Что помнят звёзды: отражения в Осколках

      Сгустились сумерки. Туман навис над лесом. И где-то под ним, глубоко в чреве земли, сдвинулось что-то. Грезит меж деревьями тьма. Под босыми ногами он не слышит хруста обломанных ветвей, как ветер стонет в ушах и вьёт взлохмаченные чёрные кудри. Листья проносятся мимо, дома и дороги; он бредёт, не зная куда. В его глазах нет мысли, нет истины — они не видят, но смотрят. Смотрят в свой сон, что влечёт его. Влечёт…       Текут реки крови. Повсеместно в земле, под нею и над. Огромные и мелкие, совсем незаметные. Сквозь травинки она спускается вниз, впитываясь в земную кору. И земля заглушит предсмертные хрипы, ветер укроет одеялом. Лязг металла пронзил хрупкую плоть, и теперь сквозь него утекает жизнь, вместе с кровью и болью.       Стойкий запах металла витает в воздухе, завлекая и маня. Хищники уже близко. В том числе и охотник, поставивший эту западню. Но утешитель идёт, сгребая пятками шуршащие листья, и ничто его не остановит. Ни холод, ни сырость, ни сбитые колени. Он знает, зачем он идёт. Но не знает, почему. Потому что, опустившись на колени перед дрожащим в агонии существом, он просыпается — и вздрагивает. И первое, что он видит…       На его губах застывает крик. И алые сумерки дрогнули, отступив. Его взгляду предстало нечто, что бы он предпочёл увидеть в своём самом страшном кошмаре. И он до последнего на это надеется. Просит проснуться. Но морозная мгла бессердечно молчалива. И кровь замерзает на железных лопастях этой машины. Чудовищной, что и говорить.       Оскар онемел от ужаса. Он не сразу осознал, что он один, совершенно один в мрачном лесу. Но то, что он рядом с этой малюткой, нашедшей здесь свою смерть — это он понял сразу и совершенно ясно. Не чувствуя рук, он вытянул их и снял из-под стальных клыков хорька. Он ещё только начал менять свою шубку, и от того в темноте белела лишь его задняя часть. Остальная же была перекушена почти пополам. Кровь тягуче стекла меж его пальцев и капнула на землю.       Его сердце согреет остывшее. И Оскар крепко, но трепетно, прижимает к груди ещё едва тёплое тельце. По белой ночной рубашке мальчугана протянулся багрянец; он же коснулся щеки и обдался холодом ветра. До носа юноши донёсся кисловатый запах. Он узнал этот запах, и только крепче сжал в руках несчастное животное.       Главное, думал Оскар, в момент смерти не быть одним. Пусть он слегка опоздал, но теперь бедный зверёк не так одинок.       Листья, трава, и ещё немного рыхлой почвы. Его сонные руки, дрожа и царапаясь, наконец, опустили мёртвое тельце в только что выкопанную ямку, и теперь заметали след.       Необыкновенно белая вода в пруду, и непроницаемый мрак вокруг. Бледный мальчик, весь в крови и грязи, дрожит и плачет навзрыд, не сводя глаз с ослепительной водной глади. Его слёзы — чистые, лишь слегка запятнанные кровью, — капают на землю. Туда, где только что был захоронен его друг.       Пусть земля примет его обратно и выпьет все соки, чтобы дать из него новую жизнь.       Ноги обжигает заиндевелая трава, и на пути домой нет ни души. Оскар чувствует, как его трясет, под одной лишь ночной сорочкой — кажется, он заболевает. Уже не первый раз он отправляется в такое странное путешествие, и, кажется, далеко не в последний он уйдёт отсюда с окровавленными руками.       Как он смог открыть замо́к?.. Ведь родители так позаботились о своём мальчике, что на ночь запирали его крепко-накрепко, а спящий рядом брат должен был контролировать ночные снохождения Оскара. Но вот — он здесь, в трёхстах метрах от дома, седеет тьма, и он чувствует себя совершенно пустым. И ветер продувает изнутри опустевшую оболочку — его холод ощущается лёгкими, мозгом и сердцем, и потому они отчаянно ему сопротивляются. Становится жарко. Внутренний огонь разгорелся, и теперь мальчика бил озноб. И мерещились всякие причудливые вещи. Танцующие зайцы, хоровод… Призрак девушки по ту сторону дороги… Покосившиеся дома…       Гравий под ногами впился в пятки. Он перешёл дорогу, взошёл на крыльцо, и оно привычно скрипнуло. Дверь не заперта… Ох. Как приятно войти в тёплое помещение, с лёгким душком на окнах. Ноги приятно свербели на пушистом, мягком ковре, а в глазах щипало; они слезились, и слёзы сами текли ему на щёки и грудь.       Оскар вздохнул и чуть не подавился кашлем, вырвавшимся так внезапно, что чуть не разорвал его глотку. Руки. Его пальцы!..       Он был весь в крови.       «Бедный Гибби… Я должен был прийти чуточку раньше», — подумалось ему в лихорадочном бреду, и ноги сами понесли его на второй этаж. Все ещё спали, хотя уже занималась заря. Неужели у всех сегодня выходной?..       Горячая вода обдала паром онемевшие руки и грудь осоловелого мальчика, и тот как в трансе застыл, держа душ лейкой вверх — так, что образовывался фонтанчик. В этих каплях плясали искорки, разноцветные огни… Как на дне алмаза. Всё смазывалось и перемежалось со тьмой, так что Оскар чувствовал, что ещё чуть-чуть, и он упадёт здесь же без сил. Так что он собрал всё, что у него осталось после такого длительного путешествия и плюхнулся в ванну, опрокинув с грохотом душ. Вода продолжала струиться по дну ванны, согревая окоченевшие пальчики ног, и Оскар чувствовал, что оттаивает и он сам. На душе становилось приятно тепло, с треском, но это можно было назвать спокойствием. Когда ты знаешь, что тебе плохо, но тебе вот-вот помогут. И поэтому можно расслабиться…

      Ведь ты уже помог другому. Спас его.

      Шторка распахнулась. Зеркало мигом запотело. Какие-то крики, тёмная фигура склонилась к мальчику и мягко провела рукой его по курчавым волосам. Оскар улыбнулся в полудрёме — он узнал этот жест своего отчима. Такой тёплый, такой плотный… Махровое полотенце, да, пожалуйста… Да, всё хорошо, хорошо…

      Хорошо…

───── ✧ ─────

       — Так значит, это уже было?        — Да, — ответила Катерина, покачивая спящего ребёнка на руках; уже было далеко за полдень. — В моём детстве были такие же эпизоды «побега» из дома…       Эгон задумчиво встал у окна. Люциус мрачно, без особого энтузиазма разбрасывал листья на заднем дворе, а под конец ещё и нырнул в огромную рыжую кучу, как бы спрятавшись от всех нависших проблем.        — Они были с чем-то связаны? — Произнёс мужчина, и не заметил, как этот вопрос сорвался с его губ. Его очень беспокоило состояние обоих детей, и в первую очередь — старшего, как перенесшего операцию и очень болезненного мальчика. Он не обнаружил на его теле видимых повреждений, кроме ссадин и царапин, но вид крови на его рубашке и теле пугал его, и привёл в ужас его и без того обеспокоенную супругу.       — Думаю, он искал своего погибшего отца, как когда-то я искала оставившего нас с матерью отца.       Она промолчала немного, и снова добавила — с тенью печали глядя на сына:       — Мне следовало быть более внимательным к нему. Ведь он когда-то потерял отца… И…       Она не закончила, спрятав лицо в чёрные кудри малыша. В этот миг ей всё казалось по-другому. Неправильным. Так не должно было быть, будь бы она чуть более ответственна за него! Неужели ей совсем всё равно на то, что произошло несколько лет назад?!..

       Нет, нет…

       — Нет… — Шептала про себя в забвении Катерина.       Перед её глазами стелился мрак. И он затягивал её, тянул в самую глубь её воспоминаний, которые бы она предпочла навсегда забыть. Реки крови. Из спальни. Из детской. У самой кроватки, где надрывался бедный ребёнок. Чёрные краски сетью опутали её подсознание, не давая здраво мыслить и нормально дышать. Кровь. Всюду. Кровь.

Она повсюду.

      Она капает. Течёт. Из его разинутого в немом крике рта. В его глазах гаснет жизнь. И рука… Она тянулась к сыну. А кровавая дорожка — от самого окна.       Из последних сил. Из последних сил он защищал его!..        — Он был жив… Он был жив, когда я пришла… Неужели… Неужели всё должно быть именно так?!       Катерина почти задыхалась от ужасов настигнувшего её флешбэка. Но из омута её — очень вовремя! — вытянула рука её возлюбленного. Эгон соприкоснулся с её плечом — мягко, но с нажимом, напоминая, что она уже здесь. И этот кошмар остался далеко позади. Пусть и приходится бороться с его последствиями…       — Ты многое делаешь, чтобы помочь ему. — Услышала Катерина над головой успокаивающий голос мужа, и её плечи размякли. — Ни на минуту не оставляя и не давая даже дышать без тебя. Прошу, иногда нужно расслабить внимание. Расслабься. Ведь я с тобой. Вместе мы справимся. Обещаю тебе.       Тёплый плащ спрятал женщину с ребёнком в кресле, и на голову ей легла большая, тёплая ладонь мужчины. Он всё ещё поглядывал в окно, не упуская из виду шалопая. И что-то ему подсказывало, что дальше будет только интереснее.

───── ✧ ─────

      — Кто ты? — спросила маленькая Катерина, и вдруг поняла, что ей холодно. Чертовски холодно. Её босые ноги стоят на голой земле, а вокруг неё увенчанная туманом брусчатка. Густой, сизый, он ложился низко, практически прилипая к шпалам, меж которых и стояла наша главная героиня. Вокруг неё не было никого. Никого, кроме мальчика — тот сидел чуть поодаль, под платформой, и пристально смотрел на неё.       И этот взгляд пробирал её до дрожи.       Она не спрашивала, как она здесь оказалась. Всё для неё было предельно ясно — такое случалось с ней и прежде, когда в своих снах девочка уходила далеко-далеко от дома. И, как прежде, позади неё высился, упираясь в небо, Голубой лес. Голубой лес — народное название, приобретённое неспроста и говорящее само за себя: стволы, усеянные лишайником да мхом, старые камни и серый унылый бетон, покрытый сухими ветками и листьями, которые время от времени лениво перебирал ветер. Редко-редко здесь проезжал поезд, встряхивая устаревшую рельсовую систему и наполняя кругу протяжным гулом. Но, пока стояло ясное воскресное утро, о поезде не было слышно.       Но отчего-то Катерине было не по себе. Она была наслышана о странных историях, происходивших здесь, о многочисленных жертвах и самоубийцах, найденных среди этих густых ветвей и разорванных на куски. Но, насколько все знали, этот лес был необитаем. Не было там зверей, не было птиц. Только редкий человек туда захаживал. По глупости, разумеется. Или просто потому, что жизнь ему стала не мила.       Бирюзовый полумрак долго не растворялся, и Катерина не могла пошевелиться от холода. Она почти не чувствовала ног — они словно примёрзли к острым камням, а её руки сделались как у куклы — несгибаемы и непослушны. Внутри у неё тоже как будто что-то сжалось — тот мальчик продолжал смотреть. И было в нём… Что-то не то. Он был очень красивым. С этими светлыми, чем-то измазанными волосами, с этими дикими, пристальными глазами, которые даже с расстояния десяти метров, казалось, поблёскивали. Не могут быть глаза такого цвета, не могут… не может ребёнок её возраста сидеть совершенно один под заброшенной платформой весь в грязи и глядеть на неё так, как хищники высматривают себе жертву. Даже в своём столь юном возрасте Катерина поняла, что он что-то скрывает. Возможно, какую-то страшную тайну, связанную с тем лесом.       Шум листьев наполнил собою пустую площадку — осень сняла с подгнивших ветвей свой урожай. Они выстлались над железной дорогой, как чаинки на дне чашки, начиная разлетаться в разные стороны. И вдруг — ветер шевельнулся, словно живой, в сторону девочки. Та замерла — она заслышала шум.       Но уже не листьев.

      Кар, кар, кар.

      К ней приближалось вороний гвалт. Туман бился о чёрные крылья, и в воздухе стал тошнотворный запах гнили и крови.

«Проснись! Проснись! Проснись!»

      Катерина кричала себе и мысленно била себя в панике кулаками. Но вороны летели, она смотрела, а ноги дрожали, всё так же недвижимые и слабые. Это всё кошмарный сон, это всё сон! Она ещё спит!..       Из-под тени выскочил ребёнок — его жуткие зелёные глаза сверкали, и Катерина поняла — всё кончено. В мгновение, когда она обняла себя и зажмурилась, столкновение выбросило её из этого мира — он перевернулся, и дети кубарем покатались вниз. По шуршащим листьям, по торчащим сучьям, растущим низко хлёстким веткам, девочка догадалась, что катятся они в лес. Всё похолодело внутри. Она пропала. Из глаз брызнули слёзы. Она попыталась в исступлении оттолкнуть своего похитителя, а когда у неё это не вышло, она изошлась громким криком…       … И проснулась. Проснулась в своей же постели, которая была в доме у дедушки, куда её отправила жить мама. Катерина почувствовала, как её тело сводила лихорадка, всё болело и ломило, как при простуде, и голова отзывалась гулом на любую мысль. Должно быть, это были лишь её лихорадочные сновидения?.. Ну и приснится же такое… А заболела она, должно быть, из-за вчерашней лесной прогулки с дедушкой! Ничего, скоро он проснётся, и сделает ей чаю с малиной. Девочка облегчённо вздохнула и плюхнулась было на мягкие подушки, чтобы снова подремать, но вдруг замерла — под её головой что-то хрустнуло.       Катерина приподнялась и осмотрела подушку. И всё внутри у неё рухнуло. На белоснежной ткани подушки чернели кусочки иссохших листьев.

───── ✧ ─────

      Где-то далеко, в месте, где оставлено всё, что когда-то было забыто, в месте, исполненном из метафорического хрусталя, всё наполнилось звуками. Шаги отзывались под прозрачными сводами с чистотой текущего ручья, и голоса вливались в тишину, словно разбивая её — так они были здесь непривычны. Голоса было два — юноши и девушки, и шли они рука об руку, но как они различались! «Юноши здесь быть не должно», — подумаете вы, увидев его спутницу, и вы будете правы.       — Я прошу прощения за то, что так внезапно появился здесь. — Вдруг начал было он, сжав в руках эфес меча — невероятно, но он был с ним с самого начала. С того самого момента, когда он оказался здесь. Вернее, провалился сквозь сон… Прямо девушке на голову. Ну и потеха!       — Не нужно, — кристальным колокольчиком отозвалась юная девушка — призрачное создание со светящимися изнутри глазами. Она улыбнулась. И эта улыбка воздействовала на юношу… Угнетающе? Будто его здесь быть не должно быть. Будто он забрёл сюда по ошибке, и лишь занимает чужое время. И вообще, всё это начинает выглядеть немного пугающе. Но что, если это всё — плод его воображения, сонного разума? Разве можно во всё это верить всерьёз?       — Зеркальный зал расположен за пределами материального мира, и связан лишь с подсознанием людей. Чтобы очутиться здесь, нужно отказаться от своего существования вовне. Но у тебя это странным образом получилось не исчезнуть там… Поразительно. — Выдохнула девушка, сложив ладошки перед лицом.       — И… Почему? — Замешкавшись, ответил Оскар. Чем больше эта девушка говорила, тем больше он понимал, что он всё ещё спит, и что этот сон внутри другого сна. Он сглотнул. — Что, если я теперь не проснусь?..       Девушка рассмеялась:       — Нет-нет, ты проснёшься, и снова окажешься там же, где ты уснул.       — У себя дома? — На всякий случай уточнил тот.       Майя кивнула. Её блестящее каре колыхалось в воздухе, как и свободные части её одежды. Но ветра в помещении не было — только тишина и свет наполняли его бесконечные залы и бесчисленные коридоры. И только сейчас юноша смог заметить, что она — эта причудливая девушка-призрак, одетая в викторианское платье, — буквально парит над гладким полом, и отражения её не было нигде. Но это потустороннее сияние… И эти пустые глаза, ослепляющие своим светом…       Будто он её когда-то знал. Он где-то видел эти черты. Но где…        — А пока… Мы попробуем узнать, кто ты.              И Майя остановилась возле какой-то стеклянной двери, исполненной плоскими синими кристаллами.