное стекло и отсутствие номерных знаков. Федя пытается оторваться. Этот миг кажется ему хрустальным: его руки напряжённо сжимают руль, а потом расслабляются. Так из пальцев падают последние козыри из колоды. Он успевает увернуться от столкновения, но не успевает вырваться из хватки тех, кого называл «своими». В момент, когда он чувствует, как мрак подбирается к нему вплотную, а пистолет у виска намекает на его конец, голос Кости врывается в беспорядки. Голос звучит как: «оставьте его мне». Гудки машины предвещают вроде бы конец, но Федю только вырубают ударом в затылок. Видимо, он не просто теряет своё прикрытие, а становится частью этого криминального мира. Вмазывается в него каждой клеточкой тела, и не может теперь вырваться. Это как смешать краски — обратного процесса не существует. И одно единственное желание спастись не сулит ему порядок и возможность всё вернуть назад. В попытках убедить Костю ему довериться снова тоже есть своя гибель, поэтому Федя и не просит. Он приходит в себя спустя часы, может быть, на следующие сутки. Точно не знает. Он приходит в себя, а Костя довольно усмехается. — Ты думал, что сможешь нас обмануть? Федя не думал, только надеялся. Нет в нём уверенности, что он умнее остальных. Тем более умнее тех, кто паранойю возносят в абсолют. Руки привязаны к подлокотникам жёсткого стула. Ноги — к деревянным ножкам. — У нас есть свои способы выявления лжецов, но с тобой даже стараться не пришлось: сам себя выдал, — Костя качает головой будто действительно, по-настоящему в нём разочарован. Феде совсем немного жаль. Когда Костя подходит ближе, он поднимает на него голову и щурится от боли в затылке. Костя похож на тех ребят, которых изображают на обложках гангстерских романов. Это не пугает, но заставляет вспомнить о том, что пытки существуют не только на бумаге. Не только в устной форме, когда приходят в участок и жалуются на насилие в семье. Федя теперь даже по сути своей не мент, да и не герой, даже не ловкач, он просто очередной пустой персонаж, укутанный в одежду из лжи. — Знаешь, что больше всего меня раздражает в этой всей ситуации? Федя вопросительно мычит. Косте не то, чтобы важно его желание слушать, но приятно, что Федя отзывается, а не играет с ним в долгую игру «заставь меня издать хоть один звук». Костя в этой игре уж больно хорош. — Больше всего меня раздражает то, что я даже не хочу тебя пытать. Руки чешутся, но… не тянет. Знаешь? Федя ждёт историю о том, что Костя и вовсе как-то не любит насилие. Правда, не любит. Просто у него такая нелёгкая жизнь. Не все выбирают законные методы выплеска агрессии. Не все выбирают такую жизнь, чтобы всегда носить белое пальто. Косте не нравится то, куда уходят его мысли, пока он смотрит Феде в глаза и пытается прочесть на его лице, о чём тот думает. Этот лживый сукин сын. Они оба оказываются в ловушке: Федя уже не может быть ментом, не может быть тем, кем был, а Костя с чего-то к предателю испытывает лояльность. А, значит, и ему не быть в привычном амплуа. Костя в каком-то смысле тоже всё время носил маску. Но эта маска другая. Он сам её создал, и она не искажала всю его суть. А вот Феде кто-то маску выдал, изменил в нём всё, даже привычки. — Будешь молчать? — интересуется Костя. — А что мне говорить? — Правду, родной. Давно пора выложить правду. Я давал тебе шанс, но ты им не воспользовался. Решил сбежать. Это не дело. Я даю тебе вторую попытку рассказать мне всё, как есть. Чего ты ищешь, какое твоё задание, какую информацию успел слить, какого результата добивался. Словом, всё, Федь. Меня интересует всё. Федя хмыкает и отводит взгляд. Костя выдыхает «понятно». Иметь предателя в своём кругу очень опасно, как позволить змее заползти на кровать, пока там кто-то спит. Гром ненадолго отходит в сторону, а возвращается уже с длинным ножом. Блестящим таким. Костя лезвием поддевает его подбородок и приподнимает голову вверх, к себе. — Имя-то у тебя хоть настоящее? Федя говорит: «настоящее». Костю этот факт успокаивает совсем немного. Он даже рад, что не придётся привыкать к новому. Федя. Федя. Это имя на языке перекатывается слишком приятно. — Что ж ты, Федя, так неосторожен-то? Все последние месяцы его жизни — это одна сплошная ошибка, цепь несчастий, растянутых почти на год. Год. Не так уж Федя был и не осторожен. Он не выстрелил, видимо для того, чтобы пристрелили его. — Будешь говорить сам или только под пытками? — Костя острым концом лезвия ведёт по шее. Федя не сглатывает, не дышит, и лезвие уходит ниже, распарывая несколько первых пуговиц на рубашке. — Мне нечего сказать. Ты ведь основное и так теперь знаешь. — Хочу услышать это из твоих уст. Давай. Вслух. С извинениями за то, что почти год вешал лапшу на уши. Мы не перебили «Парнас», потому что их накрыли менты. Твоих рук дело, да? Федя не отвечает, но по взгляду видно, что да — это всё он. Та самая крыса на тонущем корабле, только с поправкой на то, что брешь создал он сам. Он и потопил этот корабль. То есть, пытался. И у него бы вышло, если бы не доброе сердце. Обманывать может, убивать — нет. Костя лезвие останавливает на груди. Держит так, что один рывок и нож проткнёт кожу, мышцы, пробьёт грудную клетку и левое лёгкое. Да, Костя бы мог всадить этот нож. Но не сейчас. Когда в последний раз Федя смотрел в его глаза, там отражалась целая жизнь. На потёртом лице с шрамом под глазом можно было вычитать какие-то эмоции, самые зачатки, а теперь лицо помятое, уставшее и злое. Предательство в нём горит в два раза ярче, чем звёздочки на погонах Феди. Теперь он может получить то, что заслуживает: один удар под рёбра. Наверное, он даже не успеет вспомнить всю свою жизнь. Федя даже не уверен, что увидит свет в конце туннеля. — Я жду, — Костя одну руку кладёт на плечо. Держит его, как сувенир с блошиного рынка — недоверчиво, непонятно. Словно и сам не знает, что это всё значит. — Я не буду извиняться, — Федя мог бы соврать, что ему не страшно, но ему страшно. Ему до ужаса, просто пиздецки страшно. Вокруг него сгущается бездушная тьма. У них нет зрителей, если только Бог, но Федя даже не уверен, что это место не забыто им. Здесь даже Дьявол бы не стал жить. Костя давит лезвием на кожу. Как удобную шкуру, он надевает на себя улыбку. Сколько он сможет его пытать? Да просто до бесконечности, пока не получит свою награду в виде искренних чувств. — Я должен тебя убить, — Костя крепче сжимает плечо, произносит слова прищурившись, но в голосе не звучит той жажды крови, которая обычно просится наружу. Аппетит приходит во время еды — это касается и допросов. Начинается медленно, вяло, будто лениво, а заканчивается тем, что вся комната пропитывается металлом и криком. Федя ждёт, когда откроется этот внутренний Ад, но вместо ожидаемого ножевого, Костя наклоняется ближе, и его тёплое дыхание становится ощутимо на коже. Федя готов к боли, но вместо удара Костя отбрасывает длинный нож в сторону и поднимает руку, чтобы коснуться губ. Провести пальцем, качнуть головой. Выдохнуть вопрос: «боишься меня?» И не ждать ответа. Костя и сам может попытаться найти обратный путь к норме. В тишине он может прийти к пониманию, что некоторые человеческие чувства перевешивают даже гнев. — Не жди ничего хорошего, — Костя даёт понять, что это не конец. Что Федю не отпустят, но и не убьют прямо сейчас. Может быть, Феде придётся молить о смерти. По крайней мере, слова Кости и без угроз звучат, как падающие после выстрела отражатели. Его касания заставляют под давлением дробиться на части. И не то он видит это, не то пытается проверить на прочность, а у Феди уже всё, резерв на нуле, он даже не сопротивляется, когда Костя достаёт нож поменьше из своего кармана. Костя разрезает верёвки, за которые его руки были привязаны к подлокотникам. — Забавно то, — говорит он, — что ты даже не сможешь меня остановить. Костя раскрывает руки, будто готов пригласить Федю в объятия, но на самом деле он так подставляется. Ему не впервой. В первые разы он подставлялся, когда раскрывал своё сердце. Когда говорил с Федей, как со старым знакомым. Он вывалил ему часть своей жизни. И его голос с каждым новым фактом становился мягче. Косте хочется спросить: доволен? Феде вовсе не нужно брать в руки нож, чтобы его ранить. Косте же без оружия никак, но он всё равно в ладонь Феди вкладывает маленькое и острое спасение, желая на самом деле одного — доказать свою правоту. Показать, что Федя и без верёвок на теле связан. Ограничен этими моральными правилами. — Ну? Костя ждёт. Федя нож в руке сжимает, но не замахивается. Просто держит. Рукоять тёплая, нагретая о чужую кожу. — Так я и думал, — Гром с презрением фыркает. Руку Феди тянет к своему горлу и ухмыляется зло. — Всего одно движение — и ты свободен. Что тебя останавливает? Искушение размером с целый город. Да, Федя знает, что он тут заложник и никто его сейчас не ищет, но это не значит, что он отчаялся настолько, чтобы за счёт целой жизни выгрызть себе путь к свободе. Он и так слишком долго жил, находясь на грани. Потерпит ещё. — Кишка тонка. Так и знал, что струсишь, — Костя отстраняется. Мельком он замечает, что рука у Феди немного дрожит. Пока прижимал лезвие, это было незаметно. А теперь тремор показывает чувства и слова «чёрт», «я так не могу». Костя доказывает обратное — можешь. Он говорит: — Останови меня. Ведь иначе можно подумать, что Федя всего этого для себя желает. Гром за грудки притягивает его к себе ближе. Целует внезапно грубо, едко, почти со злобой. Сминает губы так, что хочется отстраниться. Федя не знает, как в этом положении можно ответить. Костя справляется со всем сам, языком расталкивая его губы. Вот он — единственный способ выключить ад вокруг. Забыться, раствориться. Острое и холодное лезвие прижимается к шее. Костя сглатывает, разрывая поцелуй. Ни на единую секунду он не верит, что Федя способен его убить. — Чего ждёшь? — А ты на что рассчитываешь, Гром? Ладно, Федя удивлён и ему нужно обозначить границы строгим «Гром», вместо привычно-нежного «Костя». То, что он в плену — это ужасно. Но поцелуй — вот настоящая катастрофа. — На то, что ты сделаешь то, что нужно. — С чего ты взял, что мне нужно тебя убить? — Ну, кто-то же должен. В каком-то извращённом понимании доверия, Косте бы даже понравилось, если бы это сделал Федя, а не кто-то другой. Видно, что ему не нравится лишняя кровь, жестокость, не нравится грязь. А это значит, что Костя бы долго не мучился. Всё было бы чисто. Просто идеальная смерть. Слишком хорошая для бандита. — Развяжи меня, — предпринимает попытку Федя. Он играет в эти приказы. Немного даже переигрывает. Но Костя хмыкает и опускается на одно колено, чтобы взяться за узлы. Ну и халтура. Ноги Феди освобождаются слишком быстро. Если бы он активно сопротивлялся, то ослабил бы все узлы сам и выбрался, не прибегая к помощи. Федя нож держит при себе. Благо не пытается им размахивать у лица. Или не верит в себя, или знает, что дело будет провальным. Костя сейчас как загнанный в угол — будет молчать, будет осторожничать, а потом откусит руку по локоть. Впрочем, пока он не спешит ни молчать, ни кусаться. — Что дальше? — Костя приподнимает бровь. Он всё ещё старается при первом удобном случае подставить шею. И ухмыляется каждый раз, когда Федя отводит взгляд в сторону. — Ты не отпустишь меня, ведь так? — Не отпущу, — соглашается Костя. — Тогда к чему все эти игры? — Был… сложный день, — Костя жмёт плечами. — Могу и развлечься. Тебя только это и спасает. Знаешь, сколько моих ребят мечтают вынести отсюда твоё тело? Они все ждут этого. Иными словами, Костя пытается сказать, что Федя жив только по его воле. И только благодаря ему. Вот такая тёмная и запутанная история, но по сути своей она проще, чем любая детская сказка. Ну, связались они, ну, немного привязались. Подумаешь. Делов-то. Костя выкорчует из себя это чувство, но для начала прибегнет к условной анестезии. — Почему не убьёшь меня? Это бы сейчас всех устроило, — Федя смотрит на нож в своей руке, а потом прижимает лезвие плашмя на несколько секунд к чужой шее. Костя говорит: «может, я сделаю это потом». Федя ему не верит, и решительно вонзает нож в подлокотник стула. Всё. Конец. Никакой больше игры. — Если бы я тянул время, то это было бы понятно. Но зачем его тянешь ты? Словно Костя рассчитывает на какое-то спасение. Федя хмурится. Ему слишком быстро надоедают игры, потому что это неинтересно. В этой длинной спирали между правдой и ложью, он очень долго пытался спрятаться. А истинная свобода только одна — и она в правде. — Куда мне спешить? У меня тут целая ночь на тебя. О, вот как. Федя понимает. Нет, правда. Он даже может представить, что тот чувствует, наблюдая за ним. Может, он даже ждёт, когда проблески отчаяния станут заметны в жестах и взгляде. — И что ты собираешься делать сейчас? — Получить от тебя информацию, Федь, — Костя за шею хватает рукой слишком резко. Федя не успевает увернуться. Ему прилетает совсем слабый удар кулаком в солнечное сплетение. Даже не задыхается. Этот удар больше обозначение возможностей, намёк на пытки, но ещё не самое вкусное, что их ждёт. — Какую информацию ты уже успел слить? — снова спрашивает Костя. Федю охватывает странное ощущение. В этом мире, где смерть и жизнь переплетаются настолько тонко, что напоминают нить, Федя вдруг понимает, что возникшая между ними связь делает происходящее болезненным и без действий. Костя ударом будто пытается что-то разрушить. И почему-то этот чистый хрусталь не идёт трещинами на поверхности. Уже не просто игра, а отражение борьбы за право чувствовать и быть не последним куском дерьма. — Только «Парнас»… — Врёшь, — Костя перебивает, скалясь. Сжимает пальцы на шее. Федя не может сделать вдох. Это неправильное удушение, потому что ладонь давит на кадык, а не перекрывает кровоток. Это неправильно, неправильно, неправильно. Это не должно с ними происходить. Костя разжимает пальцы и спрашивает снова: — Сколько из того, что ты успел узнать, ты передал полиции? Костя ни за что не поверит, что за десять месяцев и одиннадцать дней сверху Федя ничего полезного не узнал, ничего важного не передал кураторам. Что он мирно и спокойно работал на него, растягивая время… для чего? Уж точно не для того, чтобы побыть рядом. Вон как смотрит на него со злостью. Костя едко думает, что он должен быть рад, что не отхаркивается кровью. — Говори, — Костя пальцами хватается за волосы, оттягивает, чтобы Федя голову на него поднял. Пусть смотрит и знает, перед кем он сейчас стоит. Нет, Костя не будет уязвлённым и раненным. Это он оставит для Феди. — Мне нечего сказать. — Подумай хорошенько. Вся ночь впереди. Думаешь, я тебя не разговорю? — Тебе и не нужно, — Федя морщится от того, что хватка становится сильнее. Волосы оттягивают с чувством, точно желая сделать больно. — Даже если пытать начнёшь, мне нечего сказать. — Ты за нами следил столько времени и ничего не узнал? — Костя не верит. Не может в такое поверить. — Узнал, — Федя смотрит Косте в глаза. — Но что толку? Информация о шахматах, о том, какой ты любишь чай… ничего не даёт. Я знаю твоё расписание, но сейчас, — Федя прерывается на шипение, но после Костя перестаёт тянуть его волосы назад. — Это не для сейчас… может, в перспективе пригодилось бы. Как и другие мелочи. — И всё равно не верю тебе, — Костя хмыкает. — Хотя и похоже на правду. Похоже на то, что кто-то из них дилетант. — Чёрт, а ты ведь мне даже понравился, — Гром со смешком отступает на шаг. Федя не дёргается, хоть и развязан. Чисто физически он может встать, но морально придавлен к стулу. — Поднимайся, — Костя приказывает строго. Федя, упираясь в один подлокотник, поднимается на ноги. Смотрит прямо. Костя руками обхватывает его лицо и ждёт… чего-то своего. Ждёт каких-то слов или действий. Или ждёт самого себя. Федя чувствует себя странно. Именно в этом моменте он думает, что они настоящие. Что между ними нет никаких преград. В каком-то смысле даже хорошо, что Гром теперь знает правду. — И что с тобой делать? — Костя хмыкает тихо. И спрашивает он тоже тихо. Будто сам с собой советуется. — Ни отпустить тебя, ни убить… нет, не сейчас точно, — Костя и без хватки удерживает его близко к себе. А уж когда кулак впечатывается в живот и Федю буквально складывает пополам, расстояние между ними сужается до миллиметров. Костя его в объятия свои загребает. Феде удаётся отдышаться, схватиться за чужое плечо. А Костя и рад этому. По спине уже гладит. — У тебя есть ещё от меня секреты, Федь? У Феди не просто секреты, у Феди совсем другая жизнь. О таком не расскажешь так просто и быстро. Он поднимает голову, пересекается с Костей взглядом и мотает головой. Гром крепче его к себе прижимает, носом зарывается в волосы. Дышит глубоко, словно это он пытается успокоиться, а не Федя прийти в себя. Страх перед будущим сковывает больше, чем страх перед быстрой смертью. Никакие физические оковы так Федю бы на месте не удерживали, как эта неизвестность. Он просто не знает и не понимает, что дальше от Кости ожидать. Либо удар, либо нежное касание… либо вопрос, либо рассуждения вслух… либо что ещё? Костя ладонь укладывает ему на щеку. Похлопывает снисходительно. — Держишься? — спрашивает спокойно. А потом добавляет «это ты зря». Лучше сразу сломаться, чем храбриться, верить в лучшее, чтобы в итоге получить тот же результат. Костя носом ведёт по его виску. Федя замирает, когда Костя касается губ. Невесомо. Даже поцелуем не обозвать. Просто Косте хочется поймать это тяжёлое дыхание, эту боль от удара. Показать, что он чувствует сейчас сам. Костя отстраняется на секунду, и в его глазах мелькает сомнение. Видит ли он сейчас перед собой врага? Чувствует ли он его, как предателя? Кажется, что да, но этого мало, чтобы по-настоящему ненавидеть и злиться. — Федь, — звучит как протяжный выдох в тишине. Федя никогда бы не подумал, что можно дотянуться до глубин человеческой души в подобной ситуации. Но эта близость становится откровением. И он не отступает в сторону, не выворачивается из обнимающих его рук. — Скажи хоть, что тебе жаль, — Костя просит, не приказывает, но стальные нотки в его голосе дают понять — никакого другого ответа он не приемлет сейчас. Федя качает головой. Ему не жаль. Ему, чёрт возьми, не жаль. Просто тоскливо, что всё случилось так. Что познакомились при таких обстоятельствах. Костя думал, что Федя его понимает, когда Федя не ушёл после наставленного на него пистолета. Что он не ушёл, когда это повторилось. Казалось, что Федя продержится долго, что станет кем-то вроде правой руки. Кем-то вроде того, кому Костя сможет доверить личное. Даже свою уязвимость. Но Федя был рядом, потому что это было его работой. Он просто не имел права уйти, когда опасность дышала в затылок. Костя бы хотел ненавидеть, но это заканчивается всего лишь ударом в челюсть. Федя касается больного места и своих губ, и смотрит на Костю с вызовом. В глазах читается вопрос, что же дальше он будет делать. Мысленно Федя представляет, что прямо сейчас может ударить в ответ под кадыком, может выхватить нож и всадить его в шею. Так будет лучше, чем ударять несколько раз в спину, в надежде, что органы будут задеты так, что Костю не успеют довезти до больницы. — Мне не жаль, — отвечает Федя. И от следующего удара уворачивается в сторону. — Значит, будет, — обещает Гром. Схватившись за руки друг друга, они недолго кружатся по комнате. Федя давит ладонями Косте на грудь, но тот даже не ощущает боли, и не отступает. Он ждёт, когда хватка станет слабее, и тут же пользуется моментом. Выворачивается, и мощным ударом кулака, он отправляет Федю прямо на стену. Злость сменяется фальшивым участием — Костя не даёт по стене Феде сползти на пол. Хватает его за рубашку и оттаскивает к дивану. Уже там он позволяет Феде упасть, вжавшись лбом в потрёпанную обивку из кожзама. — Ты пытался, родной, — Костя качает головой. Давит ладонью на поясницу Феди, ведёт вдоль позвоночника вверх. — И у тебя не получилось. Федя хотел, чтобы всё было по-другому — с большей отдачей, по-настоящему, губы в кровь, синяки не только на его теле. Или по-настоящему хорошо, где есть место тёплым отношениям, где не нужно хвататься за вещи, чтобы удержать равновесие. Путь к отступлению один — закрытая дверь. За нею нет никого, но после, пытаясь выбраться из здания, он будет встречен людьми. Выходит, что его путь — это просто большая клетка. Он может тут бороться, прятаться, рассматривать обои на стенах. Но даже если золотая — это всё равно клетка. Впрочем, из золота тут только напыление на часах. Костя тянет на нём рубашку. Ткань трещит, но поддаётся напору, и вскоре оказывается на полу. Гром ведёт по обнажённой коже — и это уже намного приятнее. Он не разворачивает Федю к себе лицом, потому что не хочет сейчас сталкиваться с его взглядом. Не хочет видеть там ненависть или страх. Даже если Костя добивается этих чувств, он всё равно не хочет знать наверняка, что у него получается. Нет, нет, он точно не готов. — Будешь послушным, и я тебя переверну. Чёрта с два Федя будет «послушным». Что это вообще значит. Он пробует пошевелиться, приподняться, но Костя затаскивает на диван его ноги, укладывается почти сверху и рычит «даже не думай». Федя ощущает, как чужая рука гладит его по бедру. Как сухие губы прижимаются к плечу и шее. Костя будто к нему принюхивается, носом ведя по затылку. Федя мог бы резко поддаться назад и разбить его нос. Мог бы вырваться и оказаться пойманным где-то у двери. Но что тогда? Разозлить опасного человека. Федя не думает, что в этой ситуации есть правильный и неправильный выход. Скорее, есть возможность получить меньше ран. Костя руку его направляет вниз, останавливается, когда Федя пальцами касается ремня на своих штанах. Приказ «расстёгивай» вносит небольшую ясность. Федя расстёгивает. Нет, правда. В этот момент он даже ни о чём не думает, просто выполняет действие. Так проще, когда не представляешь, в каком кошмарном сне обитаешь. Настоящее в действии. Федя знает, как временно себя спасти. Костя стягивает с него расстёгнутые штаны минутой после до самых колен. А Федя продолжает «не думать». Он буквально думает о том, что не должен думать. Некоторые касания ощущаются намного хуже ударов. Костя осматривает его с ног до головы. Теперь молчание Феди значит гораздо больше слов. — Ненавидишь меня? — Костя не спешит стягивать бельё. Не спешит поворачивать Федю к себе. Тот прикрывает глаза. Чтобы он сейчас не сказал, Костя вывернет это в свою пользу. Если он ненавидит его, то значит есть за что. Если не ненавидит, то скоро начнёт. — Ты уже начал пытать? — интересуется Федя. — Интересные у тебя способы. — А что предлагаешь? С такими, как ты, переговоры не ведут. — Таких, как я, и на диван не заваливают. — Ошибаешься, — Костя со смешком тянет за волосы. В ухо выдыхает: — Именно что заваливают. Я бы мог это сделать, сломав тебе пару костей, но ты ведь и так не стремишься сбежать. Так что к чему нам лишняя кровь? Федя думает, что это наглая ложь. Костя, если бы хотел, то сделал бы что угодно. Но он явно не хочет. Явно не может. Нет, он вообще не имеет понятия, как глубоко себя закопал. — Унизить меня хочешь? — Федя спрашивает глухо. — В отместку за то, что тебя унизили, обманув. — Я не из обидчивых, — Костя врёт. Ой, как же врёт. Федя фыркает на его ответ. — Не собираюсь тебя унижать. Говорил же: сложный день. Федя закусывает губу. Он приучал себя к новой реальности, где вместо ненависти он показывал понимание. И хотя мир вокруг продолжал работать по своим законам, в личном вакууме находилось пространство для того, чтобы побыть немного собой. Сколько шахматных партий оставлено позади, и всё для момента, когда одежда с шелестом падает вниз. Когда грубая рука лезет под резинку белья и сжимает задницу. Костя сухими пальцами давит ему на вход, и Федя с шипением зажимается. Думает, что вот теперь начнётся пытка, но Костя останавливается. Когда его рука исчезает, Федя разворачивается и локтем бьёт в рёбра. Гром ругается и перехватывает его запястья с силой. Заламывает их за его спиной. Да, Федя знает и понимает, что всё в любом случае закончится плохо. С этим столкновением разных ролей. С тем, что рано или поздно им придётся открыть дверь и вернуться к своим обязанностям. Костя до зубов вооружён ножами. Один из любимых у него припрятан под штаниной. Но он пока берёт федин ремень и фиксирует запястья так, что их не разъединить. Не ударить больше, даже не перевернуться за один рывок на спину. И вот теперь нож Костя в руки-таки берёт. Лезвие маленькое, но острое, как бритва. Костя прикладывает (даже не прижимает) холодный металл сбоку к его шее. Сонная артерия — это без вариантов смерть. — Не дёргайся, — предупреждает Костя. Федя замирает. Он дышит через раз. Тело не обнимает страх, но в сознании мечется мысль, что он уже ни черта не понимает. Он вообще, если честно, Костю отказывается понимать. Хочется видеть его совершенно другим человеком. Тем, кто улыбался ему, сидя на пассажирском сидении, а не тем, кто свободной рукой расстёгивает свою ширинку. — Ты не этого хочешь, — Федя сглатывает. Костя руку с ножом уводит в сторону и смеётся. — Ты не поверишь, но это именно то, чего я хочу. И когда он прижимается сверху, и Федя чувствует его эрекцию, не остаётся сомнений, что это «именно то». Да, это адреналин в крови. Да, это злость. Да, это азарт. — Если бы не вся эта история, — Костя ножом протыкает диван. Лезвие остаётся прямо перед лицом Феди, как напоминание, что всё конечно. — Я бы предложил тебе вместе выпить и остаться на ночь. Да, никто бы не был связан. И нет, Костя бы не стал лезть, если бы Федя сказал, что его не интересует подобная близость. Но то был интерес к Феде, а не к менту, угодившему в ловушку. Косте потому и интересно услышать, что Феде жаль, потому что ему… ему на самом деле жаль. И неужели Федя не может разделить с ним это чувство. Это блядское, ревнивое, съедающее его чувство. Костя снимает с Феди последние вещи, а сам остаётся полностью одет. Контрастом это ощущается странно — Косте больше тепло, Феде больше холодно. Костя не ощущает тонкости, Федя ощущает всё, в особенности жёсткую ткань штанов. Грубые пальцы сухие, и Костя сплёвывает на них снова и снова, пока не чувствует, что этого будет достаточно. Влагу эту он пробует размазать по сжимающему анусу. Федя молчит. Молчит и тогда, когда Костя вводит в него один палец. В таком горячем тепле хочется даже задержаться. Промассировать нутро, расслабить мышцы. Пусть и болезненно, но Костя старается, чтобы Федя потом смог принять в себя больше. Наверное, они теперь обязаны ненавидеть друг друга. Хотя в эту секунду о таком не думается много. Да, порой не хочется вообще размышлять о происходящем. Хочется только закрыться от правды, отвлечься от жизни. Когда Костя налегает сверху всем своим весом, и пытается поймать губы Феди для поцелуя, в голову даже не закрадывается мысль о последствиях. Нет, конечно, он осознаёт, что это будет неизбежным. Но что именно это будет… какое ему дело, пока Федя принимает в себя его палец и тяжело дышит. Косте не следует знать о том, что Федя бы согласился выпить с ним и остаться у него на ночь, если бы такое предложение поступило сегодня, завтра или ещё когда. В той другой жизни, где они перестают быть врагами и начинают друг другу открываться. Если представить, что это та — «другая жизнь», то становится намного легче. В этом хаосе всё сливается воедино. Костя не торопится добавлять второй палец. С одной стороны ему хочется больше касаться, с другой — он будто не имеет право этого сделать. Придерживаясь странной позиции, что если это насильно, то и должно соответствовать всем канонам. Однако. Странно об этом даже размышлять. Костя пробует ещё раз поцеловать Федю. Тот больше голову поворачивает к плечу, и им удаётся влажно столкнуться языками. Снизу на это Федя реагирует тоже — лишний раз сжимается, а потом расслабляется. Словно Костя не сильной его берёт, а с силой. — Не сжимайся, — шепчет Костя. Федя прогибается в спине, словно подставляется под его руку. Наверное, это логичное решение, он всеми силами минимизирует возможность повреждений. Да, точно. Он же не дурак. Он очень умён. Не особо хорош в стрельбе (это ложь), но в остальном… Косте нравится. Забавно, что из всех, к кому он мог привязаться, он выбрал полицейского под прикрытием. Такая ирония, что сдавливает нервы. — Жалеешь, что не сбежал раньше? Когда был такой шанс. Нет, Федя не жалеет. Для справки: у него и не было шанса сбежать. Правда, нож перед лицом говорит об обратном. Если находить второе дно, то Костя спрашивает о том, не жалеет ли Федя, что не убил его. Но ответ тот же — нет, не жалеет. — Иди к чёрту, — выдыхает он. Костя смеётся. И он не тратит силу на то, чтобы сделать больно. Всё, что он делает — это проталкивает пальцы внутрь. К одному он добавляет второй. Да, с силой. Но он ждёт потом, пока мышцы перестанут болезненно сжиматься, препятствуя любым движениям. Федя прикрывает глаза. Дыхание Кости снова ощущается на лице. Какой по счёту поцелуй?.. Но он выходит другим. Каким-то смазанным и влажным. Костя ненадолго отстраняется, чтобы ширинку лучше раскрыть и оттянуть вниз бельё. Он высвобождает член, и снова льнёт к обнажённому телу. Кажется, что именно от этой близости всё болезненно сводит в паху. Для Феди же остаётся только ощущение влажной головки, что прижимается сначала к заднице, потом к бедру. А руки, тем временем, уже затекают от ремня. Одно положение оставляет чувство напряжённости в теле. Федя дышит через нос, через рот, пытается потише, но сложно. Он, вообще, понимает, что Костя для него старается. То есть, он мог всё сделать быстро и гораздо грубее, чем сейчас. Но оттенки насилия не исключают самого насилия, пусть Федя и испытывает иррациональную благодарность за то, что Грома тянет на нежности. Эти разбавленные цвета всё равно говорят о поступке. Пусть и не так ярко, когда остаётся только слёзы вытирать о диван. Первый стон и вовсе оказывается неожиданностью. Федю прошибает таким электричеством, что он вздрагивает и почти до боли натягивает ремень на своих руках. Коленями пытается упереться в диван, чтобы привстать. Костя с ухмылкой укладывает его обратно, и повторяет движение рукой с той же силой и под тем же углом. Федя снова стонет и расплывается по обивке, не веря тому, что тело не согласует реакции с мозгом. Или это мозг чего-то не согласует с рассудком. На какие-то секунды становится так хорошо, что даже хочется подставиться сильнее. Костя целует его по выступающим позвонкам на шее. Щетина у него, правда, колется. А ещё — обжигает тепло. Федя на себе его ощущает даже через слой чужой одежды. И приятную тяжесть сверху. Это всё отвлекает от остатков болезненных ощущений. Федя дёргает руками рефлекторно, и его взгляд упирается в нож. — Развяжи меня, — просит Федя. — Я ж никуда не уйду. Да и возможности уйти нет. Костя как мысли его читает, даже ничего не говорит, просто ножом разрезает ремень. Одно отправляет на пол к остальным вещам, а второе — опасное, острое — возвращает в диван. Следит за тем, как медленно Федя хватается за рукоять. Нож у него. Ну надо же. Но да — Косте в этом случае совсем не страшно. Он внутрь проталкивает три пальца, и смотрит с вызовом, который Федя в своём положении не видит, но может попробовать считать в жестах. Ну, Костя надеется, что он это считает. — Ты в курсе, как ты сейчас уязвим? — Федя хмыкает, приподнимается на предплечье немного. Во второй руке так и сжимает нож. — А ты? — Костя возвращает вопрос. — Ты в курсе, как сейчас уязвим и открыт? Пожалуй, что так. Феде нечего сделать и нечем ответить. Он может попытаться ударить ножом. Даже несколько раз. Полоснуть по одежде, добраться до кожи. Может, некоторые раны потом придётся зашивать. Федя может оставить на память от себя след. Вечное «привет» до самой смерти. Но Костя может обеспечить ему саму смерть. Такое знакомство, после которого нет ничего. Да, Федя не особо верит в загробную жизнь и в Бога. Особенно он не верит в то, что все преступники получают своё наказание. Он живёт в этой системе давно, и он видел достаточно несправедливости, чтобы больше не искать её. И самое страшное: Федя всё ещё чувствует, что из него не выбило мысль «а он всё же мне нравится». Да, такие дела. Если долго контактировать со злом, то можно к нему и привыкнуть. Федя не хочет применять на себя стокгольмский синдром. Он даже не станет больше о таком думать. Просто мелькнуло глупое в голове. — Мы оба могли бы друг друга убить, — но ведь ещё не убили, Костя имеет в виду это весомое «но». Говорит: «прямо здесь и сейчас». Говорит, что их тела ещё не скоро бы нашли. Люди бы боялись сюда зайти, а потом, когда беспокойство перевесило бы страх, вонь в комнате стояла бы такая, что пришлось бы прикрыть нос ладонью. Это уже не просто металл. Костя смотрит на нож в чужой руке, а сам раздвигает пальцы внутри. Сфинктер послушно тянется за пальцами. Открывается, впуская в себя всю длину по самые костяшки. Костя в процессе успевает сплюнуть ещё несколько раз. Помимо того, он совсем не старается сделать больнее. Его пальцы нащупывают нужное уплотнение, и давят на него снова и снова при движении внутрь. — О том, что происходит здесь, ты тоже бы доложил? — Костя склоняет голову вбок. Он растягивает Федю почти что безжалостно, с такой старательностью, что сводит в паху. И он потирается стоящим членом о бедро, пачкая кожу в выступающей на головке смазке. Федя жмурится, стонет и снова пытается ответить «нет», только мычанием. Слова не идут из горла. Он бы вообще лучше молчал и поскорее всё закончил. Потому что этот долгий процесс заставляет его быть активным участником. Заставляет его подаваться назад, ёрзать, показывать языком тела, как лучше и под каким углом. И Костя, чёрт, всё это считывает в нём. — В перспективе бы это пригодилось, да? — Костя вспоминает федины слова и усмехается. — Чтобы добавить срок. — Кость… Костя останавливается, наклоняется ниже и присматривается к покрасневшему лицу. — Ты бы ничего не сказал, — он уверен в своих словах. Как же он уверен. Федя бы молчал, Федя бы просто молчал. — Потому что это против твоей воли? Потому что это я?... Или потому, что тебе всё это нравится? — У тебя такое представление о грязных разговорах? — Федя хмыкает. Проще говорить, когда пальцы не ввинчиваются внутрь. Сложнее становится, когда Костя мягко начинает поглаживать вход, дразня и без того чувствительные края сфинктера. Он пытается их больше вывернуть наружу. — Угрозы? И попытки привить стыд? Да, Феде, может, и не так ужасно, как он того хотел бы. И да, он не совсем понимает, почему Костя с ним возится. Но что он знает точно — его не убьют сейчас, даже если он начнёт вырываться или диктовать свои условия. Федя проверяет догадку. — Переверни меня. Этим же тоном он просил разрезать на себе верёвки. Этим тоном он говорит с Костей нечасто, лишь когда его заносит. И Костя со смешком, недовольством или рычанием прислушивается к нему. — Хочешь видеть, как я тебя буду трахать? — Костя руку просовывает под него, помогая приподняться. Они медленно и неуклюже пытаются развернуться так, чтобы не упасть с дивана. Гром без надобности старается от Феди и вовсе не отстраняться. Даже футболку с себя стягивает, не выпрямляясь. Лицом к лицу они оказываются странно. Костя хочет выглядеть насмешливо, Федя хочет выглядеть важно, но оба выглядят так, словно впервые оказались с кем-то в одной постели. Это секундное замешательство прерывается ножом, прижатым к животу. Федя чеканит: — Без глупостей… Костя смотрит вниз, и всё равно подаётся вперёд. Лезвие болезненно впивается в его кожу, но он не останавливается, пока не оказывается достаточно близко, чтобы поцеловать. К его удивлению, Федя раскрывает губы сам. К ещё одному удивлению — нож он никуда не убирает. Но что ж, если ему так спокойнее… Костя не против, что Федя пытается что-то из происходящего вывернуть в свою пользу. Получить какое-то удовлетворение. В целом списке того, что Гром сделал за свою жизнь, никогда не было ничего с приставкой «сексуальное». Но список теперь пополняется, как копилка. Костя не ждёт, что его простят и поймут. Федя не ждёт, что его простят и отпустят. Это вечное ожидание. И обостренные чувства. — Чёрт, — выдыхает Федя в чужие губы. На его руке застывают красные разводы от крови. Он смотрит вниз. Нож оставил порез. То есть, это Федя оставил порез чужим ножом. А Костя и бровью не повёл, увлечённый губами и языком. Федя уводит лезвие в сторону. Пальцы красные. Под ногтями красное. В каком-то смысле это даже красиво. Гром прижимается к нему ближе, подхватывает под бёдра и заставляет обнять ногами свой корпус. В заднем кармане штанов он отыскивает презерватив и вскрывает упаковку, зажав один конец зубами, а другой оттягивая пальцами. Раскатывает Костя презерватив, игнорируя саднящий порез подчистую. Он будто и не видит, как стекают капли крови вниз. Он не желает видеть ничего, кроме Феди, раскрытого для того, чтобы быть выебанным и плотно сжимающего его, чтобы не со всей силы. Смазка на презервативе облегчает задачу. Костя свой член обхватывает и направляет внутрь. Сжавшийся без внимания сфинктер начинает тяжело раскрываться. Туго обхватывает сначала головку, а потом и остальную длину. Федю хватает примерно на половину, а дальше они оба замирают. Болезненно и приятно. Почти как рана. Костя знает, что если начнёт толкаться дальше с силой, то просто порвёт. И за такое Федя спасибо ему не скажет. Вот он и ждёт. Ловит его губы, целует в челюсть. Снова колется щетиной. Странно это. Наполовину внутри, наполовину снаружи. Наполовину в принуждении, а наполовину в заботе. Наполовину в ненависти и наполовину в привязанности, о которой лучше никогда не заикаться. В конце концов, у них только одна возможность быть свободными — и та всего лишь на мгновение. Федя для верности нож оставляет в руке. Костя делает вид, что не помнит о нём, не видит его, не ощущает опасности. Толкается дальше внутрь, губами прижимаясь к шее. Толкается дальше, губами опускаясь к груди. Целует, целует, целует. И полностью оказывается внутри. Напряжённые растянутые мышцы пульсируют вокруг члена. Невольно это делает Косте слишком хорошо. Он выходит наполовину. Федя обнимает его двумя руками за спину. Нож ощущается где-то под лопатками. Кажется, что если он их сведёт, то нож окажется под его кожей. Да, именно там, где ему и место. Вряд ли бы Федя такое допустит, но лезвие холодит кожу до зуда в затылке. Костя гладит обнажённое тело, целует и ждёт, когда Федя станет привычен к ощущению натяжения и заполненности. Он понимает: член принимать гораздо сложнее пальцев. Физически это ощущается совсем явно — от узости перед глазами темнеет. Приходится руку просунуть под поясницу, приподнять Федю, прижавшись бёдрами вплотную. Костя обратно отталкивается напряжённо, потом входит глубже, каким-то чудом вставляет по яйца. И это охренеть. У Кости поджимается мошонка, и Федя точно должен ощутить это своей до предела растянутой дыркой. — Это намного лучше драки, — Костя усмехается в губы. Федя ловит эти слова, как поцелуй, проглатывает их жадно, лезвием полосуя по коже между лопаток. Кто знает, случайно он это делает или пытается приноровиться. Пытается уловить правильный момент, чтобы в одно движение одержать победу. Костя шипит ему в губы, кусается, а Федя с чего-то соглашается, что это на самом деле лучше драки. Лучше всех допросов и угроз. Будто происходящее способно сделать Грома чуть менее дерьмовым человеком, если его действия заставляют тело не сгибаться пополам, а чувственно дрожать. Пальцы на пояснице массируют напряжённые мышцы. Да, Федя всё же принимает в себя толчки. И Костя целует его ключицы. Целует солёную кожу. Чем больше этих нежностей, тем горячее и приятнее ощущается этот секс. Нож добавляет остроты. Сука, буквальной и фигуральной остроты. — Не зарежь меня тут случайно, — Костя целует под подбородком. — Ну что ты, только специально. Вызов брошен вскользь, но нож в руке Феди сжат хорошо. Он мог бы так сжимать диван, его плечи — да что угодно. Но он сжимает оружие, не давая себе забыться, под кем находиться. Преступник, бандит — это написано на его роже. Костя просовывает руку под голову Феди, весь свой вес он переносит на предплечье. Максимально близко. Он смотрит глаза в глаза, и первые плавные толчки делает такими осторожными, что у Феди сжимается не нутро, а грудная клетка. Костя тяжело дышит, выходя наружу. Погружается снова внутрь — в этот узкий проход, обхватывающий его плотно, словно вторая кожа. Федя будто бы повторяет контур его члена. Стоит ему только немного сжаться, и Гром жмурится, сдерживая громкий стон. Федя, стыдясь, свободную руку проталкивает между их телами и обхватывает свой член. Он ласкает себя самостоятельно, пока Костя размеренно входит внутрь, особо не замирая он выскальзывает наружу и тут же проталкивается обратно. С таким сосредоточением он растягивает нутро, что тихим Федя быть перестаёт. Его стоны звучат чаще и громче, чем у Кости. Всё, что он делает для Феди, вряд ли пригодится им в будущем. Небольшой список послаблений может перерасти в некролог с его именем и пометкой «никогда не доверяй врагам оружие». Ни холодное, ни горячее. Федя расслабляет пальцы и нож из его рук падает им в ноги. Костя не останавливается, и Федя пальцами царапает его спину, задевая два свежих пореза. На коже остаются тонкие дорожки из крови. Больно. Хорошо. Костя поддаёт бедрами сильнее и губами ловит громкий стон. Федя знает, за какой поступок, и снова царапает спину в своё удовольствие, а Костя отвечает грубыми толчками в него. Если постараться, он смог бы довести его до оргазма только членом, но Федя заботится о дополнительной стимуляции, и уж то, как он себе дрочит, Костя чувствует животом прекрасно. Грубый толчок — резкое движение рукой. Федя уравнивает для себя эти ощущения. И, нет, Костя не собирается его останавливать и заставлять срывать голос только от долбёжки внутрь. И всё же… Костя начинается двигаться сильнее, стараясь член заталкивать как можно глубже. Сфинктер при движении массирует весь его ствол. Если бы только могли, то искры бы посыпались из глаз. Но пока только горящий взгляд, направленный на раскрытые губы Феди, на его скулы, на то, как он сводит брови и пытается толкнуться себе в кулак, при этом не слезая с члена. Костя придерживает Федю за бедро. Облизывает его щеку, и мощным толчком входит по яйца. Ощущается сразу, насколько они переполнены спермой. Насколько Костя всё это хочет спустить, имея Федю ещё и ещё. Чем же это не пытка. Тело покрывается испариной. Дыхание сбивается. Кровь на месте. Ощущение боли и азарта тоже. И всё это разбавлено эйфорией, как после драки. Он выходит, оставляя внутри только головку, кусает Федю за нижнюю губу, и со шлепком вгоняет член обратно. Наслаждается тем, как Федю от этого под ним размазывает. Он даже перестаёт себе дрочить. Костя видит в этом возможность и сам пальцами обхватывает член Феди под головкой. Прокручивает запястьем, стараясь уделить внимание самым чувствительным местам. Как Косте нравится самому? Он пытается вспомнить. Да, он точно любит, когда головку гладят большим пальцем. Это он и повторяет для Феди. Любит, когда крепкая ладонь с чувством опускается по всей длине вниз к яйцам. Костя постепенно набирает темп, стараясь соответствовать тому ритму, с которым втрахивает Федю в диван. У того подрагивают бёдра. И так ощутимо эта дрожь переходит на всё тело. Федя держится за него, старается не всхлипывать, даром что шею подставляет для укусов и языка. Жадный взгляд скользит по лицу, Костя пытается запомнить детально это выражение без ненависти и страха. Остаётся только человеческое. Интимное. Близкое. Костя снова проворачивает запястье, чтобы как следует приласкать истекающий смазкой член. Дырочка пульсирует, сжимается ещё сильнее. Косте бы самому сейчас не кончить от этих ощущений. Он входит до упора и замирает. Давление на простату оказывается оглушающим, таким, что Федя сжимается до боли, а потом кончает под ним. Рука продолжает ласкать, пока не становится совершенно липкой от спермы. Федя расслабляется. Просто в одно мгновение будто выключаются все мышцы, и он под ним растекается. Да. Буквально. Просто по щелчку — и в полнейший спейс. Костя ведёт бёдрами назад, чтобы не создавать давление, но и при этом оставаться внутри. Он гладит Федю по груди. Гладит его по животу. Почему-то только сейчас он думает о том, что бёдра у Феди мягкие, что сам он весь, как плюшевый. Что он вообще в ментовке и у них забыл. Выглядит, как семьянин. Выглядит как тот, кто просто должен и обязан мечтать о другой жизни. Наверное, Федя из тех, на кого стабильность не нагоняет скуку. Да, хороший человек. И нет, Костя не думает, что он сейчас абсолютно прав. Просто… он любуется и видит что-то хорошее. Он может позволить себе ненадолго забыться. Когда Федя смаргивает своё наваждение и фокусирует взгляд на нём, Костя входит обратно до упора. Болезненное возбуждение сводит всё ниже рёбер. Самое время подумать и о себе. Для этого Костя подхватывает ногу Феди под коленом и поднимает выше. Его корпус оказывается в идеальном положении для толчков. Со шлепком Костя вгоняет свой член внутрь. Раз за разом вставляет его так, что яйца поджимаются от напряжения. Когда он выходит, то дырочка выворачивается наружу. Она уже податливая, припухшая от долгого трения. Ожидание стоило того. Теперь Костя трахает чувствительное нутро в своё удовольствие, балансируя между страстью и собственническим желанием обладать. Да, он думает, что это всё только его. Да, он хочет, чтобы это так и было. Даже стоны сменяются на рычание. В этом животном звуке слышится отчётливое «мой». Да, Федя его. Хотя бы в эти секунды, пока стонет, жмурится, но не сводит свой бёдра, а, наоборот, свободную от хватки ногу уводит в сторону, раскрываясь и подставляясь. Косте требуется ещё несколько резких толчков, чтобы замереть и кончить. Он прикрывает глаза, придавливает весом к дивану и в шею дышит так, словно его с минуту держали под водой, а теперь он не может отдышаться и прийти в себя. Ногу Костя отпускает, и Федя расслабленно устраивается под ним. Гладит Костю по затылку, пока тот приводит голову в порядок. Осознание накрывает постепенно. Нет, у Кости не появляется чувство вины и стыда. Но он же точно знает, что этот вечер не получится растянуть надолго. Ему придётся что-то решить. Ему придётся, да. — Федь? — Костя не поднимает голову. Федя хмыкает тихо. — Что? — Я вызову тебе скорую. Федя не понимает. Нет, он даже предположить не может. Что? Костя снова всё обдумал и решил сам. Привычное событие, но сейчас оно пугает, ведь касается непосредственно его самого. — Что? Костя приподнимается и выходит наружу. Презерватив он стягивает и завязывает в узел. Поправляет бельё и ширинку. Нож возвращается к нему в руку, и он кивает на пол, где валяется одежда. — Одевайся. Снова хочется спросить: что? Но Федя хватается за свои вещи. Видны на теле покраснения. Видно, где будут синяки. Он одевается. Да, он берёт и натягивает на себя одежду. Костя старается не смотреть (хотя видел уже всё и так). — Если ты попадёшься мне ещё раз, я тебя убью. Своим же руками, Федь. Не сомневайся. Федя не ждёт, что его опустят. Не ждёт, что последствий не будет. Потому что да — эти последствия будут танцевать в тени его фальшивой роли. Он уже слышит первые аккорды. Уже чувствует движение рядом. Костя занимает своё заслуженное золотое место в паноптикуме со знаком «осторожно, убьёт». Осторожно, опасно. И самое главное — «осторожно, запрещено». Федя не застёгивает рубашку, потому что пуговицы на ней вырваны с мясом. Он выглядит потрёпанным и уставшим. И Костя не думает, что именно в этот момент смерть бродит где-то рядом. Он берёт эффектом неожиданности, даже после всех словесных предупреждений. Глаза Феди раскрываются широко, когда острое лезвие ножа, испачканного чужой кровью, теперь оказывается в его теле. Он запоздало начинает осознавать, что в этих резких событиях есть и его вина. Он был слишком близок, и заплатил цену за свою неосторожность ножевым. Дай Бог, что не пулевым. За Костю не схватиться — он не ждёт ни сопротивлений, ни сдачи, ни даже просьб пощадить. Вытаскивает нож, словно вырывает внутренности. Явно что-то забирает с собой, пока Федя оседает на пол. На самом деле он валится на него, но жизнь кажется замедленной. Просто до ужаса длинной. Костя набирает какой-то номер. Он должен ненавидеть Федю, а вместо этого он испытывает чувство потери; потери, которой ему не суждено было ощутить раньше. Секс был лишь прелюдией к более глубокой связи, и эта связь завела его слишком далеко. За черту собственных правил и установок. Нельзя, нельзя, нельзя. Ни смотреть, ни поддаваться, ни просить прощения. Костя и рад был бы остаться среди звуков сирен, но ему необходимо уйти раньше, чем шум заполнит пространство. Раньше, чем Федя потеряет сознание. — Не прощаюсь, — бросает Костя. — И надеюсь, что больше не увидимся. Всё, что было человечного в нём — Федя уже увидел. И теперь он прижимает руку к своей ране. Прижимает с силой, до боли. Всё такое красное. Всё такое мутное. Гром открывает дверь и где-то вдалеке слышно, что он отдаёт приказ валить отсюда. Говорит, что добивать никого не надо. Да, не надо. Да, этот мент и сам умрёт. Справится без них. Скорая приезжает и не видит никого, кроме одного единственного раненного человека. Федя держится молодцом, пока его везут до больницы. Никаких серьёзных повреждений, просто останется глубокий шрам. Ничего не потеряно. Ничего, кроме возможности быть частью чего-то большего. Впрочем, у Феди есть большие сомнения на счёт того, что стоит считать хорошим, а что — плохим. В день выписки ему доставляют подарок. Без ярлыков и открыток. Он открывает коробку и видит тот самый нож, который удерживал в руке тем вечером. Тот самый нож, что был в нём. Тот самый, что Костя забрал с собой, как улику и напоминание. И да, он прекрасно знает, что это всё нужно оставить позади. Постараться ускользнуть от воспоминаний. Но тоска — это стена. И от неё не уйти. Её не забыть. Федя сжимает нож в руке. Знает точно, что при возможности вернёт его. Протолкнёт в чужое тело по самую рукоять. Выведет эту игру в равный счёт. И тогда уж точно будет спокоен. (Нет).