Вечное «привет» до самой смерти

Самый длинный день в году выпадает на восстановление. Выписка, разговоры — всё смешивается в одни сутки, длинною не в двадцать четыре, а в шестьсот сорок семь часов. Кто-то кричит, кто-то медленно задаёт вопросы, кто-то пытается от Феди добиться правды, помимо той, которую он записывает в рапорт. Рубец на его животе говорит о секрете, с которым он никак не может поделиться. Почему же именно нож? Почему он не вспорол его брюхо до вывалившихся наружу органов? Правда была бы приятнее, если бы испачкалась содержимым его нутра. А так… Федя выжил — и вынужден за это оправдываться. Ему говорят: пойми психопата по материалам из лекций, которые когда-то посещал. Вычитай фразы, которые могут объяснить его поведение. Сопоставь с тем, что видел и слышал сам. И дай ответ, который устроит начальство и смоет с кожи собственную кровь. Она как грязь, говорят ему. Ищи ответы, говорят ему. Каждый свой вдох он должен проживать с мыслью «а почему». Он должен понимать каждый внутренний процесс в собственном теле, и по возможности этот процесс описывать на бумажном листе. Если он будет достаточно убедителен, ему даже позволят вернуться к прошлой работе, той, что была до притворства, той, которая была именно в его жизни. Федя же ещё помнит, что он был другим человеком? Он всё ещё помнит, что не обязательно притворяться всю оставшуюся жизнь? Тайны есть у всех, Федя в этом уверен. Но лучше, чем в обмане, он преуспел в другом деле — он научился не только распознавать преступников, но и устанавливать с ними человеческие связи. Такой вот бесполезный талант видеть боль и добро во всём. — Что-то в твоей истории нечисто, — говорит Хмурова ему. Она не верит в его оправдания, в его жизнь. Такое чувство, что она не верит даже в то, что он выжил. Может, перед ней теперь стоит не Федя, а кто-то другой, который вынужден им притворяться. Порой складывается ощущение, что это действительно так. Юра говорит, что первое время будет тяжело. — После ранения-то? — улыбается он. Всё ещё саднит ножевое. — После работы под прикрытием. Прежняя жизнь кажется такой же фальшивкой, если не больше. Не нужно оглядываться, не нужно ждать подвоха, но и нельзя совсем уж расслабляться. Сложно жить, постоянно ожидая удар или выстрел. Сложно не напрягаться, когда кассир наклоняется ниже, высчитывая сдачу. Словно вместо мелочи он может достать пули. Юра говорит, что верит ему, потому что самое главное — это спасти себя. И Федя с этим справился. Всё остальное просто снова потребует работы. А работать могут только живые. Значит, Федя не так уж и плох. — Тебя вернут? — Юра спрашивает серьёзно. Впервые на его лице не застывает ухмылка. Даже во взгляде считывается что-то вроде предупреждения: подумай дважды, прежде чем ответить. Федя жмёт плечами. — Не думаю, что меня даже повысят. Они не могут так с тобой поступить, говорят другие. Но облажаться на работе — это огромное пятно. Кислородный отбеливатель возьмёт кровь, но не смоет позор. Феде кажется, будто каждый второй готов его осуждать. Это чувство разбавляется недосказанностью и отчуждением. Для Феди становится неожиданной новостью то, что ему готовы дать второй шанс. — Он новенький, — говорит Хмурова. Она даёт ему право обучить Диму, даёт ему возможность снова найти «свой» путь, вернуться в то русло, где для него светит хоть что-то. Повышение, говорит ему Хмурова. А Феде в этой жизни, наверное, это и было важно. Он уже не уверен, но продолжает чувствовать облегчение, ведь что-то с мёртвой точки движется вперёд. Он прокладывает курс на нового себя, и понимает, что действует, как раньше — выдумывает заранее историю того, каким он будет на этот раз. Что он скажет Диме, когда тот спросит про шрам? Что он скажет Диме, когда тот спросит о том, как не быть самим собой? Сходить с ума нужно по экспоненте. Мысли пробиваются сквозь туман головной боли, Федя щурится, пытаясь в стажёре рассмотреть что-то интересное, но по ощущениям он просто вглядывается в темноту. Сложно судить о ком-то, когда не знаешь самого себя. Федя говорит: — Первое правило — никогда не забывай, кто ты на самом деле. Эта основа личности должна окаменеть внутри, стать частью органов и сознания. Даже, если он кем-то притворяется, он должен помнить, какие роли на нём навешаны. В преступном мире всё стабильно: натягиваются провода, звучат выстрелы, банды делят районы, примеряя на себя жестокость, как корону. Победителем будет тот, кто выстрелит последним. Федю в этих новостях пугает только то, что он ничего не слышит про Костю. Ощущение, что он залёг на дно. Он разбрасывается своими людьми и владениями. Он теряет несколько складов с оружием и последняя группировка, которая хотела их обчистить, просто вынесла подчистую всё. В памяти Феди — Костя бы никогда не позволил себе такую слабость. Его выманивают наружу, его авторитет подрывают, а он не появляется в новостных сводках даже вскользь. Это напрягает. Хмурова говорит: обучи стажёра так, чтобы он не облажался. Поэтому всё просто: в кармане — пистолет, в голове — правила. На плечах старое пальто, которое когда-то принадлежало другому человеку. Дима не знает, что его ждёт, но он кивает. И в его глазах горит этот странный огонь неопытности: когда ещё мало потерь и, кажется, что всё плохое обойдёт стороной. Что всё плохое случается где-то там. А они здесь, в участке. И у них всё хорошо (лицевые мышцы ещё могут натянуться до улыбки). — Второе правило, — продолжает Федя, — не доверяй никому. Даже тем, кто кажется близким. Не давай им шанс проявить себя. Не давай им шанс показать, кто они есть. Время, проведённое под прикрытием, — это чисто игра в прятки, где приходится скрываться от самого себя. Если потом потеряешься — никто не будет в этом виноват. Часть правды нужно оставлять на поверхности. Иметь маяк, который не даст разбиться. Федя вздыхает. Ему жаль, что он не может рассказать о том, как заблудился в этой игре. У него есть Юра, который выслушает. Но у него нет Юры, который поможет найти. Всех трудов оказывается недостаточно. Федя хандрит, но это для него естественно. Доктор скажет, что так и должно быть. Только боль делает нас живыми. Чистая, невыносимая, изнуряющая душу боль. Он проиграл, потому что привязался к тому, кого должен был поймать. И потому что был слишком человечен. Однажды Юра ему признался: — Знаешь, почему мне удавалось так долго оставаться под прикрытием? — Почему? — Федя не испытывал интереса. Не испытывал желания знать, в чём именно допустил ошибку. Но к Юре повернулся лицом. — Потому что стрелял, — Юра закурил. Предложил и ему. — Потому что не-невозможно всегда быть правильным. Все эти м-методички, з-законы, лекции о том, как нужно себя ве-вести — они лишь костыли, с помощью ка-каторых можно двигаться и не упасть на дно. Но они не панацея, брат. Понимаешь? — Иногда нужно нарушать, ты об этом? — Федя приподнял тогда бровь. Юра кивнул. — Что-то в-вроде того. — И ты стрелял в невиновных? — Невиновных не бывает, Федь. Особенно в тех кругах. — Это так ты себя успокаиваешь? — Федя увидел, как хлёстко вопрос прошёлся по Юре, добравшись до самого нутра. Юра усмехнулся. — Когда ты а-акажешься в такой ситуации, ты тоже на-найдёшь себе оправдание. И лучше начнёшь па-панимать других. Этот механизм. Юра знал точно, о чём говорил. Может, по этой причине он всё ещё не гнушался пожимать ему руку. Они на этом закончили. Но теперь этот разговор вызывает осадок. Скапливается злостью внутри, потому что Диме он не скажет «нарушай». Не скажет ему: «спасай себя любой ценой». Он скажет ему подумать ещё раз, а потом продолжит. — Третье правило, — вдох во всю грудь, — всегда держи свои эмоции под контролем. Дима кивает снова и снова. Федя не может ему сказать, что он помнит, как его враг стал ему другом. И как этот друг оставил на нём незаживающий след. Федя самому себе не может сказать, в какой момент он начал верить в чужой мир, в свою выдуманную жизнь. В какой момент чужие цели стали и его целями тоже. Весь мир под этим спектром кажется теперь фальшивым. И Федина работа — это найти что-то настоящее. Дима задаёт вопрос: почему хотят отправить меня, а не вас? Федя ощущает, что он трещит по швам, но говорит, что у них слишком мало людей. Очень жаль, что мир ещё не придумал способ передавать знания через рукопожатие и взгляд. — Четвертое правило, — добавляет Федя. — Не забывай о цели. Это кажется самым лёгким. У Димы будет всего одна цель — быть органичным, как собака. Вписаться в обстановку и не вызывать никаких подозрений. И стрелять, когда необходимо, сказал бы Юра, но Федя этого не скажет, даже если посчитает, что тот прав. А пока он так не считает. Пятое правило, о котором Федя не говорит, в голове его звучит так: никогда не начинай видеть в преступнике не только врага, но и человека. Потому что обратного пути в этом нет. Это затягивает. Это умеет оставлять в палате интенсивной терапии. — Запомни, ты должен быть всегда на шаг впереди. Федя не говорит о том, что цель может стать иллюзией. Что можно стоять на углу и видеть, как туман окутывает половину города. Кто-то обязательно попытается скрыть в нём свои секреты. Есть большая разница между тем, чтобы играть роль и быть ролью. В какой-то момент это просто происходит. И это понять может только Юра — стирается грань, после которой не знаешь, где заканчивается полицейский и где начинается преступник. — Я убивал, — как-то сказал ему Юра. Дима уже на тот момент подавал надежды. На общий взгляд, всем казалось, что он справится с новыми группировками. Всем, кроме Юры. — И хороших людей, видимо, тоже. — Совесть проснулась? — усмехнулся Федя. Но на самом деле, он тоже понимал его. — Скорее, воспоминания. — Что же это были за хорошие люди? — Они были такие, как он, — и Юра указал на Диму тлеющей сигаретой. Красная точка съела за пару затягов бумагу почти до фильтра. И Феде почему-то показалось, что так и истлел целый человек в его руках. За пару неосторожных и глубоких вдохов. Юра убивал. И он совсем не против открыть небольшую правду: в игре, где нет победителей, в конце концов проигрывают все. Туман сгущается. Но на самом деле это всего лишь дым. И Федя отмахивается от него, чтобы спустя месяцы положить на стол Хмуровой отчёт и сказать «он готов». — Будешь прикрывать его. — Что от меня требуется? — Федя усилием воли не добавляет «ещё». — От тебя требуется не облажаться, — и с едкой ухмылкой она продолжает: — ты справишься. У тебя выбора нет. Будешь и дальше его курировать, говорит она. Но это значит: ты у меня на коротком поводке. И Федя чувствует, как он начинает затягиваться, этот широкий ошейник на шее. Его кровоток останавливается, и единственное, что доказывает наличие в нём жизни — это подскочивший пульс. Юра не предлагает свою помощь, и в этом нет никакого «потому что». Он, может, даже и не хочет больше здесь работать. Неблагодарное это всё, говорит он. И однажды делится: если бы было хорошее предложение с «другой стороны», то весь отдел бы искал его. Ты, говорит он, ты, Федь, искал бы меня. Но, если честно, Федя бы его не искал. Жизнь преподносит такие закономерности, которые идут внутри других закономерностей — и всё для того, чтобы привести их всех к исходной точке. Банды делят районы, помечая территорию кровью. Костя нигде не объявляется, и жаль, что по запаху металла не определить людей. Ему нужна вторая положительная с горьким привкусом садизма. — Всё будет, как надо, — говорит Федя своему стажёру внутри машины. Хорошие новости: Дима ему верит. Плохие новости: очень зря. Он почти сразу перестаёт выходить на связь. Федя нервно барабанит пальцами по всему, до чего дотягивается. Группа захвата ждёт сигнала. Федя ждёт по рации хоть какую-нибудь помеху. Тишина. Если бы Хмурова поставила в список его задач сомнительные решения, то прямо сейчас он был бы в нужное время в нужном месте. Федя предупреждает через полчаса, что выдвигается следом. Люди называют это тревожностью, Федя называет это эмпатией. Он просто знает, что если бы оказался в беде, то был бы не против протянутой руки. Его главная задача оправдать собственные надежды. Если он будет хорошо выполнять свою работу, то ему никогда не придётся сталкиваться с потерями. Здание, в которое он заходит, удерживая двумя руками пистолет, напоминает отрытую рану на теле города: обшарпанные стены, на которых давно выцвела краска, трещины на полотке, разбитые окна, больше напоминающие глазницы давно умершего человека. Ощущается, что что-то идёт не так. От кого-то избавляются, кого-то не спасают. И это будто бы одни и те же люди. Федя прислушивается к голосам и выстрелам в стороне. И пытается выцепить в шуме знакомый голос стажёра. Какой же неопытный щенок, но почему-то не оставил следов. Федя чувствует свою ответственность, и не может оставить всё, как есть. Для Хмуровой люди не мешки с костями, а просто имена, вписанные в график дежурств. Она даже не заметит, если потеряет новые лица, поскольку ценит только старые — те, которые давно привыкли к ней и к которым привыкла она. Юра объяснял это властью. Юра сказал, что она не любит излишне свободных. А всё новое требует пространства и изменений. Хмурова это ненавидит. — А меня спасает только то, что я хорошо выполняю работу, — сказал тогда Юра. — И не задаю вопросы. Ещё один выстрел. Похлеще уточнения, зачем Елена Александровна даёт ему второй шанс. Под ногами скрипучий пол. Каждый его шаг напоминает, что это место раннее было живым, что в этом месте дверные петли смазывали силиконовой смазкой от коррозии, пробегали дети, проходили взрослые, оставались старики. Теперь же в каждой тени скрывается ловушка — либо звук, либо человек. Либо воспоминание. Хуже, когда всё сразу. Федя шагает вперёд, перекрывая дыханием сердечный ритм. Он проверяет открытые комнаты на наличие заложников. По пальцам одной руки он может пересчитать количество найденных тел. — Искать, — кто-то отдаёт приказ в другой части коридора. И прежде, чем выйти к нему навстречу, человек, состоящий только из голоса, продолжает свою мысль, — он точно здесь, если менты здесь. Они залегли. Выбираться будем с чёрного хода. Всё сжечь, говорит голос. Федя ждёт, чтобы увидеть лицо. Ему кажется, что ничего нового он не увидит. За то время, что он провёл среди группировок, он запомнил много людей. Некоторых из них ему удалось посадить. Некоторые из них больше не увидят свет стараниями Грома. Так странно вспоминать о нём и вдруг ощущать на себе руки. Чья-то ладонь зажимает ему рот, пока утягивает в сторону лестничного пролёта. В месте, где легко упасть вниз, его прижимают к стене и говорят «тш». Вместо приветствия звучит: — Решил стать копом в стиле 80-х? — усмешка Кости (живого и настоящего) кажется инородной. Как человек, обещавший его убить, он выглядит излишне дружелюбно. Даже руку с его рта убирает и осматривает его с интересом, словно находится на выставке в музее. А теперь, дамы и господа, главный экспонат, выбросивший из ванной комнаты бритву. Ничего интереснее за день вы больше не увидите, только грёбанные изменения на лице. — Или так торопился поймать пулю, что забыл побриться? — Костя приподнимает бровь. И да — он всё ещё не говорит «привет» или «прости». Всё это только остаётся на теле шрамом. Он сейчас и ноет, пока Федя ищет подходящие слова. — Там твои люди? — Федя кивает в сторону удаляющихся голосов. — Нет, моих ты уже видел, — Костя имеет в виду мёртвые тела, разбросанные по комнатам. — По большей части. А с тобой что? Федя стискивает зубы, внутри будто бы поджигают фитиль: он готов разорваться от переполняющих эмоций, во главе которых стоит только боль. Глубокая, живая, и её не зашить, как рану на теле. Федя не может забыть, как однажды доверился врагу. Костя не может забыть, что однажды просто доверился. Это было ошибкой с самого начала. Даже сейчас. Костя должен спасать своих людей, а не сжимать чужое плечо в попытке остановить столкновение между долгом и пулей. — Не стой на пути, — произносит Федя, но без должного энтузиазма. — Не могу, — Костя качает головой. Во взгляде мелькает что-то такое, что не удаётся проигнорировать. Это что-то похоже на сожаление. Что Костя здесь забыл? Его люди стреляют в других людей. Что Костя здесь делает? Его люди ждут приказов. Костя не даёт Феде отлипнуть от стены. Он ухмыляется: — Ты же знаешь, что я не могу позволить тебе здесь умереть, — он говорит об этом так, словно Федя действительно должен знать о чём-то подобном заочно. — Тем более в таком виде. Ты зачем усы отрастил? Запах металла, а он говорит о его лице. Запах бензина. Запах разгорающегося огня. А он говорит об изменениях в его внешности. О такой незначительной детали, которая никого не должна волновать: будто сам Костя за всё время работы вместе смотрел на него ежедневно. Если что, то он не смотрел. Бывало, что взгляд не отводил, но потом мог не видеть его в упор. Федя не успевает уловить до конца происходящее в коридоре. Падающие гильзы оказываются быстрее его мыслей. Костя берёт его за руку и тянет вниз. Из всего, что произносится вслух, Федя улавливает только три слова: «тебе не идёт». Костя говорит, что нужно избавиться… и с его видом так и тянет спросить «от кого», но Костя всё взгляд опускает ему на губы и качает разочарованно головой. — Что же вы, Фёдор Иваныч, в зеркало не смотрелись пару месяцев? Федя смотрел. Неважно, кого он там видел, но ему морально было легче замечать в себе изменения. Через детали собирать свой новый образ, который его ни в коем случае не подведёт. Здание внезапно начинает скрипеть, что-то над их головами обещает разрушиться, но они выбегают на улицу и небо, в отличие от крыши, никуда не падает. Мир снова становится реальным. Костя отступает на шаг и отряхивает руки, словно он Федю вытащил из грязи. Если так смотреть, то в Косте нет изменений. Правда, взгляд… оживший. Федя пытается осознать, что чувствует в настоящий момент, но ненависть и благодарность смешиваются в то, что ещё не имеет названия. А сколько же противоречивых чувств вписано в словари. Федя ощущал не весь спектр жизни на себе, но большую его часть. А Костя будто бы изначально был прожжён эмоциями и… Федя не знает, Федя не уверен, что этот психопат хоть что-то может ощущать по-настоящему. — Арестовывать меня будешь? — ухмыляется Костя. Кажется, что он и руки готов протянуть. Не зря же их отряхнул. Приготовился, чёрт возьми. — Что ты тут делал? — То же, что и ты, — Костя выглядит совсем немного раздражённым. — Был в ловушке. — В чьей? Костя жмёт плечами. Это то, о чём он не любит говорить, потому что не любит признаваться в своих ошибках. А тут не просто оступился или невольно наступил на грабли — тут намного хуже. Как заранее вырытая могила размером от поверхности почвы до погребенных не менее двух метров. Момент — лишь временное затишье, пока Костя обдумывает ответ. Внутри он уже осознает, что потерял что-то важное, что-то, что ему уже не вернуть. Это уважение. Это власть. Это люди. Это репутация. Это влияние. И всё из-за человека, стоящего перед ним. Стоит ли теперь говорить, что во всём виноват именно он? Он, из-за которого Костя потерял своё лицо в глазах других группировок: за всю историю человечества не было такого, чтобы один человек в лице бандита спас другого человека, в лице полицейского под прикрытием. И что ему теперь делать? Кричать там, где его всё равно не поймут. Федя мог бы порадоваться, что своё влияние Костя упустил. Что все эти месяцы пытался не дать распасться своему маленькому мирку, но районы под его контролем раскалывались. Их прибирали к рукам другие группировки. И все, кому Костя перешёл дорогу, учуяли свежую кровь на его руках. Костя хочет снова их вытереть об себя. Федю он на самом деле не винит. А вот на себя злится, ведь повёлся — пришёл туда, где точно ожидал увидеть «элиту». Пришёл туда, где точно знал, что застанет Федю. Хотел одним выстрелом сразу двух зайцев, и едва ли подбил хоть одного. Федя-то жив, но живо ли то, что осталось не раненным у него внутри? На шов бы его взглянуть. Дотронутся пальцами до заживающего «надеюсь, больше не встретимся» в виде небольшого шрама внизу живота. Гипертрофическая улыбка на его коже после ножа. Это даже красиво, если бы не здание в огне, безумный взгляд и полная разруха вокруг. — Со мной идёшь, — не спрашивает Костя, сразу утверждает, — расскажу тебе. Всё, что знаю, расскажу. Он подкупает своей правдой, а Федя ещё мешкается (не видит, какой это подарок судьбы). — У меня там… — начинает он. — Мёртв уже твой стажёр, — прерывает Костя. И это звучит как самая хлёсткая пощёчина, после которой сложно даже голову в сторону повернуть. — И мы будем мертвы, если задержимся тут. Где-то в исчезающем здании остаётся человек, и на самом деле Федя не знает, жив он или нет. Он не знает, что с ним стало, как только связь оказалась потеряна. Снова от его основы отрывают кусок и вместо него вшивают вину. Крепкими нитками через косые швы. — Мы в одной лодке, — разводит руками Костя. — Мы. Не. В одной. Лодке, — Федя чеканит слова, как отбивают пальцы ритм по столу, когда мысли заходят в тупик и мечутся в черепной коробке. Юра бы точно знал, что необходимо сделать. Это всё звучит, как ложь. Костя щурится, подходит к нему ближе и так тихо, едко спрашивает: — Правда? Тогда… где же мы? Феде будто бы распарывают шрам. По ощущениям — лезвие снова достают из тела. Костя хмыкает на затянувшуюся тишину и снова повторяет: — Идём. Нужно ещё избавиться от этого ужаса на твоём лице. Федя ощущает прилив недовольства, но сейчас он за него благодарен — это чувство приятнее страха, ужаса, растерянности и печали. Спасение приходит оттуда, откуда меньше всего его ожидаешь. Спасение. Только вот мало кому оно действительно нужно. Никто не хочет разгребать собственное дерьмо, ведь что останется, если всё будет всегда в порядке? Только грёбанная неизвестность. У Кости оказывается машина. Совсем не та, к которой он успел привыкнуть. Федя хочет коснуться руля, просто чтобы ощутить какой-то контроль, но Костя не даёт ему возможности даже узнать, куда они едут. Он молчит почти весь путь. Так сказать, запоминает вопросы от Феди. Может, в своей голове он пытается придумать цельную историю. Федя хочет услышать то, что удовлетворит его любопытство. Но Костя выбирает холодную правду. Это удивляет? Нисколько. — От тебя хотели избавиться, это ясно, как день, — в голосе Кости нет ни угрозы, ни сочувствия, только констатация факта. — Отправили в ловушку, зная, что она сработает. — Откуда ты знаешь? — Мы в одной лодке, — напоминает Костя. — Это было и для меня ловушкой. Кто-то точно знал, что я появляюсь, если речь зайдёт о тебе. Федя хмыкает: не верит. Если всё так просто, то почему тяжело на сердце. В этом всём столько подводных камней, словно они идут по брусчатке, а не вдоль берега. Как хорошо было бы закрыть глаза и представить волны, доходящие до щиколоток. Он ступает вглубь, дальше, доходит до колен. Подводные камни. Гладь. Это больно, даже если только находится в его голове. Он хочет знать больше, но Костя не говорит, почему ловушка работает. Почему капкан, который должен захлопнуться на ноге глупого животного, захлопывается на таком умном представителе Homo sapiens. — На твоём месте я бы вообще не высовывался, — Федя отвечает спокойно, даже равнодушно, хотя внутри у него всё дрожит. Костя со смешком замечает, что он, уважаемый Фёдор Иваныч, не на его месте. — Ты бы не оказался в такой ситуации. Ты другой человек. Тебе слишком противно в моём мире, — Костя смотрит на дорогу, как же хорошо, что он смотрит именно вперёд, а не на Федю. — И ты не хочешь признавать, что приживаешься в нём. Тебе кажется, что ты не справляешься, но ты на самом деле хорошо держишься. Ты ограничен правилами, и всё равно хорошо балансируешь. — Не похоже на комплимент, — хмыкает Федя. — А я и не пытаюсь к тебе подмазаться. Ты присматривался ко мне, изучал меня, втёрся ко мне в доверие, но я ведь в ответ тоже тебя изучал. И тоже высмотрел много интересного. Да, наверное, они и правда друг друга знают. Федя стискивает зубы, потому что не готов признать, что у них было что-то сродни дружбы. Такая симпатия, после которой по пьяни просыпаешься в одной постели. Не хочется вспоминать, что был на самом деле диван. Если смотреть украдкой, то можно уловить отражение себя — Костя выглядит потерянным, как и Федя, он выглядит как человек, который сбился с пути и невольно застрял в ловушке собственных решений. Опрометчивых, рискованных, глупых, таких наивных, сентиментальных решений. Федя стискивает кулаки. Дорога неумолимо приближает их к новым бетонным стенам. К новым лестничным пролётам. К двери, за которой скрывается… на удивление простая квартира. Костя впускает его в своё новое жильё спустя двадцать три минуты и сорок шесть секунд после заведённого двигателя в машине. Федя смотрит на зашторенное окно, на старенький диван (почему-то этот человек напротив не признаёт кровати и человеческие спальни), на потёртый журнальный столик, на шахматную доску на нём. Это всё какие-то долгие человеческие игры. Одна манипуляция на другой. Федя опускается на диван и вспоминает, как стажёр, полный надежд и амбиций, смотрел на него с восхищением, жадно впитывая его слова. А теперь? Теперь Федя сидит перед человеком, который когда-то был его антиподом, и всё, что вместе они могут сделать — так это смотреть со стороны, как рушится мир вокруг. Костя опускается рядом, вздыхает и, наконец, снова с ним говорит: — Надеюсь, ты оставил позади веру в то, что можешь спасти кого-то. Костя имеет в виду, что никакой надежды нет. На него сейчас страшно посмотреть: вдруг он окажется прав. Когда сердце сжимается — это верный признак, что пора бежать. Под неровный ритм — левой и правой, левой и правой. Вниз и вниз. Подальше от мест, в которых можно потерять себя. Подальше от людей, в которых можно заблудиться. Костя поднимается на ноги так резко, что Федя дёргается. Хочет взяться за оружие, но его нет. Костя делает вид, что не замечает жест с рукой на бедре. — Я наберу тебе горячую ванну, — отчитывается Гром. Ухмылка снова играет на его лице. — А то ты, вон, испачкался уже. В копоти весь, особенно под носом. Нужно избавляться, напоминает Костя. От этого ужаса. От настоящего к прошлому. От изменений, которые совсем не меняют суть. Фёдор Иваныч просто любит обманывать себя. Костя довольно мягко напоминает ему о том, кто он, чёрт возьми, такой. Это кажется нереальным сном. Федя должен мчать в участок, должен поднимать на уши весь отдел. Их подставили, у них потери. Найден Константин Гром. Найдены тела. Стажёр пропал (убит, напоминает себе Федя, скорее всего, убит), но надо искать: зацепки, улики, ловушки, знаки, подсказки. Нужен Юра — он хорошо справляется с тем, чтобы не поддаваться панике. Костя включает воду, и Федя слышит, как за этим звуком скрывается забота. Она выглядывает будто бы из-за угла. И Федя всматривается, но не может точно понять, что видит. Просто Костя стягивает с себя вещи, пока не остаётся только в белой майке и чёрных штанах. — Мыться будешь в одежде? — Костя хмыкает, ведь Федя совершенно не шевелится. — Крайне непрактично. Федя чувствует, что теряет какую-то часть себя — и это только от одного жеста в его сторону. Костя подзывает к себе, и на негнущихся ногах он преодолевает расстояние, которое можно было бы назвать безопасным. От точки Б в точку О. Замирает, смотря в глаза. — Не доверяешь мне? Не вееееришь, — Костя щурится. Он не тянет руки к его одежде, но почему-то ощущение, что тело всё равно обнажается. Федя хмыкает: он ведь не собирался идти в душ, а уж тем более не собирался погружаться в горячую ванну (разве что с головой и с помощью настойчивых рук, пытающихся утопить его через силу). Федя вспоминает то, что никогда не ощущал: невозможность сделать вдох, полные лёгкие воды. А потом тишину, спокойствие и смерть. В реальность возвращает Костя, за плечи уводящий его к ванне. — Истинно говорю вам, Фёдор Иваныч, мытари и блудницы впереди вас идут в Царство Божие. Федя не знает, что ответить, он только чувствует, как ненависть и привязанность снова переплетаются внутри. Эти два чувства никак не могут расстаться. Руки непослушные, но всё же стягивают одежду. А ведь Федя и не заметил мелкие капли крови на рубашке, не заметил пыль, осевшую на его коже. Не заметил, как Костя куда-то ушёл, а потом вернулся со стулом. Никакого стеснения — это факт. Федя опускается в воду, как в крепкие объятия и закрывает глаза. Он слышит, как Гром ногой подталкивает стул ещё ближе. Стоит открыть глаза — и всё оказывается на виду. — Что ты задумал? — Федя приподнимает бровь. — Хочу проверить, насколько ты мне доверяешь, — Костя хмыкает, ещё громче издаёт «мгм», когда Федя отвечает прямо, что вообще не доверяет. Он и себе-то не особо верит. Просто знает, что единственное, что сейчас он может сделать — это отпустить себя. Потерять контроль. В этом его работа — иногда ошибаться и жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. — Тебе в любом случае придётся, — Костя достаёт из кармана бритву с открытым лезвием, достаёт её, как достают оружие. Впрочем, всё в его руках выглядит опасным. Острое, мелкое, большое, легкой — неважно. Он и воздушным шариком убьёт, если захочет. А тут бритва. Федя сглатывает, когда острое лезвие насухую прижимается к его щеке. — Ты когда-нибудь задумывался, что значит любовь в понимании психопатов? — Костя бритву от щеки отрывает. Одним легким движением он лезвие складывает в ручку и говорит: — повернись лицом. Федя медленно голову к нему поворачивает. Бровь приподнимает. Что уж он и знает про психопатов, так это то, что при них нельзя показывать страх. Они на открытую рану будут рычать и скалится. Чувствуют, звери, кровь. На Феде сейчас живая рана. Сам он — цельная картина. Он повторяет про себя: только вдох и выдох. Костя его не тронет, потому что если бы хотел, то убил бы его тогда. — Знаешь, как психопаты любят? — уточняет вопрос. — Ты читал о них? — Только о том, что они не способны на настоящие чувства. Не думаю, что они сами знают, что такое любить. — В их мире можно только обожествлять, — Костя рукой тянется к полке. Пена для бритья даёт Феде шанс на то, что горло ему вспарывать не будут. — Создавать целый культ вокруг одного человека. Идеализировать его, даже если он ничего не понимает и не откидывает голову на бортик ванны самостоятельно. Костя садится совсем близко. Его пальцы обхватывают Федю за щеки, чтобы запрокинуть голову, устроить её с удобством для себя. Плотная пена щедрым слоем оказывается пальцами нанесена на кожу. Костя говорит, что это всё потребность. — Никакой любви, но им нужно, чтобы их обожали в ответ. Психопаты часто страдают от нарциссизма. И несмотря на это, они могут быть внимательными. Могут очаровывать собой, — Костя вытирает руки от пены полотенцем. — Но это всего лишь маска. — А за ней?.. — Ничего, — жмёт плечами Костя. Будто целое ничего размером с бескрайний космос его не волнует и не касается. Это же ничего. Оно не трогает. Оно не возмущает. Ни. Че. Го. — Ты не психопат, — хмыкает Федя. — И я не думаю, что ты хоть кого-то способен обожествлять. — Почему нет? — Костя приподнимает бровь. — Мой атеизм не мешает мне понимать концепцию божественного. — Ты видишь в людях недостатки, — Федя замолкает, когда снова видит открытое лезвие. Костя подносит его к щеке. Так обычно подносят стакан воды к пересохшим губам. Акт милосердия. Вот, что это значит для Кости. Лезвие скользит по щеке, каким-то чудом, не оставляя за собой красную линию. — Я их ненавижу, — в этом шёпоте звучит чистая ярость. Годами подавляемый гнев. Он выходит из Кости с присвистом — с тем воздухом, что он медленно выпускает из лёгких. — Людей или их недостатки? Костя дёргает уголком губ в ответ на уточнение: он достаточно расслаблен, чтобы не думать о таких деталях. А Федя думает, а его напряженное тело, пусть и не лопается, как струна, но всё равно выдаёт реакции — сердце бьётся в два раза быстрее необходимого, губы пересыхают. Пальцы сжимаются на узком бортике ванны. Костя делает вид, что ничего не замечает. Его по истине волнует только опасная бритва в руке. Он ощущает себя художником, он ощущает себя творцом, и он готов создавать шедевры прошлого на холсте из кожи и нервов. И он для себя признаёт, что испытывает нездоровый восторг, когда наклоняется ближе, когда ведёт от щеки до шеи, снимая щетину, запреты и осторожность. Шёпотом Костя интересуется: — Как ты себя чувствуешь, когда я провожу лезвием по твоей коже? Федя готов соврать, что всё в полном порядке. Что он не сглатывает и что костяшки его пальцев ни разу не белеют от напряжения. Всё холодное, кроме дыхания. Всё неважное, кроме остроты. Никого нет, кроме Грома. — По-настоящему можно понять человека только тогда, когда он напуган, — Костя всё ещё улыбается, но только уголком губ, на пятьдесят процентов, на одну вторую, на ноль-пять от единицы. — Ты знаешь, что это мой опыт. Ты знаешь, как я использую людей. Психопаты не понимают, что такое настоящая любовь. Костя говорит это ему, потому что знает, что Федя слушает и понимает. Впитывает в себя его шёпот и ждёт, когда лезвие полоснёт по шее. Он будет резать и вдоль, и поперёк. Заденет его внутренние и наружные яремные вены. Общие сонные артерии. Он будет врезаться глубоко. Он повредит ему стерноклеидомастоидную мышцу — и это повлияет на движение головы. Федя представляет это — и стискивает зубы, но не от боли, а от страха. Ведь он знает, что в этом разговоре ставки высоки. На кону трахея, лимфатические узлы и пищевод. Костя не отрывает своего взгляда от бритвы, когда отстраняет её от шеи и вытирает с лезвия пену. Он снова начинает движение с щеки — вниз по росту волос. — Я использовал тебя, и могу сделать это снова, — дыхание смешивается, Костя старательно выдерживает диапазон в 30-45 градусов по отношению к коже. Он старательно выдерживает безопасное расстояние между ним и собой, чтобы снова не ранить (себя, его, повторно выстроенный мир). — И ты можешь. Но если это сделаю я — я буду жесток. Если сделаешь ты, то поступишь правильно. Где начинаются эти моральные ориентиры, по которым выносят вердикт. Костя довольно искренне убеждён, что любое действие Феди — это благо. Что он, в какой бы ненависти не варился, всё равно выберет сторону закона, людей и этики. Он держится отстранённо, молчаливо, и дело не только в опасной бритве. Косте так хочется его подтолкнуть, хочется помочь ему избавиться от всего, что мешает ему быть собой. Тем собой, который не ограничен правилами. Костя хочет забрать его с собой, а Федя хочет забрать у него свободу. Скорее всего, в своих мыслях он уже продумывает план. Лезвие снова касается лица, оставляет после себя чистый след. Костя помогает второй рукой, натягивая кожу. Большим пальцем он гладит места, где не остаётся пены. Слишком техничные движения для человека, который постоянно ходит с щетиной. Холодное и блестящее лезвие — совсем как живое — отражает тусклый свет лампы. Это завораживает. Напоминает вытянутый кошачий зрачок. Костя заглядывает в него. Костя вырезает из мрамора нечто прекрасное. Смотрит — а Федя, затаив дыхание, доверчиво в его руках чего-то ждёт. Хотя знает ведь, что у Кости рука не поднимется полоснуть по-настоящему. Знает же? Для Кости это так очевидно, что даже не возникает мысли произнести «не бойся». С Костей сейчас намного безопаснее, чем в участке, чем с его продажными коллегами, борцами за справедливость, собаками, романтиками и трусами. Костя вытирает с лезвия пену. Снова. Федя выдыхает с облегчением и краем глаза замечает, как Костя качает головой. — Как я могу тобой воспользоваться? — Федя хмурится, ему даже интересно, что такого он может увидеть в Косте. Какие возможности скрываются за его нездоровой привязанностью. Гром смеётся. — Если не можешь придумать, то ты можешь меня попросить. — О чём? — О помощи, Федь. Ты в тупике, ты у меня, идеальное время, чтобы сказать «пожалуйста», — Гром лезвием подзывает поближе, как пальцем манит придвинуться. Федя подставляет вторую щеку. У него чистая кожа, но Грому явно нравится продолжать. Каждое движение — как поцелуй. Только вот эта «ласка» может оставить на нём глубокий шрам. Костя становится серьёзным. Он чувствует, как под пальцами пульсирую мышцы — скуловые, жевательные, все эти группы, которые создают эмоции и выражения на его лице. — Никогда никого не ставил на пьедестал, — произносит Костя, пока его рука ведёт лезвием по линии челюсти. Может, думает он, самое время это исправить. — На риск шёл, но чтобы ради кого-то, — Костя хмыкает, качает головой, будто ощущает глубокое разочарование. Забавно, что это чувство направлено к самому себе. — Нет. Слова резонируют с пульсом в груди, этот удар приходится на совесть. Федя поджимает губы. Костя говорит тогда, когда он не может ему ответить. Специально или нет, но это происходит уже не в первый раз. Открывать страшно. Костя не смотрит ему в глаза. Сейчас проще всего разглядеть в нём человека. Способен ли он любить? Федя не знает. И ему вовсе не нужно задаваться этими вопросами, потому что возможность стать кем-то другим он потерял, а вернуться к себе больше не мог. На структурном уровне, на эндогенных повреждениях ДНК. Он как мутант внутри привычного тела: чувствует, что ему неуютно, а выбраться не может. — Кость, — зовёт тихо Федя. — М? — Гром поднимает на него взгляд. — Хватит тянуть. Время неумолимое. Это ритуал. Это очищение. Это момент. Костя лезвием скользит по верхней губе. Это точка в разговоре. Долгий акт насилия и короткая вспышка любви. Всё одновременно. Сложно не ощущать себя хирургом, вырезающим лишнее, когда бритва сжата в пальцах, которые никогда не дрожат. У Феди снова подскакивает пульс, словно его жизнь висит на волоске. Всё подходит к концу, а он всё ещё не знает, что выберет после — жизнь или смерть, свободу или плен. Но он знает одно: всё это имеет значение, пока они находятся рядом. Когда-нибудь в будущем — будет это через час, через день или через пару лет — оказавшись перед зеркалом, он вспомнит, почему больше не пытается поверх кожи нарастить защиту, почему он с помощью естественных процессов не пытается оказаться под новой маской. Каким бы человеком он не стал, он точно будет собой. Потерянным, заблудшим, но собой. Это целая единица. Просто он ещё не до конца себя просчитал. Не до конца осознал, что любит и ценит сам. Почему-то люди уверены, что хорошо себя знают. А потом, оказавшись на дне, удивляются, что способны на мерзости, хотя были когда-то хорошими людьми. События происходят — люди реагируют. Такие простые вещи оставляют позади столько споров. А Костя оставляет за собой право говорить. — Расслабьтесь, Фёдор Иваныч, уже почти всё, — лёгкая улыбка, а в голосе смех. Постепенно отпускает напряжение. С каждым движением кожа реагирует на прикосновения. Она становится гладкой, уязвимой, словно тонкая бумага, и от Кости требуется ужасная осторожность, чтобы на оставить порез. Федя воображает глубокую рану, а Костя опасается даже микротрещин, потому что знает, что под кожей скрываются не только мышцы, но и нервы, которые могут взорваться от боли (или удовольствия, если бы только Федя признал, что его заводит, когда кто-то обещает его вспороть). Кровь бьётся в висках, пульсирует чувствами, готовясь вырваться наружу вместе с остатками жизни. Костя проходится для верности ещё несколько раз лезвием под носом, очищает его сухим полотенцем и вертит перед лицом. На шее холодный металл оставляет ощущение откровения — холодную полосу, за которой последует тепло при неверном нажатии. — Вот теперь я тебя узнаю, — Костя улыбается. Держит лезвие у горла и наслаждается властью, которой всё равно не сможет воспользоваться. — Хочешь на себя посмотреть? Федя хочет ответить, но вместо этого лишь едва мотает головой. Это его не спасает, но по ощущениям — да. Ему становится легче. Он смотрит Косте в глаза. На чужом лице столько следов, которые могли бы поведать ему о том мире, в котором он жил. Своя история в каждом шраме. Феде бы провести рукой и изучить, но пока Косте важнее трогать и запоминать прошлое. Такое лицо он уже видел. Новое не смог принять. Словно Феде стоит задержаться в обмане — за тем имиджем, который у него был, когда он притворялся его союзником. Шею Костя гладит не пальцами, а бритвой. Он немного раздражает его кожу, но Федя не торопит, не пытается уйти от «ласки», которая, если быть честным, немного его пугает. И очень сильно держит в приятном напряжении. Костя чего-то ждёт, но по его взгляду ответ не находится. Задумчиво он переводит взгляд с глаз на лезвие, поднимает его на губы. Рука останавливается на месте, прижатая к кадыку. — Мне нравится, когда замирает время, — Костя хмыкает. Этот мир слишком быстрый, и это такая роскошь, если что-то можно поставить на стоп. Пусть даже это человек, который перестаёт сглатывать, дышать и говорить. Как проснувшись, Костя резко закрывает бритву, отбрасывает её в сторону и кивает на зеркало на стене. — Можешь полюбоваться собой. — Потом, — Федя начинает медленно дышать. Голос его оказывается хриплым. — Хорошо провёл время? Тебе нравится, когда тебя боятся. — Ага, — Костя ухмыляется нагло. — А всё остальное я ненавижу. — Да, точно, это ты уже говорил. Ненавидишь недостатки, — или людей, но Федя уверен, что прав. Дело в процессах, а не в конкретных личностях. То, как всё выстроено. Федя может на дне чужого зрачка разглядеть эту злобу на мир. — Но ты это ненавидишь, потому что так проще оправдывать себя. В неидеальном мире совсем не нужно пытаться быть лучше. Достаточно просто найти себе безопасную нишу. — Много ли безопасности в перестрелках? А в падении? Костя точно помнит, что приземление было болезненным. Его придавило этими обломками районов, которые когда-то подчинялись ему. Федя ещё даже не знает, сколько всего он потерял. Если бы он был не выдумкой, если бы продержался подольше, если бы случай свёл их иначе, Федя бы узнал о надгробном камне на смоленском кладбище, о том, что всё началось с перестрелок у школ. Косте бы хотелось с кем-нибудь поделиться всей историей. Но пока он может только задавать вопросы и прощупывать почву снова. И снова. И снова. Федя говорит: — Я говорю про безопасность для твоего мира. Не для тела, а для головы, — Федя достаточно смел, чтобы влажными пальцами постучать Косте по лбу. — Про установки вот тут. — Учишь меня жизни? — в улыбке Кости сквозит что-то зловещее. Федя убирает руку. Этот разговор только один шаг — не больше. Хотя по ощущениям он будто бы пробежал марафон. — Нет. Просто рассуждаю. Ты же начал эти разговоры. — Без лезвия на горле ты смелее. А как себя оправдываешь за то, что не отталкиваешь меня? — Костя щурится. Ждёт оправданий, но Федя пожимает плечами. Если бы он только знал те ответы, которые не будут тянуть внутри. Костя проникают глубже — в подслои стратума, задерживается в гиподерме — для изоляции и защиты. Потом лезет глубже, буквально физически раздвигает его рёбра. Добавляет ему к сердцу 21 грамм. Поэтому тяжело дышать. Поэтому руки с трудом сгибаются. Федя ополаскивает лицо от остатков пены. — Мне не нужно тебя отталкивать, — говорит тон. — Ты не особо-то и близко находишься. — Правда? — Костя наклоняется к нему ниже. Теперь его дыхание ощутимо. Он кладёт руку Феде на шею, ждёт, когда их взгляды пересекутся. — А так? Федя едва поворачивает к нему голову. Не дёргается, не пытается схватиться за руку. Можно подумать, что он смирился и отчаялся, но нет, он просто выжидает. Костя отлично уловил его тактику минимальных действий. Он анализирует, оценивает, а только потом… Костя не даёт этому произойти. Он пальцем давит на кадык. Федя смотрит с вызовом. А это именно то, что Костя любит до скрипа в зубах. — Мне нужно приставлять к твоей голове пушку или нож, чтобы тебе было легче поддаваться? Вот твоё оправдание. Твоя безопасная ниша, — Костя наклоняется к его губам, ведёт по ним языком. Переходит на влажную щеку. Гладко. Красиво. — Мне взять лезвие, чтобы тебе было легче? Просто представь, говорит Костя, что я снова угрожаю. Тебе легче? Нож у сонной артерии. Нож у подключичной артерии. Нож у бедренной артерии. Такой большой выбор уязвимых мест. Можно представить любое. Костя руку спускает к ключицам. Его ладонь разминает мышцы. Он обводит грудь, напряжённый живот. Федя отводит колено, и вся ладонь легко опускается на его член. — Молодец, — хвалит Костя шёпотом прямо в губы. Федя ждёт, что его поцелуют, он хочет этого, но Костя меняет направление, прижимаясь открытым ртом к шее. Он кружит языком по чувствительной коже, прежде чем зубами вцепиться в стык его плеча. Больно. Остро. Как лезвием. На удивление, Феде хорошо от этого чувства. Он в тёплой воде. Рука кости создаёт небольшие волны, когда двигается по его ногам. Внутреннюю сторону обжигает жаром от крепкой хватки. Потом становится ненадолго спокойно. Тишь да гладь. Федя сам тянется к чужому лицу, сам пальцами обхватывает щеки, сам тянет к себе и сам целует. Он облизывает рот, каждый дюйм теплоты забирает себе. Поначалу влажно, потом уже мокро. Костя перенимает инициативу, чтобы с особой яростью выкрасть дыхание из лёгких. Его язык будто бы трахает рот. Да, вот это настоящий поцелуй. Именно так Гром и делает — впитывает, выхватывает, забирается сразу под кожу. Ему свести кого-то с ума — плёвое дело. Федя не может думать ни о чём, кроме его руки. Пока он ещё может помнить, он шепчет между поцелуями: — Тебя никто не мог найти. — Плохо пытались, — Костя доволен собой. Ему только жаль, что Федя не гнался по его следам. — Но это хорошо для них. Остались в живых. Феде подмывает спросить, стал бы Костя в него стрелять. Вот окажись они на пороге одного дома без приглашения. Гром дышит ему в губы. Их языки встречаются время от времени. Костя дразнит, а Федя пока не начинает требовать настойчиво ещё один поцелуй. — Я чуть не потерял из-за тебя работу. Велика была бы беда, конечно… Костя хмыкает: правда? Вот новость. Пальцы крепко обхватывают основание члена. Он массирует его, в голове фиксируя каждую выступающую вену, каждую честную реакцию. И он не говорит о том, что сам он — в отличие от Феди — потерял всё, что у него было, без частицы «не». Никаких полумер и «чуть». Ради одного человека он рискнул своим лицом и авторитетом. И люди ещё удивляются, почему никто не выбирает любовь. Федя выдыхает шумно сквозь стиснутые зубы задержавшийся в груди воздух. Костя ловит его губами, и получает вскоре, как награду, тихий стон. Сместив руку, Костя исследует тело выше и ниже. Он чувствует, как в один момент тело Феди расслабляется, а уже в следующий снова начинает напрягаться. Костя задерживается в тех местах, где кожа особенно отзывчива на ласки — мало того, что распарена горячей водой, так ещё и не ожидает грубых подушечек пальцев, что будут растирать, разминать, гладить и надавливать. Это своего рода карта, по которой Костя прокладывает маршрут. Он оценивает не только тело, но и эмоции — пытается их прочитать, пока идёт по намеченному пути к исцелению. В чужих чертах он видит сигналы — как у сломанного светофора, когда без предупреждения цвета мелькают в рандомном порядке. — Так красиво, — делится Костя. Его руку поглощает вода. Всё под ней кажется немного искажённым, словно кто-то провёл мокрой рукой по картине. Костя ведёт так рукой по телу, по внутренней стороне бедра, и не то это вздрагивает Федя, не то это… просто вода. Разглядывая самого себя, Федя не думает о том, что это красиво. Он в целом не мыслит связанными предложениями, только образами, в которых сосредоточение идёт на другом человеке. На Косте. Как бы с ним заговорить, как бы высказать ту неясную мысль, что за всем хорошим скрывается всё плохое. И Федя опасается последствий не просто так. Одно дело придерживать за поясницу, всего один раз проследить пальцами изгиб позвоночника, совсем другое оценить силу плеч и уязвимость сердца, и прийти к выводу, что дозволено всё, к чему не хватит воли протестовать. Дыхание у Феди становится всё более поверхностным и быстрым. Костя разминает бедро, всё выше и выше, пока член не упирается ему в руку. Он обхватывает его сразу кулаком и задаёт ровный темп, за которым не различить жгучее желание прижаться ближе. Бортик ванны до боли упирается Косте в живот. Время и расстояние не стёрло остатки его памяти, он с уверенность в девяносто девять и девять десятых процента готов утверждать, что Федя любит неторопливый секс. Любит поцелуи в шею, относительную тишину, которая постепенно прерывается скрипом кровати, шлепками и лёгкими ударами. Костя может утверждать, что Федя любит грубо, когда эмоции находятся на таком пределе, что если их не выпустить, то по телу пойдут трещины. Костя может утверждать, что если он закроет глаза, то ничего не прекратится. Остальное Костя не может даже предполагать. Просто Федя — не он. И действительно умеет отключаться, а не делать вид, что мысли его не грызут. У Кости лезет наружу это болезненное желание напомнить, кто из них кто. Он поэтому стискивает зубы и ждёт, когда «отпустит». Федя — не он. Умеет расслабляться. И даже в горящем здании будет дышать через мокрую марлю, потому что знает как правильно, потому что наперёд продумывает ходы. Костя тоже продумывает, но он ещё и головой проламывает стены. Говорят, безвыходных ситуаций нет, но что это тогда сейчас? Как оценить развилку, в которой за его голову обещают приличную награду и полицейским, и бандам, а он, вместо того, чтобы прятать своё лицо и гнать машину подальше от шумного города, открывает дверь квартиры, о которой знают только самые близкие, ключом, выдаёт свои тайны, а потом дрочит под водой несостоявшейся жертве поножовщины. Федя мычит. Лицо у него краснеет, а Костя и рад. Он целует его шею, кусает, лижет. Между ними нет даже возможности идеального сценария. В какой-то степени Грома это даже возбуждает — все эти трудности, чужая загнанность, какой-то надлом внутри, когда смотришь в глаза и хочется извиниться. Даже если ни в чём не виноват. А Костя виноват — и сам знает. Но он скорее позволит небу рухнуть, чем прижмётся губами к уху и со всей искренности скажет «прости». Просто Феде изначально не стоило так приближаться. Федю что ли не предупреждали? Предупреждали. Так пусть теперь не делает вид, что оказался случайно не в то время и не в том месте. Он именно там, где нужно. Рука Кости именно там, где и должна быть. Он оттягивает яйца, ловит губами болезненный стон и возвращается к дрочке. Его движения набирают оборот — вода шумит, выплескивается через бортики крупными каплями на пол. Косте тоже прилетает. На штанах и майке мокрые пятна — то там, то тут. Он ухмыляется, когда Федя пытается толкнуться в плотно сжатый кулак. Ну еж нет. Нееет, Федь, не так просто. Гром кусает его губы и не без удивления левой рукой перехватывает его ладонь. Не даёт коснуться себя в ответ. — Сейчас только ты, — отрезает Костя. И он прекрасно чувствует, что его штаны натягиваются в районе паха. Федя видит его эрекцию. Забавно, что хочет «помочь», хочет коснуться. Видимо, не так уж и сильно его ненавидит. Или, опять же, просто достаточно расслабляется. — Думал обо мне? — Костя ухмыляется. На самом деле, ему интересно, скучал ли Федя так, как скучал он. Без маниакальной жажды поймать, а с чувством ностальгии. У них бывали приятные вечера за партией шахмат. — Довольно часто. — И что ты представлял? — Костя начинает улыбаться. Всплески воды звучат гораздо громче его дыхания. — Как лишаешь меня свободы? Не жизни точно. Ты ведь не такой. «Не такой». Но есть в Феде что-то иное, что заставляет таких, как Костя, безбожно западать. Эта правильность, это умение прислушиваться… эта ложь, понимаешь? — Ничего не представлял, — делится Федя. Запрещал себе представлять. Просто думал, каждую мысль ловил и бережно складывал в ящик, который предстояло запереть под ключ. В ситуациях пятьдесят на пятьдесят принято применять деэскалационные техники, но какой спокойный тон и ненасильственные методы могут быть, когда стоишь напротив человека без сердца? Феде интересно, как с пустотой внутри живётся Косте. Чем теперь он может её заполнить. Его интересует, какими напитками он приглушает боль. Какие бинты использует, чтобы остановить кровотечение. Носит ли он ещё с собой ножи. Любит ли он ухмыляться, прежде чем использовать форсированный мат для победы, когда играет не с ним? — Зачем же тогда думал? — Костя легко задевает губами мочку уха, пока его пальцы чуть крепче сжимаются под головкой. Судя по ощущениям, Федя так близок к тому, чтобы кончить. Всё так мокро. Так непривычно. Костя двигает рукой от гладкой головки до самого основания вниз, потом возвращается наверх, большим пальцем ласкает уздечку. Он повторяет эти движения после быстрой дрочки так вдумчиво, словно в запасе у них целые дни друг для друга. Косте бы, наверное, этого хотелось. Просто не думать ни о чём, кроме их несостоявшихся отношений. Может быть, даже завалиться вместе спать, сначала в обнимку, а потом друг на друге. Утро встретить не солнечными поцелуями, а реальными, такими реальными, чтобы ныло в груди. — Что это за вопрос? А вопрос самый простой. Обычный. Требует только внутреннего анализа. Или там, под кожей, есть только шестерёнки, который работают без его ведома. Феде легче всего сделать выдох и притвориться кем-то другим. Костя перед ним до обнажённого чист — как без кожи, только сукровица одна, смотри не задень. Рука тянется, чтобы коснуться. Нет, не члена и не напряжённого живота. Федя трогает под сердцем, там, где должен ощущаться пульс. Костя смотрит ему в глаза. Ждёт несколько секунд, а потом целует. Какие между ними могут быть вопросы? Костя скажет: я воткнул в тебя нож на небольшую глубину, не затрагивая основные органы и сосуды. Федя скажет: я знаю, я видел, я чувствовал, я там был. Вот и все разговоры. Может, и понятно, что Федя думал о нём, когда смотрел вниз, на шрам, напоминающий в изгибах улыбчивое привет. — Просто вопрос, — звучит ещё тише, и Костя ведёт носом за ушной раковиной. Дышит запахом тепла и дома. У Феди совсем не поменялся шампунь. Вот, что Костя чувствует и осознаёт о нём. Не всё, что он знал, было ложью. Не всё. У них не было времени узнать друг друга в новых ролях. Но Костя точно знает, что Федя любит поцелуи у основания шеи. Горячее дыхание ласкает кожу. Феде совсем непонятна природа этого экстаза, но его буквально потряхивает, когда Костя пытается прижиматься ближе (а ему мешает борт ванной), когда он покрывает влажную кожу мелкими поцелуями (а они будто тут же смываются водой). До оргазма Феде остаётся так мало. Он с жадностью надавливает на предплечье чужой руки, заставляя Костю снова ускориться. Как результат — новые капли на полу собираются в небольшие лужи. Гром препятствует ещё одной попытке его коснуться. И Федя, наконец, успокаивается, крепко зажмуривает глаза и… Костя не знает, как это описать. Он взгляд оторвать не может. В груди и ноет, и стучит, и скребёт от нежности, от тоски и желания расщепить эту эмаль, расплавить железо им под ноги. Свободную руку Костя кладёт Феде на затылок, чтобы он не бился им. Сжимает достаточно крепко, держит, держит, пока Федя кончает от его руки. Они оба расслабляются, когда становится ясно, что это всё. Дальше уже ничего не будет. Костя лимит своих поцелуев исчерпал, Федя отдал всю откровенность, которую мог. Они сидят ни с чем, но зато рядом друг с другом. Федя приводит дыхание в норму. — Почему не дал мне…, — Федя не задаёт вопрос полностью, Костя просто по-приятельски хлопает его по руке. Это стоп. Это сигнал к отступлению. Причина не в том, что Костя не хочет ощутить приятное давление чужой руки у себя в штанах. Причина не в том, что он против близости, когда всё так неудобно. Причина даже не в том, что он хотел подождать, чтобы потом оргазм был ярче. Причина в том, что… — Не сейчас. Просто хотел, чтобы ты знал, что я могу не только отбирать, — Костя может ещё отдавать, примерно всего себя. Может забываться, может думать о ком-то, кроме себя. Что он может не только через боль показывать чувства. Что он умеет и даже хочет видеть расслабленность и доверие. Костя просто хотел, чтобы Федя знал, что ножевое — это даже близко не апогей. Просто насилие как средство разрешения конфликтов, и уж не Феде удивляться такому. Костя вытирает влажные руки о свои штаны. Он поднимается на ноги, оставляя Федю на время одного, только успевая бросить напоследок неловкое «чистое полотенце висит у зеркала». Костя плотно закрывает дверь. Федя не думает о том, как ему сбежать. Он знает, что находится здесь добровольно. Но у него язык не поворачивается сказать «помоги мне». Да и кому теперь говорить? Он спускает воду, а после наспех принимает тёплый душ. Всё кажется грязным — не только вещи, не только его нутро, а весь мир в целом. Его поглощает фрустрация, пока он смотрит в зеркало. Отражение всё равно кажется чужим. Побритым он выглядит иначе, словно сбросил с себя не только груз, но и часть прошлого. Думал же как… думал же, что восстанавливается. Думал, что кровавой корочкой затягивает рану. А тут как кожу сняли. И вместе с тем оставили всё важное при нём. Костя стучит в дверь и молча ему бросает чистую одежду. Видно, что носили. Видно, что это костин свитер, костины штаны. Но это лучше запятнанного кровью костюма. К нему Федя больше не прикоснётся. Больно, когда предают. От таких, как Костя, это кажется закономерным, а от тех, кого считаешь «своими» — до дробящих костей невыносимо, и чаще всего от обессиленной злости. Но сейчас Феде не до этих чувств. Так странно. Он не знает, что будет делать дальше, но не испытывает никакого волнения. Может, потому что не думает, что остался один. В чужих вещах он как никогда ощущает себя — собой. Вспоминает о ноже, что не вернул под ребро. Может, ещё успеется. Может, он выйдет за дверь кем-то другим. Ведь иногда, чтобы найти себя, нужно потерять всё остальное. (Нет).