Что помнят звёзды: отражения в Осколках

      Вы никогда не замечали, что время в больнице тянется как-то жутко, до неприличия медленно? В то время, как мы сами куда-то торопимся. Ритм жизни обязывает нас всех быть в строю, и это печальная правда нашего бытия. Нет времени для болезни, нет времени для лечения — мы должны быть сильнее этого, не так ли?       Но раз так, то и природа могла бы позаботиться об этом. Выздоровление искусственно, и оно длится медленно. И это ещё раз подтверждает наше несовершенство. Несовершенство живых существ. Не нужно говорить, какие мы слабые и немощные — это понятно всем и каждому с малых лет, даже если это не объяснялось. Каждый знает, что такое боль. Всем бывает больно.       И нашему маленькому Оскару — совершенно неожиданно — стало плохо. Причём так серьёзно, что мы и не могли предположить. Мальчик был очень напуган — постоянно лез ко мне на руки, пока Катерина общалась с персоналом. Он не давался больше никому — так боялся всех, боялся процедур. И, вероятно, боялся этой атмосферы — гнетущей, с запахом марли и каких-то медикаментов. Блестящие инструменты, трубки, противный писк… Он уже всё понимал. И знал, что сейчас будет больно. Больнее, чем ему было тогда…       Состояние его было критическим. Это взволновало нас, особенно бедную Катерину, и поэтому я решил взять на себя все обязательства. Малыша всё же исследовали, едва ли не на наших руках — он уже почти дремал, ведь за окном уже была глубокая чёрная ночь, — и нам вынесли приговор. Слава богам, что на месте нашлась бригада, которая взялась оперировать нашего малютку. Тот плакал, хныкал, едва дышал — он был бледен как смерть. И это поразило меня — ведь ещё только утром, когда я уходил, он был чист и свеж, и полон сил. Воистину, как же люди несущественны по своей натуре, какие нестабильные…       Люциус — наш маленький энергоджайзер — уже устал наворачивать круги по больнице, изучая её стерильно скучные стены, и теперь мирно дремал на руках у матери. Я же сопроводил каталку с нашим мужественным мальчиком до дверей лифта и крепко пожал его маленькую ручку. По его личику, по его ответному пожатию было понятно, что он не хотел меня отпускать.        — Я тоже не хочу, малыш, — ответил тихо я, склонившись к пасынку. Я коснулся его тёмных кудрявых волос в знак ободрения и шепнул, довольный его ответным блеском в глазах. — Я буду ждать тебя здесь, всю ночь. С тобой ничего не случится, я обещаю тебе, Оскар. Всё, что будут делать эти люди — будет направлено тебе на пользу. Оно всё не так страшно, как кажется. Будь смелым мальчиком.       Он кивнул. Странно было видеть собственного ребёнка с трубками в носу, в столь тяжёлом состоянии… Возможно, так работает стадия отрицания.       Двери лифта сомкнулись. Я вернулся к жене. Нужно было отвезти её домой, приглядывать за младшим, но — бедняжка, она так перенервничала, что уснула тут же, у окна, сжимая в руках копии документов. В том числе и анамнеза.       Я точно не понял, что же стало с моим старшим сыном — но определённо знаю, что у него что-то с сердцем. И что-то очень серьёзное. Что потребовало столь неотложной помощи…       Я присел возле жены, с улыбкой наблюдая за сопящим паразитом на руках матери. Я всё… всё ещё не мог поверить, что это моё дитя. Когда-то я и сам был ребёнком, лишенным всяких надежд. И я был здесь однажды. И теперь…

      Я снова здесь.

───── ✧ ─────

…Please remind me

What's the meaning of love

And please teach me

What's the meaning of hope

Tell me the secrets

Of the unknown happiness

(Onyria)

      Однажды, сильно позже той страшной аварии, когда меня уже забрали из больницы, моя сводная сестра подошла ко мне, и мы так и стояли, глядя друг другу в глаза. Я чего-то ждал от неё, видя её интерес. И, наконец, она спросила:        — Ты правда им ничего не видишь?       Я сразу понял, о чём она говорит. И нет, это не показалось для меня чем-то грубым или неэтичным. Я… Будто ждал этого вопроса. И потому честно, спокойно ответил:        — Нет. Только силуэты.       Воцарилось молчание. Примерно такое же, какое создаёт приоткрытая кулиса, когда долго ничего не происходит. Любопытство девочки сложно было не заметить, но я чего-то ждал. Ждал, когда меня лично попросят. Сам же я не осмеливался на такое откровение. Не хотелось как-то на неё давить. Чтобы она ещё видела этот кошмар… Но она осмелилась. Она хотела смести границу между нами и смело и нарушила, показав пальцем на пластырь на моём глазу:        — А можешь показать?       Что-то ёкнуло у меня в груди. Конечно, разумеется… Старый кусочек пластыря с трудом отклеился, оставив липкий след и приоткрыв завесу моей маленькой тайны.       Под белёсыми ресницами зияла пустота пасмурного неба, насквозь пропитанного влагой. Словно оно вот-вот было готово выплакаться в ладони земле. Тёплый янтарь, и соседний голубой топаз — это было странно. Это, чёрт, выглядело странно! Ведь даже несмотря на то, что что они принадлежали одному человеку, их взгляды были совершенно разными. Они… смотрели на этот мир иначе. Неудивительно, что Лаура поначалу застыла. Это выглядело так, словно между ними есть некто третий — даже не второй, а именно третий — человек, прячущийся за этими двумя личностями, смешавший в себе их. Такими разными, в одном теле!..       Она провела пару раз рукой перед глазом, и спросила ещё раз, только почему-то шепча:       — Точно не видишь?..       — Только силуэты, — всё так же честно повторил я. — Мой мутноватый зрачок, словно нехотя, проследил за движениями руки, и я вздохнул, — я вижу им только свет и тень. И всё очень размыто…       — Это очень неудобно, да?       Я кивнул.        — И люди, кажется, пугаются — они не привыкли к такому. Не привыкли видеть, что кому-то может быть больно. Поэтому я его прячу. Не хочу причинять им неудобство…       Мой голос был тих, и дрожал как на ветру. Я только начинал жить, и ещё не знал, как. Я во всём зависел от других, полагаюсь на них, и так получал представление о себе, о том, кто я, как я выгляжу, как я буду жить… Витать во мраке — это страшно. Посреди осколков я не могу найти нужные. Где моя жизнь? Где я сам? Всё, что во мне осталось — это вера, что однажды всё наладится. Что однажды я стану собой, и этот мир примет меня.       А чтобы он принял меня, я должен его изучить. И стать его полноправной ячейкой. Во что бы то ни стало.

───── ✧ ─────

      Иногда мне кажется, что вся моя жизнь — это ложь. И что я лишь скитаюсь в поисках ответов. И я слепо пытаюсь их найти. Слепо… Я точно чувствую себя слепцом, с тех самых дней, когда… Когда…       Когда мне было всего семь лет, и я не знал, кто я. Я бродил по тёмным больничным коридорам в поисках помощи, как в запретном лабиринте… Я как никогда чувствовал себя покинутым. Чувствовал, что не выберусь отсюда, и меня никто не найдёт. Голова странно гудела, как лампы под потолком, и мигала. Были какие-то странные просветы… И, кажется, я видел в них себя. Своё детство. И юность.       А потом всё померкло. Неужели и я погас, как эта самая лампочка? Бряц. Ещё бряц. Я лежу на полу. Я споткнулся?.. Как я сюда попал? Что здесь происходит?.. Я тщетно искал на эти вопросы ответы, которые, казалось, лежали на поверхности. Я был близок к ним, но так недосягаем. Я хотел, чтобы хоть кто-нибудь ко мне вышел, и…       Но коридор был пуст. И пол был такой холодный… Блестящий… И я смотрел на эти странные тени в конце коридора. Зелёные тени. Странный свет. Странный, пугающий запах. Так пахнет в лаборатории. Неужели…

«Нет!»

      Я вскочил, и перед глазами всё тут же поплыло, исказились словно узоры в сломанном калейдоскопе. Я уже почти слышал гул коловорота, и вдоль спины у меня пробежали мурашки. Отчего-то эти мотивы мне были очень знакомы… Так, будто я видел сон, и лишь отчасти мог этим управлять. Кажется, это называется осознанное сновидение? Я хотел, чтобы это оказалось сном.       Но боль. Боль была абсолютно реальна, и отрицать её было сложно. Я едва ощущал свои мальцы. Где мои пальцы… Вот они. Они на голове. На голове бинты… А волосы… Где мои волосы?.. Я нащупал сквозь пахучую ткань совсем свежие шрамы. Неужели?!.. Неужели они трепанировали меня, пока я спал?!..       Предвосхищая, я должен сообщить, что никакой операции по вскрытию черепа мне не делали. Разве что, с этим надёжно справилась вселенная серии Marvel и поселилась в мозгах так крепко… Поначитался же подобной ерунды оттуда. Нет, пожалуй, «ерунда» — это слишком грубое слово, но… В общем, тогда мне это казалось мне реальнее, чем самая настоящая реальность. Я охотнее верил в неё и не особо задумывался, что у этого могло быть меньше оснований быть, чем у того, что у меня было отнято раз и навсегда.

Моё детство.

      Я снова лежал на холодном полу и чувствовал себя беспомощным. Я будто прилип к нему — так вспотел со страха… Где-то, быть может, засел злобный враг, и только и ждёт, когда я усну снова, чтобы продолжить свои изуверские опыты. Но спать было нельзя… Надо было выбираться.       Насколько нелепым это кажется сейчас, настолько же взаправдашним это казалось тогда, моими глазами, удивлёнными глазами, ослеплённым мозгом, который словно дезориентировали яркой вспышкой, и он всё никак не мог вернуться в явь. Всё никак не мог найти опору, на которую можно «встать». Даже имени своего я не мог вспомнить… Даже не мог самостоятельно передвигаться. Как я попал в тот злополучный больничный коридор?.. Она бежала ко мне, а я и думать забыл, что мне нужна помощь, и что это тот человек, что может мне помочь.       Иногда мне кажется, что мир перевернулся, и я сошел с ума.И что всё происходящее — лишь фантом. Плод моего воспалённого воображения. Что мой мозг сломан. Из моей жизни, из него выпал целый фрагмент, и теперь я чувствую себя повисшим. Лишь тонкая ниточка, связующая меня с реальным миром — это его изучение. Жадное поглощение, не дающее мне из него выпасть окончательно. Оно втягивает меня в происходящее, и я не могу не быть его частью. А тогда… А тогда я чувствовал себя выпавшим элементом большой мозаики. Всё чужое, и я чужой. Что, как, почему — так много вопросов. И я не знал, как за них зацепиться, как на них ответить. Всего боялся, и у всего хотел спросить.       Но те люди оказались добры ко мне. Хоть я и влепил той доброй тётушке в глаз, спасаясь от её хватки, но… Какое счастье, что я почему-то вовремя отключился. Возможно, это было элементарное переутомление изувеченного организма, а может, мой пострадавший мозг снова выдал какой-то фокус.       Как бы то ни было, на следующий день я уже был не один.       В моей палате сидел некий господин — как и полагается, в накрахмаленном белом халате, очках и с густой бородой. «Профессор, должно быть», подумал я. «Уж он-то всё должен про меня знать!» мелькнуло у меня в голове, и, не успел я открыть рта, как вслед за ней мелькнула другая «вот сейчас он тебя и заберёт на операцию».       И вот тут я ошалел.       Наверное, мои эмоции на лице отражались так ярко, что человек поспешил меня успокоить, продвинувшись на стуле:       — Проснулся? Полно, полно… Я не кусаюсь. — В его седой бороде я увидел белые зубы в обрамлении улыбки, и уже потом я перевёл взгляд выше, к блестящим очкам. Странный фокус внимания…       Я с недоверием покосился него, всё ещё сжимая пальцами металлический остов кровати:       —… Так вы не заберёте меня? И не сделаете из меня киборга?       Мужчина дружелюбно усмехнулся, а после достал блокнот и стал что-то записывать. «Записывает всё, гад», — подумалось мне, и я взглядом прикинул, сколько мне понадобится времени, чтобы добежать до окна.       Уже сейчас понимаю, что это была сомнительная авантюра, ведь, окажись я на улице (в случае, если бы я выжил), я бы не смог восстановиться окончательно. Ну, а если бы мне исключительно повезло, я бы попросту потерялся. Мир ещё огромнее, чем в четырёх стенах небольшой комнаты, или даже целого здания. И для маленького мальчика, только начавшего заново жить, это оказалось бы непосильной задачей…       — В качестве подопытного ты не годишься, — вдруг вынес вердикт этот странный человек, и я содрогнулся, насколько дружелюбно звучал его голос. В его глазах я видел усмешку. Смеётся ещё. И я обиделся (странно, правда?)       — Ты слишком хрупок для такой задачи, мой дорогой. — Он убрал свой блокнот обратно в карман и сложил руки. Я же сверлил исподлобья его физиономию. — Твоё искалеченное тело явно не пригодно. К тому же, ты слишком мал. Поэтому можешь нас не бояться. Мы тебе ничего не сделаем. Или ты очень этого хотел? — посмеялся он; очки его снова заблестели.       «Этот человек будто читает мои мысли! Точно инопланетный агент», — подумал я.       В каком-то смысле я, возможно, был и рад этому. Знаете, я всегда любил звёзды. Любил космос, и безответно пытался заглянуть ему в глаза. Познать его истину, его природу. Возможно, меня за это ждёт кара, ведь я всего лишь простой смертный… Возможно, я сойду с ума. Возможно, я так ничего и не пойму, что, вероятно, может быть хуже любого другого исхода. Но, пока я жив, я молюсь на звёзды.