Вечное «привет» до самой смерти

Все, кому Костя бы мог позвонить, мертвы. Поэтому он молча наблюдает за тем, как Федя берёт в руки свой телефон. Он смотрит на то, как тот поджимает губы, пока слышит гудки и как хмурится, когда по ту сторону звучит заедающее «что-то с-случилось, брат?» — Случилось, — говорит Федя. Он имеет в виду, что с ним приключилась целая жизнь и, если так судить, ему больше и не надо. Какое бы такое заявление подать, чтобы попросить пощады. Юра будто бы что-то делает. У него посуда гремит, и Федя так ярко представляет, как он прижимает телефон к своему уху плечом. Как он всё роняет из рук. Как он волнуется. Феде кажется, что ему есть из-за чего переживать. Это слово начинается на «п», но заканчивается всегда на «как ты мог так поступить». Феде не хочется его судить, потому что Юра единственный человек, который его не оценивал: когда было нужно, он просто слушал. И когда было нужно, делился секретами. Один из них звучал: «наши чувства к кому-то не делают нас плохими, куда хуже совсем ничего не чувствовать». Ведь с зияющей дырой в груди меньше всего люди думают об эмпатии. Отзеркалить можно что-то чем-то, а пустота не отражает в мир ничего. Уж Федя видел взгляд Кости, когда тот смывал со своих рук кровь. Человек, сидящий теперь рядом с ним, едва ли похож на того человека из прошлого. И Федя больше не у него в подчинении, но прислушивается, когда Гром выражает интересную мысль. Словом, случилось это в порядке довольно банальном: Федя толкнул дверь, дошёл до дивана, и Костя заговорил о том, что они угодили в такую дурацкую ловушку. — Теряю хватку, — пожаловался Костя. — Я знал, что это просто попытка меня выманить, но не придумал ничего лучше, как повестись. Новая банда знала, что будет полиция. Она даже знала, на каких позициях будет расставлена подмога. — Кто-то знал о тебе, обо мне, и всё подготовил, — Костя хмыкнул. — Дело не в новых людях. А в том, кто дал им информацию. Слить могли только изнутри. Я думаю, что изначально, вся твоя операция нужна была для того, чтобы провалиться. Как забавно Феде было осознавать, что не было никакого второго шанса. Смерть, если что, тоже не даёт вторых шансов. Выжившие лишь те, кого и не планировали забирать на тот свет. Так глупо радоваться маленьким победам. — Ты хочешь сказать, что в отделе есть крыса? — Крупная. Кто-то на большом счету, кто-то, кто мог передать абсолютно всю информацию. Кто-то, кто понимал, на что мы оба поведёмся. Костя спросил, есть ли у Феди мысли о том, кто это мог был. Кто осознавал все слабости, кто мог получить выгоду, кто вхож в любые двери. Почему-то Федя подумал только про Юру. Почему-то Костя не стал его останавливать. Так и остались сидеть и смотреть на что угодно, только не друг на друга. Федя возвращается не только мыслями, но и всем существом к телефонному разговору. Если бы Юра знал, что он первый подозреваемый, то он бы даже не удивился и, скрывая обиду, не вдаваясь в причины, подробности и связи, просто бы ответил «да». Это он, конечно, он. Это же всегда, чёрт возьми, он. — Уже страшно. Что у тебя с-случилось? Ну, па-памимо того, что здание с-сравнялось с землёй, твоё тело не могут на-айти и тело тва-его с-стажёра тоже. Зато на-айдены тела группировки Грома. Можно па-аздравить тебя с тем, что она разгромлена? Федя не отвечает. Всё просто: его не с чем поздравлять. Он влип, Юра. Так глубоко в этом погряз, что даже кожу не снять с тела, чтобы отмыться. Стать чище. Он где-то внутри испачкан, и даже не событиями прошлого, и даже не буквально. Если отражать то, что происходит вокруг, то Федя знает — он самый нормальный человек, сумевший подстроиться под обстоятельства. Но помимо всего прочего — Федя не тот человек, которым был и не тот человек, которым хочет стать. Кто он теперь, Юр? Для человека, который не заморачивается глубокими философскими вопросами, всё должно быть проще. У Юры должны быть приземлённые ответы. На удивление, Феде действительно хочется с ним поговорить. Юра молчание считывает по-своему. Он негромко спрашивает: — Лидер этой группировки, полагаю, сейчас с тобой? Федя согласно мычит. Юра говорит «понятно», только таким тоном, что Федя сереет. Словно Юра прямо сейчас за ними наблюдает. Словно Юра и так всё и про всех знает. Маленькая бомба замедленного действия: одного его слова хватит, чтобы разрушить чью-то жизнь. Но Юра довольно оптимистично продолжает: — Мой тебе ещё один бесплатный са-авет. Возьми кухонный нож и будь сильнее его. Федя поэтому и сереет: что-то подобное он ожидал услышать. Что-то подобное он даже мог бы представить в своей голове. Только вот злость на прошлое, боль на прошлое — это всё осталось там, в больничной палате. А здесь и сейчас кровоточит другая рана. И Федя опасается, что нанёс её тот, кто советует взять ему в руки нож и защищаться. — Нет, Юр, не вариант. — Тогда ты м-можешь приехать, и я па-амогу, — Юра хмыкает. — Ты ведь для этого м-мне звонишь? — Почти, я не уверен. — Требуй от людей и от жизни так, с-словно они тебе все а-абязаны. И станет проще. Ещё один бесплатный и непрошенный совет. Юра раздаёт их так просто, словно раскладывает карты. Словно не несёт ни за что ответственности. Есть ли у него понимание, что не всё, что он делает и говорит — это хорошо и полезно? Но Федя спрашивает: — Какой у тебя сейчас адрес? И Костя приподнимает бровь. Юра диктует слова и цифры, и, наверное, точит нож. А Федя не чувствует себя тем, кто ведёт мышь за хвост к бесплатному сыру в мышеловке. — Мы собираемся к тому, кого нужно убить или к тому, кто нам поможет? — Костя наклоняет голову вбок. Феде чудится, будто он собирается в одну клетку засунуть двух голодных львов. Он качает головой: — У меня только есть необоснованные предположения. Но если кто и знает о том, что творится в отделе, так это Юра. И, конечно же, Костя отвечает, что знает его, и у Феди пересыхает горло. — Откуда? — Не лично, — отвечает Костя. Он не был под валиумом или ксанаксом, чтобы забывать чужие лица. Просто у жизни забавное чувство юмора: Костя знает очень многих людей, но половине из них он даже не пожимал руку. Смирнов — всегда на слуху. Костя имел в виду, что с ним нужно быть осторожнее, он ждал, что именно Юра попадёт к нему в банду, что именно Юра будет участвовать в перестрелках. Он ждал удара в спину не с той стороны. Костя никогда не думал о том, что с Федей что-то не так. Только теперь, анализируя прошлое, он может понять, каким слепым идиотом был. Но это даже приятно: позволить победить кому-то хорошему. Словно это может хоть сколько-то его обелить. — У твоего коллеги, — Костя намеренно не говорит слово «друг», — большая репутация. — Это правда, — Федя нервно усмехается. На самом деле, ему совсем немного неприятно задевать Юру недобрым словом: как-то совесть от этого неприятно ноет, словно желудок скручивает. А по затылку идёт сплошной холод. — Но… — Плевать, что говорят другие, — перебивает Костя. Он резко поднимается с дивана. — Лучше собирайся. Приказ звучит, как год назад. Это тон ненадолго возвращает Федю в прошлое. Он даже может ощутить, как сжимает ключи, может увидеть усталость на чужом лице и может услышать «сегодня ты за рулём». Это всё фантомы, но они помогают Феде не забывать свою жизнь. Юра говорил, что это всё опыт и что по нему нечего сокрушаться. Он просто есть. Как товары на витрине магазина. Но Федя бы поспорил и этот опыт приписал к импульсивной покупке, к которой прикасаешься лишь единожды, а потом чураешься. Не трогаешь. Не смотришь. И, наверное, даже не вытираешь пыль. У машины, после всех сборов в молчании, Костя закуривает. С сигаретой во рту он будто бы не говорит, а плюётся — хорошо, что не прямо в лицо дымом, но до Феди всё равно доходит запах горелого табака и смолы. Запах недоверия и осторожности, которая обрывается на полуслове. Косте будто бы становится забавно, хотя на лице нет ни единого намёка на ухмылку. — Если бы тебе предоставилась возможность убить меня… убил бы? Федя бы с радостью ответил положительно, но, даже имея при себе оружие, он бы не стал снимать его с предохранителя. Теперь он точно об этом знает. — Не думаю. Ты даже до тюрьмы не доживёшь. — Вот как, — Костя щурится. Он затягивается, а после через крышу машины тянет ему свою сигарету. Он не спрашивает, хочет ли Федя, будет ли Федя, нужно ли ему вообще, он просто двумя пальцами сжимает фильтр и вытягивает руку. — С чего бы это? Федя забирает сигарету. Он не курил… достаточно долго, чтобы поморщиться от едкого дыма. От горечи на языке. От того, как дерёт горло, если задержать дыхание. — Другие тебя не поймают, — Федя качает головой. — А я не приведу тебя в наручниках в отдел. Если тебя и убьют, то свои же. Или кому-то достаточно повезёт, чтобы попасть в тебя. Косте смешно, что Федя «своими» называет врагов. Всех ли полицейских Федя по этой же логике считает «своими»? Его компас где-то сбоит, когда пытается вести его по карте человеческих отношений. — Интересная у вас философия, Фёдор Иваныч, — Костя забирает сигарету. Он курит с наслаждением, он курит так, словно растягивать время — его новое хобби. Теперь-то некуда торопиться. Теперь-то нет никаких важный и срочных дел. Ему нужно оглядываться по сторонам, а не преследовать жертв. Федя небезосновательно решает, что это дешёвая провокация. — Это не философия. — Наблюдения? — предполагает Костя. — Неплохо, неплохо. А знаешь, что бы я сделал на твоём месте? Федя теперь уже тянется к сигарете сам. Костя охотно отдаёт последние затяжки ему. — Если вдруг появился бы шанс стрелять, я бы выстрелил, — Костя открывает дверь машины, но ещё пока не садится внутрь. — Оказался бы под рукой нож — воспользовался бы им. На худой конец всегда есть сжатые кулаки. Федя не бросает окурок в сторону, он отправляет его в автомобильную пепельницу — так он и садится на пассажирское сидение. Нет ощущения, что он в ловушке, но есть ощущение, что их разговор не заканчивается хлопаньем дверцы. — У вас, Фёдор Иваныч, напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. — Ты хочешь, чтобы я от тебя избавился? — Федя приподнимает бровь. — Или это проверка на доверие? Гром цокает языком, говорит, что никаких проверок, только пустой трёп. — Я не хочу оказаться с пулей в груди или в голове. Но этот вариант, мне кажется, одним из самых вероятных, и ты прав: я до ареста бы не дожил. Косте не жаль, потому что смерть лучше железных прутьев или пыточной камеры три на три, где есть только кровать, стол и табуретка. — Как ты сам думаешь, если бы у меня в руках был пистолет, я бы в тебя выстрелил? — Федя будто бы просит по пунктам расписать ему, что нужно делать. Гром бы мог сказать: — Тебе бы стоило выстрелить. Гром бы мог заметить: — Зависит от многих обстоятельств. Гром бы мог предположить: — Если бы я в ответ пытался тебя убить Или: — Если бы другого варианта не было. Перед ним сидит человек, который не выбрасывает окурки на асфальт. Перед ним сидит человек с репутацией законопослушного гражданина. Перед ним сидит тот, кто никогда не хотел лезть в это дерьмо, но очень хотел повышения. Перед ним человек с амбициями среднестатистического человека. Так что в нём такого, что так притягивает Костю? Какой-то внутренний стержень, который Федя не показывает сейчас. Он сточен до тонкой линии, но не сломлен. Нет, совсем не сломлен. Федя в позиции ожидания, и он ждёт, когда Костя заведёт машину и тогда ответит на вопрос. В своей голове Федя размышляет над тем, что Костя бы мог ещё сказать. Что-то из: «есть несколько вариантов событий». Федя учил Диму просчитывать всё наперёд. Федя учит самого себя притормозить: ему не нужно осторожничать и играть роль союзника. Он в полной мере осознаёт, что он враг человеку напротив. — Возможно, мы оба не знаем, как бы ты поступил, — Костя пожимает плечами. Говорит, что это нормально в их ситуации. Костя бы полностью понял, если бы Федя решил его сдать. Костя был бы даже восхищён, реши Федя отомстить или избавиться от него. Так много причин быть врагами и так мало обстоятельств, чтобы быть чем-то большим. Машина трогается с места, и Федя спиной вжимается в кресло. Юра их ждёт, по крайней мере, Федя живо представляет, сколько оружия у того в доме и сколько возможностей сократить популяцию людей на целого человека. И это — лишь малая часть мыслей, которые тревожно бьются у Феди в голове. Он пытается найти решение, которое минимизирует ущерб: новой жизни и повышения Феде не видать. Косте не вернуть авторитет среди тех, кто выжил. Эти единицы либо залегли на дно, либо примкнули к новой банде. Лишь отголоски власти пьянят Федю возможностью не принимать решение: просто дать воле случая и другому человеку разрешить его дилемму. Снять с себя ответственность и переложить на плечи, которые никогда не сгибаются. Поводок в его руках похож на остриё ножа. Это всё Костя отдал ему сам. Почти голову склонил, хоть и рычал, угрожал, и гнал его в безопасное место. — Я знаю только одно, — Костя спустя недолгое молчание решает высказать мысль, которая ни для кого не является тайной. — Как бы ты не поступил… это было бы верно. Завтра Федя увидит новый рассвет и вопрос в том, будет ли он встречать его один на один. Костя знает, что он нехороший человек, и по такому плакать никто не станет. Да банально — некому по нему лить слёзы. Значит, его убийство не такая уж и большая потеря. А если Федя не стал бы в него стрелять, то это тоже правильно — Федя ведь не из таких людей. Какое бы решение в том выдуманном мире он не принял, он был бы прав. Федя злится, что не может ответить. Он говорит себе: это всё не так важно, как то, что в городе остаётся всё меньше безопасных мест. Вслух он говорит, что это всё только рассуждения. Их предположения, их попытка сбежать от реальности, в которой, возможно, не будет и части того, что они выдумывают в разговоре. Все разговоры, говорит Костя, просто болтовня. Исключительно всё. Любые слова, пока они не переходят в действия — трёп. Нет ничего плохо в том, чтобы иногда просто поговорить. Федя напоминает: ты говоришь об убийствах. — Пока они не случились — это тоже пустые разговоры. Но когда ты планируешь кого-то убить — даже себя — это уже не просто слова, это тревожные сигналы. Федя не думает, что всё так просто. Федя не думает, что это чёрные и белые полосы, что это всё только разговоры и действия. Иногда между этими событиями вклинивается «или». Федя, в общем-то, единственное, что хочет спросить, действительно ли Костя полагает — нет, всерьёз, это вопрос на миллион — действительно ли он думает, что Федя смог бы его сдать, убить или подставить. — Это нам только предстоит узнать, — говорит Костя. И его взгляд так загорается огнём, тем самым весельем, которое случается только от отчаяния. В глазах Кости есть что-то такое безумное, сложное, что Федя не знает — это загадка или просто надлом. Есть столько старых, разрушенных вещей, которые у целых поколений вызывают трепет и восхищение. Интересно, почему с людьми бывает так же. Федя тихо мычит, будто бы соглашается, а сам старается следить за собственным дыханием. Он уже это проделывал множество раз: считал количество секунд, вдохов и выдохов. Он уже считал до четырёх, до десяти, до раз Мис-си-си-пи, два Миссисипи. — Показывай дорогу, — говорит Костя. Мимо домов, деревьев, узких улиц. Они останавливаются в относительно спокойном районе. В этих местах люди никогда не знают друг друга, но за всеми событиями следят. Они не помнят имена людей со второго подъезда, но могут с точностью до минуты сказать, из какой квартиры доносился шум. Федя с удивлением наблюдает, что Костя не останавливается на перекур. — Что ты можешь сказать о Юре? — Костя идёт к подъезду. Не важно, что Федя ему скажет, свои выводы Гром сделает сам. Но на всякий случай, Федя не затягивает с тишиной и честно, насколько возможно, он говорит, что Юра непростой человек, но он единственный, кто поможет в любой ситуации. Юру не волнует контекст, люди и какие последствия могут возникнуть. Он настолько умеет вливаться в любые события, что, кажется, не боится ничего. Он из тех, у кого не только ствол под подушкой, но и парочка «пряников», чтобы не пришлось переходить на «кнут». Федя в своих показаниях насчёт Юры довольно переменчив. Если слушать его, то кажется, будто он говорит о нескольких разных людях. В подъезде тихо и сыро. Феде почему-то хочется видеть плесень на стенах, трещины в полотке, видеть сломанные замки, потому что это принять легче, чем в целом чистый лестничный пролёт, железную дверь и аккуратную прихожую, в которую Юра их запускает. Напряжение в рукопожатии отдаёт током до самых позвонков. Федя смотрит Юре в глаза недолго, потому что у него ощущение, что тот копается у него в памяти, когда так внимательно наблюдает. Это снисхождение будто бы говорит «я знаю, кто вы друг другу, я всё знаю». — Налью чай, — говорит Юра. — Мы не чай пришли пить, — вставляет Костя, но Юра уже уходит на кухню ставить чайник. Костя думает шагнуть за ним, но Федя ненадолго его останавливает. — Никакой тактики, как при допросах, — строго чеканит Федя. Костя приподнимает бровь. — Я твоим друзьям и коллегам угрожать бы не стал. — Да, — кивает Федя, — потому что глупо угрожать тем, кто помогает по доброте душевной. Костя смеётся. — Нет никакой душевной доброты. Он, — Костя кивает в сторону кухни, он даже не заботится о том, чтобы Юра точно его не услышал. — Помогает от личной выгоды и интереса. И тактика разговора не изменит ничего в его… как вы говорите? В его показаниях, да? Федя хмыкает. — Цинично. — Правдиво, — Костя руку просовывает в карман своей куртки, ему спокойнее, когда он в ней ощущает складной нож. Нет, он не думает, что холодное оружие ему понадобится. Нет, он не думает, что Юра будет пользоваться пистолетом. Хотя… его взгляд цепко ищет какие-то намёки на опасность. Юра наливает им чай, и Костя пытается вспомнить, какие яды меняют вкус. Он делает глоток и сравнивает свои ощущения со знаниями. Если кто не знает, то Костя может поделиться: металлический привкус — это арсеник. Горечь и сладковатый оттенок — это цианид. Такие яды, как стрихнин, могут добавить резкую горечь и жгучесть в напитке. Костя морщится, когда понимает, что его чай кристально чист. — Вы начнёте говорить первыми? — Юра кладёт руки на стол. Он неспокойный, дёрганный, но не нервный. Видно, что в своём доме он чувствует себя в полнейшей безопасности. Федя смотрит на Костю, потом обращается к Юре. — Кто-то подставил нас, — начинает он, и быстро исправляется: начинает говорить про себя. — Кто-то подставил меня. Про операцию знали все группировки. Когда я зашёл в здание, все уже были мертвы, а они… зачищали следы. Они даже знали, где именно припаркованы полицейские машины. — Кто «они»? — уточняет Юра. — Какая-то новая группировка, — пожимает плечами Федя. — Этой группировке кто-то из наших сливает информацию. — И вы думаете, что я что-то про это знаю? — Юра задаёт вопрос в общем, но внимательно наблюдает только за Федей. Словно только от него он ждёт ответа. Но прерывает Гром. Увы, но приходится на него посмотреть. Впервые вот так вблизи. Впервые вот так лицом к лицу. — Мы думаем, что это ты, — Костя видит, как Федя напрягается, и, сжалившись над ним, тоже начинает говорить только про себя. — Я уверен, что это ты. — Ты думаешь также? — Юра обращается к Феде, только к нему. — Подозреваешь меня? — Я не уверен точно, но, — Федя не пьёт чай, хотя он знает наверняка, что ничего в этом доме не отравлено. — Но я думаю, что ты можешь помочь или что-то знать. — Па-ачему не вернулся в участок? — Юра хмыкает, кивая на Костю. — Из-за него? — Нет, — Федя качает головой. — Я не знаю, кто именно крыса. И я не могу просто так туда вернуться. — Из-за Димы? — Юра немного мрачнеет. — Из-за него тоже. Я провалился. У меня нет шанса вернуться обратно и делать вид, что всё хорошо. — О, — Юра ухмыляется. — Ты на-адеешься во всём разобраться сам, чтобы те-ебе было с чем вернуться. Федь, ты всё ещё грезишь о па-авышении? Повышение. Что за слово. Оно режет Федю по внутренностям, по тому, что ещё болит. Да, он бы хотел выстроить свою жизнь иначе. Хотел бы видеть перспективы, хотел бы ступать по лестнице социальной, а не скрипучей, которая ведёт к поломанной двери на свободу — прямо в никуда. Костя ловит на себе короткий взгляд от Юры, этот взгляд будто бы спрашивает у него «вот видишь». Феде нужен не Костя, а собственная жизнь. Какие-то простые цели и радости. — А ты? — Юра обращается к Косте. — Хочешь вернуть свою власть? Если узнаешь, кто главный, сможешь под себя па-адмять новую банду и будешь единственным, кто владеет городом. Больше никого не осталось. Костя зачистил маленькие банды, а потом оступился. Теперь по его принципу зачистил всех остальных кто-то другой. Костя потерял всё, но сейчас, сидя в чужой квартире, он точно знает, что ни о чём не жалеет. Свой выбор он сделал, и последствия для него не новость. Он качает головой. В отличие от Феди он точно отвечает на вопрос. — Нет. Я не хочу этого. Федя с удивлением поворачивается к Косте. Как это он не хочет вернуться в свою среду? Он был там как рыба в воде. Какого чёрта он решает оставаться на суше. Костя ухмыляется ему. Ты, Федь, неужели ничего не понял? А ещё сыщиком называется. — А что насчёт тебя? — Костя возвращает Юре вопрос. — В чём твоя выгода? Чего хочешь ты? — Меня интересуют ва-азможности, — Юра разводит руками, он останавливается, оглядывает Федю и указывает на него пальцем. — И ты. — Я? — Федя хмурится. Чтобы он не сказал, Юра просто это подтвердит. Он даже сейчас это делает, кивая и повторяя «ты». Он. В каждом жесте. В моментах доверия, которое так легко предать. — Ты мне веришь? — спрашивает Юра. — Правда от этого не станет слаще, — вмешивается Гром. — Просто скажи ему, как есть. Из курса истории Костя знает, что в 1840-х годах в Европе начали активно использовать сахарные оболочки для таблеток, чтобы облегчить их приём. Из настоящего Костя знает, что человек напротив имеет репутацию бессмертного — как его не трави, как в него не стреляй, как ни пытайся от него избавиться, он появляется снова и снова. Живая легенда из хроник лживого человека. Косте на самом деле жаль, что это не Юра притворялся ему другом. Ох, какая бы вышла история. Косте хочется его застрелить. Юре хочется подержать в руках Беретты. Юра думает, что они такие же гладкие, как человеческое тело без кожи. Федя прочищает горло. Смирнов быстро смотрит на него, потом на Костю, и снова на него. Он постукивает пальцами этот невысказанный вопрос — «а ему ты веришь, Федь?» Ему ты доверяешь? Каждый стук значит «веришь». Веришь? Веришь? Веришь? Столешница впитывает эти вопросы в себя, древесина пропитывается сомнениями и тем, что Федя не может назвать нормальным. Он не доверяет даже самому себе в той мере, в которой бы хотел доверять. Костя не делает тех вещей, которые давно бы уже сделал. Нет, он ждёт. Он рассчитывает на возможность поставить точку пулей в висок. — Я доверял тебе, и от твоего ответа зависит, буду ли я доверять тебе дальше, — Федя немного напрягается. Юра перед ним совершенно буднично достаёт пистолет и направляет дуло на Костю. — Хочешь… я просто от него избавлюсь? Ты сможешь притащить его в участок, как трофей. Вся операция и была сделана для того, чтобы выманить его. Чтобы избавиться от него. Так что? Мне убить его, Федь? С такой холодностью и простотой Юра говорит о чужой жизни. Он смотрел этому человеку в глаза. Он наливал ему чай. Он разговаривал с ним, и он внутренне, совсем немного, его уважал. — После всего, что он заставил тебя пережить, — Юра дулом вырисовывает полумесяцы в воздухе. Его рука не то парит, не то танцует. Он совершенно не собран, но его палец твёрдо лежит на спусковом крючке. У Феди есть возможность выстрелить словом. Буквально. Костя откидывается с ухмылкой на спинку стула. Если и принимать смерть, то только с гордо поднятой головой. — Ты сделаешь ему большое одолжение, — говорит Костя, смотря на Юру, — если избавишься от меня. — Па-аверь, я знаю, — Юра кивает, на дне его зрачка поселяется сожаление: он знает о Косте гораздо больше, чем сам бы того хотел. Напряжение в воздухе. В книгах пишут, что обычно в такие моменты становится трудно дышать. Но нет, Федя дышит нормально, как и всегда, по изученной схеме. Вообще, дышать — это сейчас единственное, что даётся ему легко. — Мне застрелить его? — переспрашивает Юра абсолютно серьёзно. — Я сделаю это для тебя. Я па-амогу тебе с повышением. Я знаю, что нужно сделать и кого на-наказать, чтобы тебе стало легче. Федя смотрит ему в глаза. Федя видит, что Юра настроен серьёзно. Костя цокает языком: — Вот так ты пытаешься перед ним загладить свою вину? — Я не испытываю угрызения совести, — Юра кладёт пистолет на стол. Костя мог бы за ним потянуться, могла бы начаться драка. Но Костя только смотрит на длинные пальцы Юры. Как надменно — он носит перстни. — Как и я, — Костя поднимает взгляд на лицо Юры. — Мы не пересекались, но… — Я слышал о тебе, — Юра усмехается. Костя говорит, что это взаимно. Это пробел в знаниях Феди. Он ощущает, что не владеет целой картиной чужого мира. Но он не идиот, чтобы не суметь представить, как выглядели бы недостающие детали. Лишнего Федя старается не выдумывать, но он ведь прав, что начинает Юру подозревать. Ведь прав? — Ты много что слышал, Юр. И мою историю слышал, прямо из первых уст, — Федя не звучит уязвлённым, но чем больше он говорит, тем больше горечи оседает на языке. — Ты всё знаешь. Больше, чем остальные. Ведь готов молча выслушать любого. Готов незаметной тенью находиться рядом. Впитывать эти истории. Владеть информацией. Продавать её. — Я не продал тебя, — помолчав, отвечает Юра. Он видит боковым зрением, как плечи Кости немного опускаются вниз. — Я бы так не па-аступил с тобой, Федь. Я ва-аспользовался тем, что ты сказал, но не передавал твоих слов. — Что ты сделал? — Федя смотрит строго. Юре даже хочется отшутиться. Сказать, что он просто их разыграл. А потом позвонить по быстрому набору Хмуровой и сдать сразу двоих. — Придумал план, как выманить его, — Юра кивает на Костю, но взгляд на нём не задерживает. — Он был единственным, у кого а-аставался хоть какой-то авторитет. Он залёг на дно, но его всё ещё ба-аялись. И тогда, говорит Юра, он увидел, что у Константина Грома есть слабость. Тот, кто не оказался мёртвым, тот, кто не дал ему остаться неуязвимым. Федя хотя бы понимает, насколько невозможно остаться выжившим после руки Грома? Он хотя бы понимает, что тот буквально никого бы не оставил на месте Феди в живых? Он вообще догадывается, какую власть имел? Юра не понимает, что психопаты находят в Феде, и что заставляет его самого на него вестись. Он просто хочет сделать выстрел и помочь разрешить ситуацию. Но с Федей невозможно быть в состоянии «просто». Хотя его желания и стремления обычно вписывались в норму до тошноты. — Это я предложил тебя и-использовать, как приманку. Но ты не должен был идти в здание. И Костю бы там па-аймали. Да, план провалился, но основа ещё рабочая. У Юры пистолет и он может решить любую дилемму. Он смотрит Феде в глаза, пальцами пробегаясь по оружию. — Кому ты предложил этот план? — строго спрашивает Федя. — Не стоит, Федь. — Кому? — Хмуровой, — Юра говорит тише, словно если произнести это имя, то случится что-то плохое. — Я дал тебе шанс снова себя показать. И этот шанс ещё есть, если ты готов вернуться к работе. Повышение ценой одной жизни — это тяжело. Феде не облегчает задачу то, что жизнь эта довольно сомнительная и по всем меркам «плохая». Ему будто бы сложнее принять решение, когда всё кажется очевидным. Он так не готов. Он так не может. — Зачем Хмуровой это? — Её задача всегда была а-адна: сделать город безопаснее и чище. И у неё па-алучается. Она сделала так, что остатки банд сформировались в а-адну новую и ба-альшую группировку. Все главари мертвы, а-аставался только Костя — тот, кто мог па-адорвать её авторитет. На тот момент. — А что же сейчас? — Костя хмурится. — Ба-аюсь, сейчас у тебя нет никаких ресурсов. — Значит, сейчас есть только её банда? И что она будет делать? — Избавится от них, — пожимает плечами Юра. — Для неё цель всегда а-аправдывает средства. Чистый город. Историю меняют только радикалы. Федя уже что-то об этом слышал. На задворках памяти он восстанавливает по кусочкам все разговоры с начальством. Её взгляд, её подход, её уверенность в том, что никто не заслуживает прощения и второго шанса, но, вот Феде она его даёт — призрачную возможность исправиться. Феде не больно, что он стал инструментом в чужих руках, но ему противно осознавать, что он сразу этого не понял. Что не разобрался. Что думал только о себе. Собирал по кусочкам собственный мир, пока тот, что был вокруг, продолжал разрушаться. На обломках чужих империй Федя видит только пыль. Костя видит возможность вернуться, но отворачивается от неё тут же. Вместо того, чтобы подняться и уйти, он смотрит на Федю. — Федь? — зовёт Костя. — Какие мысли? Федя шумно выдыхает через нос, поджимая губы и поглядывая на Юру. Тот будто считывает его сомнения, и говорит: — Ты можешь встать у неё на пути. Юра бы так не стал делать. Рисковать своей жизнью ради целой группы сомнительных людей. Но Юра и сам сомнительный, а Федя… да, наверное, он хороший. По крайней мере, Юра не чувствует от него того, что чувствует от других людей. Феде бы в идеале вернуться, навести порядок не жёсткой рукой, а вдумчивой и справедливой. Юра, может, даже согласился бы принять ответственность за всё то, что творил сам… хотя в идеале хочется ответной благодарности — продвижения по карьере без напряга. Туда, где безопасно и больше платят. Смирном невольно усмехается. — Я бы, правда, не са-аветовал. Вы двое, как кость у неё в горле. Она избавится от вас. Вместе с а-астальными избавится. Или сначала от них, а потом от своей же банды. Она назвала их приспешниками Анубиса. Она никогда не сталкивалась с ними лицом к лицу, глаза к глазам. Она — ничего. Она для них как рука, как голос, как образ чего-то поистине божественного. Если будет нужно, она скормит им весь порошок, что найдёт на складах между контейнерами с огнемётами и боеприпасами. Юра стучит по столу пальцами. Не нервничает, точно нет, просто из шкуры выскочить хочет от этого долгого ожидания. Люди мешкают, постоянно тянут время, а для Юры уже всё ясно и прозрачно, и он не может терпеть. — Федь? — нетерпеливо зовёт Юра. Когда тот смотрит, он подаётся вперёд и грудью упирается в стол. — Уезжай. Мой са-авет тебе дружеский. Уезжай. Я па-амагу вам скрыться. Пакуй вещи, выбрасывай телефон, собирай всю наличку в доме и уезжай. Пожалуйста. И в два дня, и в пять вечера, и в два часа ночи думай об этом, думай, решай. Юра не говорит ему, но имеет в виду: выбирай себя. Свою жизнь. Новые возможности. Рискуй только так, чтобы не получить глубокую рану в живот, в шею и в лоб. Лучше захлебнуться слезами, чем собственной кровью. — Просто бросить всё? — хмурится Федя. А так красиво показывают смелые решения, но, когда стоишь на перепутье, вся смелость выглядит глупо и несерьёзно. Как он может чувствовать значимость, когда ему предлагают бежать, что есть мочи. — Я немного виноват перед та-абой, — говорит Юра. — Я ма-агу загладить эту вину. Вас не найдут. Юра говорит, что ему можно верить. Костя так не считает, но думает, что помощь действительно пригодится. Что Юра сейчас не обманет — он просто быстрее дойдёт до конечной точки. Чище. Эффективнее. Юра знает: Хмурова не отпустит их. Кто знает, может быть, прямо сейчас, вся шайка Анубиса ищет именно их — двух выживших. — Мне нужно подумать, — Федя отводит взгляд. Костя поднимается из-за стола. — А мне нужно кое-что проверить. Федя на каком-то интуитивном уровне понимает, что ему не нужно подрываться следом, но это не значит, что он не хочет пойти за ним. Это желание вырабатывается, как гормоны в теле — оно побуждает к чему-то, оно влияет на мысли и решения. Просто Федя знает, что должен быть рядом, он ведь так долго именно по этому принципу жил, а то, что потом он долго жил иначе — это пауза. Он тогда вовсе, может быть, и не жил. Федя прикрывает глаза ненадолго. Слушает, как Гром выходит из кухни, а потом из дома. Ему стоит остаться на месте, да, стоит. — Ты бы действительно в него выстрелил? — Федя открывает глаза и не без удивления замечает, что всё это время Юра за ним следил. — Да, — спокойно кивает Юра. Магазин в его пистолете полон, как буквальная витрина в благополучном районе Питера. — И для этого тебе нужно было моё согласие? Почему? — Он прав: я чувствую перед та-абой свою вину. Я не са-абирался тебя подставлять. Па-аначалу я только слушал. Па-аддерживал тебя. И всё, — чем больше волнения Юра испытывает, тем больше заикается. И тем больше ему хочется что-то трогать в руках. — Когда я понял, что Хмурова списала тебя со с-счетов, я предложил ей ва-ариант того, как можно выманит Костю. Ведь в а-атличии от неё я знал, что Костя не па-азволит тебе умереть. — А Дима? — А что Дима? — Юра хочет пожать плечами равнодушно, но выходит нервно. — Стал разменной ма-анетой. Я ищу его. Я его на-айду. Ещё одна вина, ещё одна жизнь. Федя не знает, искренне ли Юра переживает за последствия своих действий. Он какой человек? Где-то между немного плохой и отвратительный. — Юр, — Федя смотрит в глаза, и Юра свой взгляд не отводит. Он знал, что в итоге разговор между ними будет, но он не знал когда и при каких обстоятельствах. — Я сделаю то, что ты скажешь, — не примирительно, а серьёзно. Юра убирает пистолет. — Скажешь выстрелить — и я выстрелю. Скажешь искать для вас ма-ашину — буду искать. Требуй, Федь. Будто я а-абязан тебе всем. Федя фыркает, отворачивается. Никто ему ничем не обязан. Но он не представляет, как оставить Хмурову на её месте. Когда есть шанс всё изменить, как просто так взять и им не воспользоваться. Но на самом деле это легко. Потому что куда сложнее плыть против течения, чем позволить времени и событиям утопить его где-нибудь в глубокой луже ветвистых подворотен. Самое плохое, что случается: им действительно становится не насрать. Ни Юре, ни Феде, ни Косте. О последнем Юра вспоминает как бы между делом. — Мне бы не ха-ателось тебя а-атправлять с ним, — Юра откидывается на спинку стула, достаёт спички, а потом сигареты, — ты не против? — он приподнимает бровь, а Федя ему машет рукой, мол, кури, кури, и мысль свою завершай. — Но, думаю, с ним будет лучше, чем в а-адного. Па-анимаешь? — Никак не могу взять в толк, зачем ты вообще с этим всем полез к Хмуровой, — Федя смотрит, как Юра закуривает. Как Юра невесело усмехается. — Потому что я тоже а-аблажался. Я не смог а-астановить Грома, и он подмял под себя все главные районы города. Она а-атправила тебя, чтобы ты, — в Федю смотрит красная тлеющая точка. Юра указывает на него сигаретой, как пальцем, — изнутри всё разрушил. Я уже не мог, я па-адставился, меня видели, меня знали. Меня бы узнали. Это я предложил твою ка-андидатуру. Два раза па-адряд, Федь. Юре сложно это признавать, но он честно разводит руками, потому что да — между тем, чтобы выбирать кого-то и себя, Юра всегда будет выбирать себя. А уже потом дружбу. Как бы сильно ему не нравился Федя, собственная жизнь — она важнее. Федя не хочет признавать, что разочаровывается в Юре, и при этом от всей души его благодарит. Да, Федя не разоблачил Костю, не избавился от его группировки, но… он будто бы взамен получил что-то более важное. Что-то более глубокое. И оно остро проникло в его тело на несколько сантиметров. Кое в чём, Федя всё же себя одёргивает: пусть и не так, как нужно, но он всё же избавился от группировки Грома. Всё вышло забавным, ведь разрушил свою империю Костя сам, а не Федя своими руками. Но важен сам факт положительного результата. Никто ведь не спрашивает, каким образом человек заразился болезнью, если факт болезни установлен, важны уже последствия и курс лечения. Костя, кажется, выбрал курс на побег. Федя бегло смотрит в сторону дверного проёма, задаваясь вопросом, когда услышит повторный хлопок двери. Но тишина звучит оглушающе — никого в квартире нет, кроме него и Юры. Ну, и парочки навязчивых мыслей. — Сначала все решили, что ты не справился. Я и сам так решил, но ты па-аделился со мной… па-адробностями. И я понял, что это не удача. Костя не га-атов был тебя убить. Я предположил, что на этом можно сыграть. Юра повторяется, что не хотел, не планировал, не предполагал, что Федя пойдёт в здание, пойдёт за Димой, всё должно было сравняться с землёй без него. Но он рад, что Федя в порядке. И он готов посоветовать ему воспользоваться тем, что он — слабое для Кости звено. — На случай, если бы ты не захотел его убивать, — Юра прикладывает к губам фильтр, затягивается, ближе к Феде подталкивая свою пачку сигарет. Иначе зачем он так внимательно смотрит. — Ва-азьми, если хочешь, — добавляет Юра. — На этот случай, я приготовил ма-ашину. Федя смотрит на свою слабость, упакованную в картонную коробку и специальную бумагу, и решает, что не будет закуривать второй раз за день. Всё всегда начинается с малого, и Федя знает, как легко попадать в зависимость. — Злишься на меня? — осторожно интересуется Юра. — Нет, — Федя смотрит серьёзно, потому что с улыбкой он бы выглядел фальшиво: он никогда не принимает удары судьбы с благоговейным трепетом. Он никогда не благодарит жизнь за опыт. — Мог бы злиться, но не злюсь. Будто бы это то, что можно было ожидать от тебя. «От тебя». Вот это уточнение звучит обидно. Это то, что обычно ранит Юру. Все вокруг могут предать (и предают друг друга), но выделяют только Юру. А он, в отличие от остальных, просто не пытается сойти за хорошего. — А от Грома ты тоже а-ажидал удар? — Да, — Федя говорит, что это было даже куда вероятнее предательства Юры. Правда, сам Юра не считает это предательством. Да, он чувствует свою вину, но скорее за то, что не мог признаться во всём сразу. Если был бы выбор поступить иначе, он бы не стал рассматривать другие пути. Человек, который всё делает наверняка. Юра тушит сигарету. — Уверен, что он ликует от мысли, что ты им помечен, — слова не яд, но обжигают кожу. Федя ладонь кладёт на живот, в районе глубоко шрама. Это его главное напоминание на всю жизнь: привет от человека, с которым ничего никогда не будет нормальным. Юра задумчиво продолжает: — Возможно, а-аставлять шрамы — это единственное, что ему а-астаётся, потому что он готов распрощаться со своей прошлой жизнью, а ты — нет. — Почему? — возмущается Федя. — Это у тебя нужно спросить. Ты мешкал с а-атветом, ты так и не признался, чего хочешь. Ты можешь не знать, чего желаешь дальше, но ты можешь знать, чего точно НЕ желаешь. И скажи… быть с ним это то, чего ты никак не желаешь или то, на-а что ты не можешь решиться? Федя бы мог спросить, для чего Юра интересуется, на что он надеется — есть ли в его голове хоть одна мысль о том, что Федя передумает, выберет пистолет и возможность заставить Хмурову ответить перед законом. — Располагайся с удобством, — улыбается Юра. — Что бы не пра-изошло дальше, я па-амагу. Всегда на твоей стороне, говорит Юра. И прикладывает палец к своим губам, призывая Федю замолчать и не задавать глупых вопросов: совсем не важна причина, по которой он это делает, куда важнее то, на что он способен. Федя перемещается в гостиную. Там, на обитом вельветом диване, он засыпает от усталости. Его накрывает разом — он просто думает, что ненадолго даст глазам отдохнуть, а потом, глубокой ночью, Костя тормошит его за плечо и говорит «собирайся». На нём несколько ссадин, он потрёпанный, как пословица, но живо говорит собираться. — Если ты не знаешь, — шепчет ему Костя, — какое решение принять, я могу это сделать за тебя. Собирайся. Мы уезжаем. Феде кажется, что это сон. Что вот сейчас он проснётся, а диван под ним промятый, тёплый и приятный на ощупь. И Юра стоит, наклонившись над ним, чтобы предложить перекур. Есть спички, скажет Юра. Большой ассортимент вопросов. В меню будет разнообразная солянка из чувств. Всё из кипящей и жгучей вины. Если соблюсти пропорции, то выйдут себе вполне не гиперболизированные человеческие чувства. Но Федя не просыпается, и всё ещё видит Костю. — Что с тобой? Гром вытирает разбитую губу, говорит, что это херня. И что Юра уже подгоняет к подъезду машину. У Кости не было времени её проверить, но он уверен, что всё в порядке. Это так напоминает прошлое. Тугую перекрученную нитку воспоминаний, за которую тянет ностальгия. Тогда казалось, что всё сложно, но теперь кажется, что не было ничего проще тех месяцев под прикрытием. Тогда он жил не свою жизнь, а сейчас он решает за себя. В этом и разница. В это вся соль. Федя спрашивает у Кости: где ты был? Костя ухмыляется, говорит, что перерезал пуповину. В прошлом он не напрягался, чтобы отчитаться кому-то за свои планы, но на дружеские вопросы Феди почему-то отвечал. Мог бы, конечно, пригрозить или приказать заткнуться, но… ему даже нравилось говорить с тем Федей. Костя думает, что причина в том, что Федя не справился с тем, чтобы играть свою роль — он был слишком собой, поэтому и провалился. Поэтому так и привлёк. Федя поднимается с дивана. У него гудит голова, и он с трудом перебирает ногами. — Как ты относишься к долгим поездкам? — спрашивает Костя, пока Федя обувается, пока он натягивает куртку и перепроверяет кошелёк. Из налички у него с собой только возможность купить себе макароны и хлеб. — Нормально отношусь, — отвечает Федя. Костя встряхивает его за плечи. Федя окончательно просыпается от такой внезапной близости и теплоты рук. Гром ничего лишнего больше не говорит, только разминает его шею, большими пальцами касается линии челюсти. Он ничего не говорит, пока разглядывает его лицо. Он ничего не говорит, пока Федя хмурится и пытается понять, в чём причина такой открывшейся нежности. — Идём, — говорит Федя. М-м, отрицательно мычит Костя. Тот самый, что торопил его, едва на пятки не наступая. — Отдышись, — просит он. А Федя и без его подсказок спокойно дышит. — Непросто нам будет, Фёдор Иваныч, — шепчет Костя. А то Федя не знает. Прям не догадывается. — Сколько ещё придётся меня оправдывать, прежде чем примириться с тем, кто я есть, — говорит он. Федя качает головой. Пальцы Кости проходятся по его щекам. — Хорошего человека проще любить, — Костя не добавляет «чем меня», потому что говорит только про Федю, а тот фыркает ему в лицо, глядя прямо в глаза. — Тебя проще. Костя не говорит «в отличие от меня», Костя не сравнивает — он смотрит только на Федю. — Чтобы ты знал, — Федя убирает его руки от своего лица, — я поехал с тобой не потому, что ты мне приказал, а потому, что я уже знал, что выберу. Просто решил в моменте, думает Федя. До последней минуты сомневался, а как поставили перед выбором, что либо сейчас, либо никогда, проще всего было осознать, на что он готов. Порой отсутствие вариантов — это благо. Федя толкает дверь. Спускаясь по лестнице рядом, Костя уточняет: — Выбрал новую жизнь? Федя мычит, якобы соглашается, но в воздухе повисает невысказанное «тебя». Я выбрал тебя. И Косте становится жаль, что он не успел урвать поцелуй. Потому что на улице уже не до того. Юра не заглушает двигатель, когда выходит из машины. Он даже не закрывает дверь. — Мои ма-атериальные извинения, — говорит он, и протягивает Феде на прощание руку. — В долго и с-счастливо? Федя смеётся. Юра говорит ему: ещё один бесплатный совет. Просто так, на заметку. Он говорит: проживи оставшиеся годы долго и скучно. Чтобы впечатляли такие вещи, на которые сейчас нет времени смотреть. Любуйся закатом, говорит он. Не встречай рассвет, если хочешь спать. Юра говорит, что успеет соскучиться, но звонить не станет. — Сам позвоню, — Федя отпускает руку. На секунду кажется, что они нормальные. Что они приехали погостить в этот мир, и теперь уедут обратно в свой. Там главное, чтобы не в иной. Остальное мелочи. Федя садится в машину. В зеркале заднего вида он наблюдает, как Юра кому-то звонит. — Ты доверяешь людям даже после предательства, — замечает Костя. И чтобы Федя не забывал, что он за человек, он спокойно произносит: — Ты спрашивал, где именно я был. В городе. Связывался со своими, — это не тот ответ, который Федя ожидал от него получить. Но Костя думает, что это тот ответ, который он должен произнести. — Их всего трое осталось. Единственные, кто выжил. Костя не говорит, что они перемкнули, что они тоже были вооружены. Костя говорит: — Я их добил. Своими же руками. По пять пальцев на каждой, и сейчас они держат руль. Для справки: да, это те самые руки. Они ещё недавно гладили его лицо. Федя никогда не сможет понять эту философию, эти правила, и ему не нравится, какое тянущее чувство он ощущает внутри, когда пытается осознать, что тот Костя, что с ним и тот Костя, что без него — это как два разных человека. И они никак не могут скреститься. — Я плохой человек, я в курсе, — говорит Костя на невысказанные Федей слова. — Я ничего не говорил. — А ты и не должен. У тебя по взгляду всё видно. Собрал вокруг себя ты мерзавцев, Федь. На нашем фоне ты святой, не меньше. Федя не считает себя святым, правильным, безгрешным. Он просто живёт по другим правилам и законам, и он не виноват, что они не согласуются с кодексом улиц. Феде нет дела до негласных правил и тех точек, что расставляет Гром, обрывая связи со своим прошлым посредством ножей и крови. — Хочешь, пообещаю, что больше никого не трону? — спрашивает Костя. — Конечно, не тронешь, — говорит Федя устало. Ведь больше некого трогать и потому что… — я буду за этим следить. Костя ухмыляется. Я говорю правду, говорит. А Федя ведь тоже совсем не шутит. Он не думает, что, отпустив прошлое, их не настигнет карма. Он не думает, что в бегах их ждёт долгая и счастливая жизнь. Но иногда ему приятно отбросить память и вообразить что-то хорошее. — У меня твой нож, — напоминает Федя. — И, если понадобится, я верну его тебе обратно, прямо под ребро. Костя смеётся. Он говорит, что очень сильно на это надеется. Не позволяй, говорит он, ранить себя, тем более такому человеку, как я. Не позволяй. Федя со вздохом отворачивается к окну. Он не замечает, как снова проваливается в сон. Просыпается спустя пару часов — к началу рассвета. — Давай дальше я поведу, — сонно предлагает Федя. Костя мотает головой. — Кость, — строже зовёт он. — Поспи. Я сяду за руль. — Не хочу я спать, — морщится Костя. И это так знакомо. — А что ты хочешь? Отключиться где-нибудь на оживлённой или пустой трассе? Уж лучше пуля. Все их разговоры ведут у смерти. Все их рассуждения приводят к ней. Костя убавляет радио в ноль. — Я знаю, чего я хочу, — говорит он. — И сон в этот список не входит. Вот ты — да. Тебя хочу. Остальное Костя не желает ни знать, ни видеть в глаза. Собственная усталость кажется ему болезнью — настолько уязвимо признавать, что ему тоже нужен сон, еда, возможность не думать, как при шахматной партии на несколько ходов вперёд, вплоть до самой возможности поставить мат. Ему интересно, как там, в других городах, в других странах, ему интересно, сможет ли побег всё решить. Сжимая руль в руке, он исправляет то, что уже было исправлено до него, было исправлено другими и исправляется сейчас. Костя останавливается. Сначала мысленно, а потом буквально, съезжая с дороги и паркуя машину на обочине. — Возможно, ты прав, — говорит Костя. Это всего несколько часов, а ощущение, что разрушается не прошлая жизнь, а основа личности. Они об этом не говорили, как и о многом другом, но Косте интересно, нет, Косте очень сильно необходимо услышать, почему — — Почему не выбрал вернуться? Федя хмурит брови. После всего того, что они видели друг в друге, у них остаются вопросы. — Не знаю. Просто так вот решил. — Ты мог вернуться. Федя знает, что мог. Мог и Юру попросить выстрелить. Мог и сам выстрелить. Мог просто вернуться и из кожи вон вылезти, доказывая, что их начальство видит психопатов невооружённым глазом, потому что «рыбак — рыбака». Он бы смог занять её место, он точно знает. Он мог бы выстроить жизнь заново, выстроить всё так, чтобы ему было возможно в ней жить. В том мире, в котором он больше не видит части себя, он смог бы исправлять исправленное. Мог бы. — Ты сам, — говорит Федя тише, свою же мысль прерывает новой мыслью. — Мы оба, в общем, могли бы друг другу помочь вернуться. Это был бы самый приятный вариант, и его бы выбрал Юра: без заморочек помочь друг другу вернуться обратно, на свои места. — Нет, — ухмыляется Костя. — Я не вернусь назад. — Вот и я, — говорит Федя, звучит это безрадостно, но свободно. Костя откидывает спинку его сидения так резко, что Федя не успевает среагировать — так и заваливается назад. А Костя перебирается к нему. — Пущу тебя потом за руль, — обещает он. Так, вроде бы, интимнее: тело к телу, дыхание в унисон. Костя делает то, что должен был ещё в квартире Юры — целует с напором, глубоко, прихватывая зубами губы, язык, сталкиваясь до стука. Костя сминает одежду, чтобы добраться до кожи. Федя вздрагивает от прохлады пальцев — это напоминает ему короткое замыкание. Его как током бьёт, а он и не против. Чистой воды мазохизм. Сколько бы боли эти пальцы не принесли, он всё ещё не против ощущать их на себе. В своей правильной жизни Федя никогда не думал, что окажется в одной машине с преступником. Они делят пополам не взгляды, а багаж. Костя где-то между делом, между поцелуями говорит ему о том, что говорил с Юрой, пока Федя спал. Говорит о каком-то свёртке денег, о их документах. Говорит о бардачке, в котором есть пистолет, презервативы, генеральские часы, ключ на 8 и несколько салфеток с номерами (и нет, не для их помощи, просто чьи-то оставленные номера). — Всё думаю о том, будет ли у нас по-человечески, — шепчет Костя, прикусывая ушную раковину. Его язык оставляет влажные следы. А руки Феди расстегивают на его штанах ширинку. — В спальне, где есть кровать? — уточняет Федя. — Ага. Наша спальня, наша кровать. Их общая жизнь, в конце концов. Эти мысли нельзя назвать даже похотью, скорее чем-то усреднённым — не то мечта, не то навязчивые мысли, не то потаённые желания. Это не столько про секс, сколько про человеческое. — А тебя такое заводит? — Федя подставляет шею. С сомнением разглядывает чужие напряжённые плечи. Так хочется сжать их в руках. Успокоить. Расслабить. — Вот бы и узнали, — усмехается Костя. Кожа на языке солёная. Одежда натянутая, как нервы. Это напряжение хочется сбросить с себя, как заряд, который вот-вот должен подорваться. Какое-то интуитивное, неприятно чувство, даёт ощущение, что если это всё у них ненадолго, если это всё прервётся в любой момент — они должны забрать всё самое лучшее. Поставить галочку на близости, на разговорах, на выборе друг друга. На самом деле Косте интересно: будет ли у них всё «нормально». Он даже не задумывается над «хорошо». Его устроит средний показатель. От всей души он бы согласился на заурядную жизнь, начиная со следующего часа и далее, пока Федя выбирает не свою карьеру, а его. — Нам бы поторопиться, — усмехается Костя. — Ты сам остановил машину, — напоминает Федя. Это значит, что ему не хочется впопыхах стягивать с себя штаны. Но он всё равно это делает, просто не сразу, а немного погодя. Ему нравится, что Костя немного зависает, что он немного теряется, когда получает ответную ласку. Федя приходит в особое воодушевление, целуя открытую шею и губы. Он намеренно не даёт углубить поцелуй, чтобы иметь возможность переходить на линию челюсти, на уши. Феде нравится, как напрягается Костя, когда на его бёдрах сжимаются пальцы. Глаза горят азартом, но телом Гром выдаёт, насколько он не привык к такому вниманию. Это лишает его оружия — самого главного из всех — это лишает его контроля. — Наслаждаешься? — Костя ненадолго рукой хватает его за нижнюю челюсть. Федя хмыкает громко, показывая, что эти хватки больше не заставляют его сердце стучать быстрее от страха. — Сам же хотел чего-то… простого, — Федя руками ведёт по бокам Кости, словно тот не нависает над ним, грозясь подмять и отыметь, а сидит сверху, ожидая, когда получит своё. Костя рукой раздвигает федины бёдра и приспускает с него бельё. — Нет ничего проще, чем просто целоваться и касаться, — Федя заканчивает свою мысль, смотря на Костю снизу вверх. Тот не верит ему, не выдерживает такого взгляда. — Так тебе и поверил. — Чувствуешь себя уязвлённым от взаимности? — Федя щурит глаза. — Не болтай, а действуй, — скалится в ответ Костя, и Федю дёргает пониже, чтобы прижаться кожа к коже. В бардачке и правда находятся презервативы. Гром их достаёт на ощупь. Отстраняется ненадолго, чтобы воспользоваться одним. Федя всё смотрит на него, изучает, любуется. Перед ним человек, один из тех, кого судьба точит и шлифует, как камень об обломки. С год Федя видел его отрешённое, грубое лицо, которое становилось подвижным лишь за партией в шахматы. Теперь это лицо можно обхватить пальцами. И если Федю спросят, что он чувствует в этот момент — страх, волнение или ничего, — он ответит, что всё хорошо. Он просто ощущает тепло. — Я действую, — Федя помогает Косте раскатать презерватив по члену (на самом деле он просто не упускает возможности дразняще сжать длину). — Разве не видно? — Видно, — Костя понимает от и до, чего Федя добивается. — Но не то время ты выбираешь, родной. За каждым взглядом у Кости тысяча попыток не показать, что внутри он тоже человек. Пусть и с трещинами, но человек (и Федя видит его таким). Удивительная способность везде находить сложную систему из атомов, молекул и клеток. — Не болтай, а действуй, — повторяет Федя за ним. Костя его ногу прижимает к своему боку. Тепло. Горячо. Холодно от одежды. Смешок звучит звонко, когда он вскрывает упаковку ещё одного презерватива, чтобы раскатать его на пальцах. Едва смазанные, они входят туго, смывая грань между болью и удовольствием. Костя заглядывает Феде в глаза. Пальцы двигаются с трудом, распирая стенки до тяжёлого (и такого громкого в пределах машины) дыхания. Хочется по-нормальному, но всё равно приходится просить расслабиться, нетерпеливо обнажать лишний сантиметр кожи, чтобы коснуться и запомнить, каково это — быть вместе. Пальцы вдавливаются внутрь, пока сфинктер сжимается вокруг них, а Федя спиной врастает в кресло, как в единственную опору. В машине тесно. Но хотя бы нет музыки. Шум дороги глушит их молчание и непрошенные мысли. По лобовому стеклу редко бьёт уличный свет. Феде интересно, будет ли там, со стороны, заметно, что их машина трясётся, что тут… Костя… его желание ускорить время… На самом деле, несмотря на весь этот сумбур в голове и в ощущениях, Федю возбуждает то, как Гром для него старается. Его пальцы проникают глубоко, в самый жар подрагивающего тела. Костя языком ведёт по шее сбоку и где-то за ухом оставляет совсем невинный поцелуй. И будто бы этой близости мало, Федя притягивает его ещё ближе к себе. — Мы так закончим, ещё не начав, — возмущается Гром. Федя сжимается на его пальцах, сам хочет потянуться к своему члену, чтобы собрать с головки смазку, как-то ещё себя приласкать, но Костя будто только и ждёт, когда Федя переборщит с инициативой, когда оступится, сделает что-то не так. Он ждёт, когда его грубость будет легитимной. Или это Федя ждёт, что вот-вот во всём окажется какой-то подвох. Он ради интереса ведёт ладонью по телу Кости: от груди вниз к его члену. Ощущение напряжения остаётся на пальцах. Интересно. — Я могу себя коснуться? — Федя удивлён, что его голос всё ещё остаётся тихим. Он хочет громче, но задыхается. Пальцев внутри него становится только больше. — А тебе нужно моё разрешение? — Костя усмехается, но в его взгляде читается самодовольство, то самое, которое прослеживалось раньше. Как у человека, любившего свою власть. Как у человека, привыкшего к тому, что решения всегда принимает он. Федя свободной рукой обхватывает свой член. — Нет, не нужно, — отвечает он. Костя всё ещё с усмешкой наблюдает за его действиями. Взглядом он очерчивает контуры рук. Подмечает, с какой интенсивностью пальцы скользят вниз, с какой силой они сжимаются. За своими пальцами Костя наблюдает тоже — они внутрь погружаются по самые костяшки. Дырочка, будто бы не желает их из себя выпускать, тянется, трепещет, обещает сладко сжиматься на члене. В своей голове Костя отчётливо может представить, что будет вскоре ощущать. Из этих приятных размышлений его вырывает Федя. Своими словами он заставляет его вспомнить о времени. — Научился бы ты ещё так в голову мою проникать, как научился в тело. Интересно. Костя резко вынимает пальцы, оставляя Федю сжиматься вокруг пустоты. Новое-старое чувство выбивает из груди воздух, и пока Федя пытается осознать, что его тело больше не растягивают, Костя крепко сжимает его бёдра, а после подталкивает его колени к груди. Он распростёртый перед ним, но это не ново. Просто Косте хочется показать, что он видит перед собой, заставить часть своего мира отразиться в чужом взгляде. Отражённая картина через зеркальную поверхность глаз. Отражение на отражение через отражение. Просто Костя сойдёт с ума, если это всё не повторится снова. — Тебе не нужно, чтобы я проникал в твой разум. Ты бы и в мой проникнуть не захотел. Иногда Федя видит у него во взгляде такую тяжесть, которую нельзя поднять, и эта тяжесть идёт не от пуль и не от погони, она идёт от самого себя. Федя спрашивает: почему? Костя не знает, что ответить. Он знает только следствие, но не причину, по которой пришёл к одному верному для себя выводу: никому не нужно знать абсолютную истину. Её, быть может, вообще не существует. Он вполне искренне был уверен, что расправится с Федей, когда понял, как его обвели. И где он сейчас? В другом искреннем убеждении, что им стоит попробовать снова выстроить доверие друг перед другом. Из двух истин он выбрал самую невозможную. Так что именно творится в его голове? Федя хочет видеть зону столкновения, их энергию и траектории. Костя хочет просто его. И он берёт, раскрывая ягодицы ладонями, сжимая их до тихого стона. Входит Костя не легче, чем в первый раз. Шипит, но проталкивается дальше, пока Федя держится за него. Воздух вокруг горит — обжигает при каждом вдохе. Тянущее удовольствие на время отключает все остальные чувства — Костя лицо прячет в плече Феди, пока натягивает его на свой член. К размерам Грома приходится привыкать повторно. Федя даёт себе время, прежде чем погладить Костю по затылку, подталкивая его к продолжению. Первый толчок усиливает до одури приятные ощущения — внутри всё давит, тянет, распирает. Его заполняют от и до. Будто бы даже в кончиках пальцев покалывает от напряжения между ними. Федя раскрывает губы, дышит шумно, а Костя накрывает их для долгого, влажного поцелуя. Машина и правда начинает трястись. Федя сжимается сильнее, чтобы чувствовать острее толчки в себя. Он подаётся назад, насаживаясь, и стонет громче, когда Костя тянет его за волосы, вынуждая открыть больший доступ к своей шее. Поцелуи. Укусы. Всё идёт друг за другом в хаотичном порядке — под кадыком остаётся влажный след, слева от него виднеется красное пятно, ещё дальше — следы от зубов. — Вот так, — хвалит Гром. На его взгляд Федя слишком хорошо старается. Даже не сжимает его в объятиях сильнее, когда Костя повторяет серию жалящих укусов и влажных поцелуев. Кожа у Феди на вкус, как побег — солёная, терпкая, но такая, что её не бывает достаточно. Костя пытается впитать этот вкус, этот запах в себя. Он выпивает Федю — хочет сразу до дна, но захлёбывается собственным гортанным рыком. К несчастью Феди, назад пути уже нет. Костя цепляется за новый уровень свободы, и теперь, как ни старайся, он не выпустит его из рук, как не выпускает из рук напряжённые бёдра. Пот градом катится со лба. Костя смотрит вниз, под собой, и не может поверить, что Федя смотрит на него в ответ. Глаза в глаза. Интимнее, чем дыхание. Связь прочнее, потому что заставляет не задыхаться, а цепляться за что-то внутри. Не получается выдерживать ровный темп. Костя толкается ещё раз, и ещё — и срывается в резкость. Входит глубже, сильнее, и будто бы правильнее. Федя хочет снова дотронуться до своего члена, но Костя успевает первым. Обхватывает его кулаком, быстро скользит вверх-вниз-вверх-вниз. Внутри обжигает, пульсирует. Это ощущается. И стоны прятать не выходит совершенно. Но не то, чтобы Федя старается быть тише и что-то скрывать (от Кости всё равно не скроешь). — Ты удивительно… не болтлив, — шепчет Федя. Костя усмехается ему: не хочется ни говорить, ни спрашивать. Тело само знает, как нужно действовать, как нужно считывать реакции. Ясно, когда нужно немного помедлить, а когда вбиваться без остановки и передышки. Сейчас — второй вариант. Феде нужно. Ему нужно. Костя не находит причин говорить «как тебе сейчас подо мной», потому что и без слов он видит, как ему. Петля неминуемо затягивается вокруг шеи, сдавливает стон до хрипа, до разноцветных кругов перед глазами. То, что Федя кончает первым — награда. Одна из тех, которые Костя бы обязательно сохранил в своей памяти. И сохранит, если не получит в голову нечто свинцовое, небольшое и быстрое. Порох на коже. Кажется, что его можно ощутить в машине, когда мысли неминуемо возвращаются к одному — им не выбраться, если они будут и дальше такими расслабленными, слепыми и слабыми. Костя знает, что, если хоть на мгновение позволит себе человечность, всё рухнет. Он думает, что Юру нужно было убить. Или хотя бы ударить по затылку со спины. И не только из-за того, что Костя привык быть суровым и жестоким — он просто знает, что иначе выжить невозможно. Его руки связаны. Стреножены чужой добротой. Его руки слегка подрагивают, когда прижимают Федю ближе. Когда приподнимают его таз так, чтобы проще было входить. Этот сумбурный темп — дикий по своей природе — помогает забыться. Кануть в ощущение освободительных, горячих объятий. Федя сминает руками его одежду на спине. Держится, пока Костя заполняет презерватив. Он кончает тихо, вжимаясь вплотную, придерживая под ягодицу, чтобы Федя с его члена не соскользнул. Когда решает, что уже достаточно, то отстраняется первым сам. — Лежи, — отдаёт приказ, но усталый. Может, и не приказ вовсе. Тон его голоса неизменно всегда оттеняется тяжестью его характера и привычек. Ну привык он, что всё идёт так, как сказано им. Федя растекается по сиденью. Красивый, расслабленный. Костя тихо хмыкает с ухмылкой себе под нос, пока выходит из него и стягивает презерватив. Из бардачка он берёт салфетку с номером, заканчивающимся на один-три-ноль-восемь. Он вытирает себя и выбрасывает всё на обочину. — Теперь я поведу? — лениво интересуется Федя. — Потом, — Костя непреклонен, и он готов в руль вцепиться зубами, к счастью, для полной убедительности Феде достаточно только слов. — Ты же помнишь, что я был твоим водителем? — Федя приподнимает бровь. — Кем ты только не был, — отмахивается Костя, но эти воспоминания даже в нём отзываются улыбкой. Приятная ностальгия по временам самообмана. — Но ты больше не работаешь на меня. Я тебя увольняю. — Вот чёрт, придётся искать работу, — Федя смеётся. Не смешно только то, что ему по-настоящему придётся искать нового себя. Но для начала ему достаточно натянуть обратно штаны. Снова в одежде, как в защитной броне. Костя косится на него, а потом заводит машину. — Не думаю, что нам стоило так просто довериться человеку, у которого буквально репутация патологического лжеца. Федя хмыкает: — Я ему верю. Этого достаточно. — Ты плохо разбираешься в людях, — Костя выруливает на проезжую часть. Не то, чтобы ему становится легче. Но Феде он напоминает: — Ты решил связать свою жизнь с головорезом, а твой друг тебя продал. Федя бы поспорил, только вот это не так важно. Косте он говорит: — Я смотрю на тебя иначе. Я смотрю на тебя… но не как смотришь на себя ты. — А как? — Я смотрю на тебя, как на человека. А ты смотришь, как на совокупность чего-то неживого. О, Федя был бы удивлён, узнай, насколько много пустоты у Кости под фиброзной тканью и мышцами. Насколько он бывает мёртв, когда хоронит чувства. Там — за этой маской, больше не скрывается зверь, у которого ухмылка отдаёт второй положительной. Там — очеловеченный призрак воспоминаний о прошлом, о человеке, который получил квартиру ближе к школе, который знал, что нужно протянуть руку вниз, прежде чем переходить дорогу. Костя не хочет помнить то самое имя. Костя не хочет вспоминать, что его жизнь была другой. Ему бы уткнуться во что-то тёплое и обо всём повторно забыть. Нет. Точно нет. Сразу в это сложно поверить, но его жизнь не располагает роскошью уязвимости, да никто и не требует от смерти жалости — это всегда не имеет смысла. От жизни тоже многого не допросишься. Поэтому Косте странно, что кто-то предлагает ему сочувствие без условий, по-чистому, честно. — Мы — это наши поступки, — замечает Костя, — а я не живу в отрицании и в попытках себя оправдать. Как на суде, думает Федя. И на всякий случай отводит взгляд, потому что посмотреть на Костю страшно. Это как увидеть перед собой не человека, а лишь развалившуюся мозаику, экспонат, пародию на живой образ — здесь есть и кости, и кожа, и соединительная ткань, но нет того, что есть в других людях. Того, что нельзя измерить или ощутить кожей. — Я вижу в тебе хорошее. Лучшую твою часть. — Не знал, что она у меня есть, — Костя улыбается краешком рта. Ему всё ещё непросто позволять себе быть другим. Федя не просит от него открытости прямо сейчас. Да и что у них есть? В этой машине они не преследуют закон и порядок. Они бегут вместе от одиночества, от неизбежности навязанных ролей. Оценки остаются позади. Просто, чтобы Федя знал: Костя давно эту мысль в себе накапливал, и теперь, он бы хотел возможность произнести её вслух. Касаясь вечного «привет» на Феде, он бы сказал, что любовь — это шрам, который оказывается прекраснее самой кожи. Пока он не может, но… эта мысль в нём кипит. Ему не жаль, и он не просто так оставил нож у Феди. Он ждёт от его расплаты. Ждёт ответного «привет». Ответного признания через раны. И кто знает, может, когда-нибудь у них получится что-то здоровое или вечное. А пока Костя смотрит на дорогу. Всё ещё на неё, где около часа перед ними простирается свобода улиц и дорог. Потом они выезжают в пригород: серые многоэтажки сменяются заброшенными заводами и пустырями, а асфальт под колесами начинает трещать от старости. В машине запах дешёвого табака — Костя закуривает два раза, и на каждое предложение затянуться после него, он получает отказ. Федя строжится к себе: ни единой слабости не позволяет рядом. Его сердце на время начинает колотиться в унисон с ритмом мотора. Костя кажется расслабленным, но только на первый взгляд. Иногда его пальцы постукивают по рулю, и если считать про себя, то можно предугадать, когда пальцы в следующий раз опустятся на кожзам с характерным тук-тук. — И вот так всё закончится и начнётся? — Федя спрашивает будто бы у пейзажа за окном, он неотрывно следит за улицей, одновременно и знакомой, и чужой. — С побега. Со свободы. — Свобода — это иллюзия, — возражает Костя. Он не отрывает своего взгляда от дороги. Он не отрывает своих мыслей от того, куда они едут. — Мы просто меняем одну клетку на другую. Федя вздыхает. Его тюрьма — это система, которая требовала от него следовать правилам, и он к этой системе неплохо прижился. А вот Костя… с ним сложнее. Даже когда Федя переводит на него взгляд, он не может точно сказать, сколько между ними общего. Потому что по сути их объединяет только побег. И чёрная машина, что обгоняет их, чтобы вклиниться в ряд прямо перед их носом. Костя напрягается, когда в зеркале заднего вида он видит точно такую же машину, что перестраивается к ним в полосу. Он насчитывает ещё две в соседнем ряду, пока Федя рассматривает его. — Всё ещё веришь Юре? — спрашивает Гром. Федя тоже видит, к чему всё идёт, и он искренне старается сохранять спокойствие. Костя у него спрашивает, только ли он уверен, что Юра не продал их снова, только теперь подороже. Нет, это точно нет. Между бандами и Хмуровой только одна общая деталь — они не любят оставлять свидетелей. Федя говорит, что Юра бы не стал… правда. — У нас проблемы, — Костя не может ускориться. Даже если он врежется в машину перед ними, даже если протащит её дальше по дороге, это ничего им не даст. — Но ничего из того, о чём твой друг меня бы не предупреждал. Вопрос в том, стоит ли верить дальше намеченному плану. Той дороге, которую для них уже проложили. Костя бы доверять не стал, это его честный ответ перед миром и перед собой. Машины и люди внутри не отстают от них ни на секунду. Федя внезапно вспоминает, как сам пытался бежать и как его нагнали такие же машины. Смешно, что с Костей происходит всё то, что он делал с другими людьми, в частности с ним самим. Адреналин потихоньку наполняет тело. Машина начинает трястись, когда они выезжают на мост, который соединяет два берега реки. Федя смотрит в окно — сбоку бурлит вода — и это не меньше и не больше, как олицетворение его эмоций. Костя говорит, что выбор небольшой есть: позволить заманить себя в ловушку или позволить себя спасти. Костя уже как-то доверился дважды человеку, сумевшему его обмануть и предать. А что там думает Федя? — Держись крепче, — советует Костя, но это звучит как приказ «не вздумай пострадать». Тёмная машина без номеров начинает поджимать их сзади. — Это часть плана? — Федя смотрит в зеркало заднего вида. Потом смотрит обратно в окно. Вода под мостом приглашает в свои объятия, и она кажется жуткой и манящей одновременно. Если так судить, говорит Федя, вода не страшнее пули, и умеет обнимать. — Мне бы ваш оптимизм, Фёдор Иваныч, — ухмыляется Костя. Он всегда думал, что в последний момент будет более откровенен. Что если терять нечего, он будет смелее, уязвимее, поймёт, что значит открытость. Но либо он не чувствует себя отчаявшимся, либо всю жизнь строил иллюзии на свой счёт. Костя ставит на всё и сразу. Его история не лучше чернильного пятна на страницах заявлений. Его уже не стереть, можно только принять или выбросить. Наступает момент, когда пора постучать по рулю. Федя ведь считал, с какой периодичностью Гром это делает. Тук-тук. Как стук сердца. Как удар в бок. Одна из машин врезается в них на ходу, и Косте приходится повернуть резко в сторону. Он теряет управление почти сразу. Быстрая карусель раскручивается вокруг них. С глухим ударом их автомобиль летит с моста в холодную воду. Вниз, в темноту, в неизвестность. Чёрные машины скрываются быстро — сразу после короткого звонка. На большее нет времени, их правило одно — в тишине и без свидетелей. А несколько зевак попадают им в кадр. Эти же зеваки, того не зная, звонят в полицию, по тем же номерам, всё тем же людям. Приезжают спасатели. Служебка. Люди в форме всех мастей. Юра приезжает к тому моменту, когда мост уже становится свидетелем очередного преступления, а река уже хоронит в себе своих жертв. Он подходит к Хмуровой, пряча руки в карманы длинного пальто. — Всегда нравилось наблюдать за их работой, — Елена Александровна не смотрит в сторону, только на то, как спасатели, подобно муравьям, суетливо бегают вокруг. Они вытаскивают машину из воды. Они вытаскивают опухоль из тела реки, как хирурги. Вода стекает с кузова, оставляя после себя следы грязи. Хмурова хочет увидеть кровь, но видит только, как с бульканьем машина всё выше и выше поднимается на поверхность. Наконец её полностью вытаскивают на берег, и она лежит там, как мёртвая рыба на суше — безжизненная, беззащитная и абсолютно пустая внутри. Ничего — звучит громче крика. И Хмурова смотрит на Юру, со смесью отвращения и восхищения. Она знает, что не может его поймать за руку и не может ничего доказать. Но она задаёт вопрос: — Это ведь не твоих рук дело? — и она смотрит на Юру, как на шахматную фигуру, которую можно (и нужно) убрать с доски. И чем раньше, тем лучше. Очень жаль, ведь он ей действительно приглянулся. Юра усмехается. Его улыбка-маска навсегда присверлена к лицу. — А как бы я мог за-алезть к ним в ма-ашину? Как бы я мог её а-аткрыть? Как бы я мог па-адсунуть туда кислородную ма-аску? Герметичную сумку с деньгами и да-акументами? Как бы я мог дать им карту и сва-абоду? Правда, как? Юра искренне этого не понимает. От всей души не знает, откуда у них вообще взялась эта машина. Хмурова снова смотрит вперёд. — Если бы они пришли к тебе, ты бы их пристрелил? — А разве был такой приказ? — Юра приподнимает бровь. Юра отлично помнит, что должен был узнать маршрут или место, в котором Гром бы залёг, и сдать это место «Анубису». Он сдал. Теперь дело остаётся за малым — избавиться от них. От единственной группировки в городе. — Они могут быть сейчас ме-ертвы, — Юра пожимает плечами. Хмурова сморит, будто спрашивает у Юры, кого он именно хочет в этом убедить, но на прощание всё же ему кивает. — У тебя ещё есть работа, — напоминает она. И, конечно, ей бы хотелось, чтобы шайке Анубиса, её шайке, хватило умений и духу избавиться от Юры. Но, кажется, он им не по зубам. Он даже ей… Она отмахивается от этой мысли, как он навязчивой мухи. Прибьёт, если понадобится, если по-настоящему надоест. А пока они расходятся по разным машинам, как корабли, покидающие один и тот же порт, но в разных направлениях. Юра садится в свою машину. Пока с ним играют в шахматы, он играет в покер — и никто до последнего не знает, какие карты у него на руках. Ему не верят — и это правильно. Он бы сам себе ни во что (и ни за что) не поверил. Однако. Пустая машина. Он не ожидал, что ему кто-то будет доверять. Рискуя своей жизнью и безопасностью. Издалека он смотрит на берег, на машину, которую помяли, утопили и «спасли». У Юры на запястье будто бы три семёрки набиты — он в свою удачу верит, как во что-то сакральное. Святое. Но не это важно. Важно лишь то, что они живы. И что они больше никогда не увидятся с ним. (Нет).