Субординация

Для Чонвона соблюдение субординации на рабочем месте никогда не было проблемой, ровно как никогда не было сложно соблюдать тот же дресс-код, следовать рабочему графику или просыпаться рано по утрам, чтобы никогда на эту самую работу не опаздывать — обыкновенная данность самого обыкновенного взрослого человека с доброй долей ответственности на плечах и здравого смысла в голове. Да, здравый смысл — хорошее выражение, именно его Чонвону доставало по жизни всегда, будь это детсад, школа или вуз — он всегда имел репутацию самого послушного ребенка, разумного взрослого. Пока не случился Пак Чонсон. Пока не перешел к ним из другого отдела, пока не занял именно ту должность, которая с должностью Чонвона была по зову долга связана близко, пока не появилась нужда встречаться каждый день и обсуждать рабочие вопросы; пока не переросло из нужды в необходимость, пока минуты диалогов по работе не сменили часы — на самые разные темы. Чонвон правда старался, держался в стороне как мог, пока Чонсон продолжал бросать долгие взгляды, старался выудить время наедине и зажимал у стола на маленькой офисной кухоньке, пока рядом никого не было, сжимал бедра пальцами и без слов спрашивал разрешения зайти дальше. Чонвон старался изо всех сил, пока не поддался и не сдался окончательно, пока не поцеловал Чонсона в лифте по пути домой. Дальше — под взглядами камер наблюдения и проходящих мимо коллег сдерживаться, чтобы добраться до машины и до опухших губ целоваться, скулить друг другу в рты прямо на пассажирском сиденье, друг на друге, словно неприкаянные. Так и завертелось, сначала нашли друг в друге отдых от ежедневной рутины, а потом некоего рода дом, куда хочется возвращаться раз за разом. Но это не отменяет факта того, что Пак по должности выше, и что Чонвону совершенно точно не стоит так часто задерживаться в его кабинете, не стоит давать коллегам причины для сомнений, прожигая друг друга взглядами, касаясь друг друга так, как простым коллегам не положено. 🖤 малыш? 🖤 все хорошо? Сообщения от него волнуют сердце, даже несмотря на то, что сидит напротив, за длинным столом, окруженный коллегами, и обеспокоенно изучает выражения лица — Чонвон чувствует его взгляд на себе, даже если пытается не смотреть в ответ. С самого начала вечера удалось перекинуться с ним лишь парочкой дежурных фраз, словно простые коллеги и ничего больше — ровно этого Чонвон и добивался. 🖤 боже, как тебе идет. ты сегодня очень красивый, чонвон В животе скручивается узел, тянущийся от груди, и Чонвон поджимает губы, чтобы на корпоративе среди важных взрослых теть и дядь не выглядеть, словно школьник, что улыбается в собственный телефон, как дурак. 🤍 прекрати, хен 🤍 мистер чхве увидит Правило о том, чтобы коллеги ни о чем не могли догадаться — ключевое в их отношениях, потому что так сказал Чонвон. Чонсон давал понять явно, что не против публичных проявлений любви, и даже если перед коллегами, и даже если это не слишком культурно. «Пусть все узнают, что я тебя люблю, Чонвон», да? Конечно, удобно говорить такое с должности повыше, будучи уверенным в себе специалистом своего дела, которого просто так не заменить; легко говорить, когда знаешь, что твоя репутация и твой опыт уже работают на тебя. Чонвон пока еще не там, пока еще о своей шкуре печется. 🖤 и? неприлично смотреть в чужой телефон 🤍 чья бы корова Они оба поднимают друг на друга взгляд, и Чонсон с вызовом поднимает брови, мол, когда это такое было? Чонвон решает не продолжать, потому что заведомо в этой битве проиграет — слишком уж любит совать нос в телефон старшему по поводу и без. Чонсон улыбается и, вспомнив о правилах, опускает взгляд в тарелку, делая вид, что занят едой. Люди вокруг неспешно едят и болтают без умолку, народу действительно много, но как для корпоратива сразу нескольких отделов — самое оно. — Чонвон-щи? — доносится голос справа. Чонвон поднимает голову в поисках нужного лица, потому как знает, кому голос принадлежит. Единственный коллега, у которого с мистером Пак подружусь-с-любой-мухой-в-офисе Чонсоном не очень теплые взаимоотношения. И не потому что Чонсон ревнует или думает, что Чонвон собирается к кому-то вдруг уйти, а... ну, говорит, что просто не переваривает то, как этот типок на него смотрит порой, и то, какие вещи говорит, сладостно отвешивая один за одним комплименты. Чонвон же считает, что это просто лесть во имя хороших рабочих взаимоотношений. — Да-да? — высоко пропевает Чонвон, находя нужную голову. Мужчина за тридцать в непривычной глазу Чонвона простой одежде без изяществ офисного дресс-кода улыбается ему, и Чонвону приходится улыбнуться в ответ. — Выглядите просто безупречно, вам уже говорили об этом сегодня? Невероятно идет. От комплимента не чувствуется ничего, и Чонвон, натягивая дежурную улыбку, вспоминает взгляд Чонсона, когда тот впервые увидел его сегодня вечером. Как глаза были прикованы к его лицу, как рукой по привычке практически потянулся к его волосам, чтобы убедиться, что Чонвон и правда покрасил волосы. Как прошептал на ухо, пока никто не видит, что Чонвон красивый — так, чтобы в этом простом слове было понятно и донесено донельзя четко все, что хотелось сказать в тот момент. — Спасибо, мистер Ким. Коллега улыбается еще более очаровательно, и Чонвон вдруг вспоминает сообщения Чонсона с практически тем же посылом — короткие, но исчерпывающие целиком и полностью комплименты. Наверное, никто и никогда в его жизни не говорил таких весомых слов похвалы; по крайней мере до Чонсона ни одно не ощущалось настолько же остро, настолько сильно не отдавалось румянцем на щеках, бабочками в животе. Чонвон закусывает губу и по инерции поворачивается в сторону Чонсона. Но Чонсон на него не смотрит — его внимание приковано к мистеру Киму, который, в свою очередь, смотрит на Чонвона. Своего рода треугольник смешит, в особенности потому, что в нем определенно есть третий лишний, а Чонсону совершенно незачем прожигать своим важным острым взглядом дыру во лбу коллеги, потому что Чонвона никто кроме не волнует. Никто кроме этого совершенно дурацкого, надумавшего себе всякого, но такого очаровательно сосредоточенного и мило дующего губы мужчины, в которого Чонвон полностью и бесповоротно влюблен. 🤍 хен 🤍 не туда смотришь, я напротив сижу 🖤 я знаю 🖤 этот тоже хорошо осведомлен 🤍 боже мой 🖤 прости, детский сад 🖤 хочу выйти с тобой куда нибудь 🖤 мне отчаянно нужно тебя потрогать, пока я не взялся за рюмку 🤍 ты же за рулем 🖤 именно поэтому вместо алкоголя мне нужен ты 🖤 пьянишь не меньше 🤍 хен 🙄 ужасно Чонсон, убирая телефон в карман, говорит что-то на ухо сидящему рядом мистеру Чхве и, похлопав его по плечу, встает со своего места. Не оборачиваясь, уходит в сторону уборной — так, чтобы Чонвон увидел, куда. Чонвон же в это время борется со здравым смыслом, который отчаянно умоляет не срываться за старшим сразу, подождать хотя бы пять минут, чтобы это все, вместе с переписками в телефоне под столом, не выглядело еще более подозрительно, чем оно есть. Чонвон встает молча, не выждав и двух минут. Не написал ему об этом сразу, потому что не хотелось признаваться, но хотел оказаться рядом со старшим не меньше — особенно когда половину вечера провели, боясь шелохнуться в сторону другого лишний раз. Тем, как спешно сейчас идет через весь в зал в сторону уборной, абсолютно плюет на надежду, что его никто не заметит, да и не особо волнует, когда знает, что Чонсон отчаянный настолько же, если не больше, потому что дай ему волю — поцеловал бы там, прямо при всех, и весь ужин держался бы рядом. По пути зеркально Чонсону сует телефон в карман, и, как можно аккуратнее огибая официантов с бесконечными подносами, ищет глазами вход. Рядом с ним никого, поэтому, вероятно, стоит зайти внутрь. Чонвон открывает дверь и попадает в узкий коридор, на стенах которого висят аккуратные зеркала; свет приглушен, а путь к мужским кабинкам понятен как никогда — Чонвон вышагивает в нетерпении, и открывает дверь со значком, по которому понятно, что мужчинам — сюда. Внутри Чонсон не один, стоит у раковин вместе с другим не знакомым Чонвону мужчиной, что на вид чуть старше, в тишине умывая руки. Когда Чонвон входит, то встречается взглядами с ним — так, будто Чонсон отсчитывал точное время его прихода или узнал по одним лишь шагам, вслушиваясь в шум за дверью, натренировал шестое чувство или научился заведомо осязать присутствие Чонвона. Младший встает справа от мужчины, и получается так, что их друг от друга сейчас снова кто-то отделяет. Чонвон смотрится в зеркало, делая вид, что поправляет укладку, а внутри здравый смысл снова практически сдает позиции: хочется взять Чонсона за руку прямо при мужчине и увести из этого проклятого ресторана, к кому-нибудь из них домой, оказаться наедине, примкнуть губами к губам, почувствовать родное тепло. В сплошной поверхности зеркала удается поймать его теплый взгляд — глаза в глаза, и Чонвон читает в них любовь. Ждать долго не приходится, потому что мужчина не задерживается и, вытерев руки, покидает уборную, ничего не подозревая. Чонвон упирается руками в раковину и шумно выдыхает, опуская голову, как только дверь закрывается, и они, наконец, остаются наедине. В животе закручивается предвкушение, на лицо ползет наконец выпущенная на волю улыбка. — Чонвон, какой же ты красивый... Хен подходит слева, скользя рукой по бедру вверх, и разворачивает к себе лицом, за талию утягивая в объятие. Наконец-то планета начинает вращаться в правильную сторону, наконец-то все в мире встает на свои места, а они оба могут дышать в ровном темпе. Чонвону, теперь практически припечатанному грудью к груди старшего, приходится немного податься назад, чтобы иметь возможность смотреть ему в глаза. В них все о любви, о нежности и привязанности. — Тебе правда нравится? — Очень... — Чонсон вглядывается в осветленные пряди и тепло улыбается, перебирая их свободной ладонью. — Как тебе в голову пришло... в смысле: почему вдруг? — Давно хотел попробовать, да и... тебя хотел удивить. Поэтому заранее не сказал. Брови старшего надламываются в искреннем удивлении, таком снисходительном и нежном, по-доброму насмешливом, что внутри что-то сладко колет, и хочется хихикнуть в ответ. — Меня? Меня ты удивил, Чонвон. Я без того весь вечер бы с ума сходил, пока ты на расстоянии вытянутой руки постоянно, а заговорить с тобой нельзя, но так... напомни мне, почему мы вообще этим занимаемся? — Хен... — Чонвон вздыхает и поджимает губы, заранее зная, куда идет этот разговор. Честно говоря, в последние дни его собственное сознание все чаще начинает разговаривать голосом Чонсона и спрашивать те же самые вещи: «а почему мы вообще это все делаем?». Почему скрываемся ото всех, два взрослых человека, даже не в рабочей обстановке? На работе придерживаться норм приличия — само собой разумеющееся, но почему даже за пределами офиса приходится играть? — Ты знаешь, что я бы очень хотел, чтобы все видели, что я занят. Что ты занят. Что ты мой, а я — твой, Чонвон... — Чонсон бесстыдно приближается к шее и утыкается в нее носом, чуть нависая над Чонвоном, опаляя на выдохе дыханием, прижимая к себе. Так — когда он рядом, когда держит близко к себе и когда говорит такие дурманящие сознание вещи — спокойнее всего. — Особенно этот придурок Ким... — Мне кажется, он знает. — Почему? — Сколько раз он входил на кухню в момент, когда мы вдруг отпрыгивали друг от друга с красными щеками и опухшими губами? — Чонсон в ответ смеется, покачивая головой. — И говори в такие моменты поменьше, если кто-то вдруг оказывается рядом. Ты слышал вообще, как у тебя после меня хрипит голос? Чонсон хмыкает, победно улыбаясь. — Да и сомневаюсь я, что он гей, Чонсон-а. Не все в мире любят мужчин. Просто манерный дядечка. — Я не люблю мужчин, — Чонсон приближается и целует в изгиб шеи, и Чонвон наклоняет голову, чтобы ему было удобнее, — я люблю только тебя. Чонвон закатывает глаза из-за очередной глупой шутки старшего, но из-за смысла фразы не улыбаться не получается. Он всегда такой: смешной, но очаровательный, серьезный, но милый, и еще — но не говорите никому — Чонвону безумно нравится, когда, сосредотачиваясь на чем-то или наоборот расслабляясь, Чонсон мило дует губы, забывая держать лицо, и глаза у него становятся точь в точь как у черного кота с безднами вместо зрачков. Такого Чонсона хочется зацеловать или заобнимать, затискать и сжать в ладошках гладкие щеки. Но сейчас такого желания не возникает, нет, сейчас все немного по-другому: Чонсон целует от основания шеи выше, подводя к линии челюсти, и, наконец, доходит до лица. Он отстраняется, чтобы заглянуть младшему в глаза и увидеть там в ответ — много о любви. — Хочу, чтобы ты меня поцеловал. Гарантии, что никто вдруг не откроет дверь и не зайдет — нет. Гарантии, что никто вдруг случайно не увидит их здесь, посреди открытой уборной, целующимися, запутанными друг в друге — тоже нет. Но Чонсон все равно послушно Чонвона целует, припадает к губам, касаясь горячими пальцами свободной руки подбородка, удерживая на месте, и целует — сначала аккуратно, а потом напористее, ловко проводя языком по губам младшего, почти робко спрашивая разрешения. Спрашивать не нужно; не когда Чонвон первым открывает рот, из которого вылетает предательский стон, и находит своим языком язык Чонсона, сплетаясь, углубляя поцелуй. Чонсон, как и всегда, напирает, хочет большего; от него, как и всегда, пышет жаром и инициативой, когда постепенно шагает вперед, заставляя Чонвона зеркалить шаги назад. Он обвивает одну руку вокруг талии, и второй опирается о стену за спиной Чонвона так, чтобы мягко его к ней припечатать и не ударить кошечку затылком, не разорвав поцелуй. Но Чонвон все равно сразу же отстраняется с развязным звуком, когда, наконец, считает необходимым озвучить: — Я весь вечер об этом мечтал, хен. — Да? О чем? — хитро спрашивает старший с закрытыми глазами, аккуратно потираясь носом о щеку Чонвона. И вот сердце готово взорваться от чувств: ласка в момент, когда пару секунд назад готов был стонать в голос от простого поцелуя, кружит голову не хуже, чем если бы изрядно напился чем покрепче. Возможно, Чонсон прав, и они и впрямь пьянят друг друга не меньше алкоголя. — О твоих сильных руках, о тебе рядом, о твоем взгляде на себе, о... да просто о тебе, хен. Боже, ты не представляешь, как я ненавижу это все... — Что ненавидишь, малыш? — О боже, и об этом «малыш» я тоже мечтал, — Чонвон обреченно и устало стонет, зажмуриваясь от того, какой эффект на него имеют одни только лишь слова Чонсона, его присутствие. — Я ненавижу то, что сам создал какие-то дебильные правила, накрутил себя, и мало того, что сам из-за них же страдаю, так еще и тебя заставляю страдать вместе с собой. — Я не против пострадать, — самозабвенно тянет Чонсон. Пальцы его руки — той, что не занята оглаживанием талии и бедер младшего — тянутся к шее, невесомо очерчивая контуры вен, и спускаются ниже — к плечам. На Чонвоне коричневый кардиган, край которого старший чуть отодвигает в сторону пальцами, оттягивая с плеча, чтобы наклониться и, о боги, поцеловать прямо над ключицей. — Не против, если это ради тебя... — снова поцелуй в плечо, — для тебя, — еще один, чуть левее, — из-за тебя... — Хен, я так сильно хочу тебя. В этот раз Чонвон берет инициативу в свои руки, тянет старшего к себе и целует, сразу глубоко, пока сознание окутывает такое всепоглащающее отчаяние, что хочется захныкать прямо в губы напротив. Но пока он держится, еще рано думать о плохом, потому что то, что творит с ним Чонсон, сметает все мысли из его головы, заменяет все плохие чувства на те, которые вызывает только Чонсон, и ощущения все тоже — о Чонсоне. Приятно и в какой-то степени пугающе осознание того, насколько сильно Чонвон в него влюблен. Потому что правильного Ян Чонвона, отличника Ян Чонвона, старосту Ян Чонвона, сотрудника месяца Ян Чонвона, которого всю жизнь всем ставили в пример и о благоразумии которого не приходилось и задумываться, никогда не удалось бы поймать за таким безрассудным и детским, отчасти, занятием. Но они целуются; продолжают целоваться, стоя у темной мягкой на ощупь стены уборной, подгоняемые адреналином. Их ведь может в любую минуту обнаружить кто угодно. Рука Чонсона по-свойски сжимает талию, потом медленно скользит к бедру и удерживает на месте, крепко обвивая второй. Так, припечатанным между стеной и его горячим телом, что любовно напирает, прижимает и не дает спрятаться, Чонвон чувствует себя на седьмом небе. Пока слышны только звонкие поцелуи, движения мокрых губ и языков друг о друга, но еще немножко, и Чонвону будет тяжело сдерживать стоны. Чонсон прекрасно об этом знает и потому нехотя, но отстраняется, успокаивая. — И я очень хочу тебя, киса. Раздеть, сделать своим, — все в той же успокаивающей манере старший проводит большим пальцем по скуле и смотрит прямо в глаза; взгляд прожигает, но отрезвляет, — слышать тебя, твой милый-милый скулеж и ломающийся голос, пока ты мечешься подо мной, не находишь себе места и от бессилия лишь лопочешь мое имя, сжимаешь меня в себе, — Чонвон прикрывает глаза и осознает, что ведется на уловку, на все эти грязные разговорчики, но ничего с собой поделать не может — перед Чонсоном он слишком слаб — льнет в ласку его ладони, внемлет каждому слову. — Хочу, Чонвон, очень сильно хочу... но не буду. Старший целует в лоб и отталкивается от стены, давая Чонвону глотнуть свежего воздуха. Прохлада окутывает почти сразу, потому что что угодно в мире покажется холодным в сравнении с жаром, исходящим от тела его Чонсона. Но вместе с тем на лице, похоже, отображается непонимание, потому что старший вдруг беззлобно ухмыляется. — Что? — Не здесь, Чонвон-а. Кто угодно может зайти, даже если закроемся в кабинке. Я ни за что никому и никогда не позволю, чтобы кто-то кроме меня имел возможность слышать тебя в таком состоянии, — Чонсон пожимает плечом, мол, все вот так просто. Но ничего не просто, потому что Чонвон все еще ужасно смущается, стоит упомянуть что-то подобное в будничном разговоре. Чонвон не ручается за того человека, которым становится, как только его тела касаются пальцы Пак Чонсона; неа, это уже только лишь его зона ответственности, потому что сохранять благоразумие при таких обстоятельствах невозможно, и все звуки, произнесенные в этом состоянии, — чистейшая грязь. Но ни о чем он не жалеет. Пока Чонсон не напоминает ему об этом после. Чонвон стыдливо утыкается старшему в грудь лицом и вздыхает, задумываясь. — Хен. — М-м? — Пошли я всем расскажу что мы встречаемся? Пожалуйста. Чонвон чувствует раньше, чем слышит, что Чонсон смеется, а потом — рука на затылке, любовно перебирающая прядки. — Это лишнее. Давай просто уйдем вместе? Сейчас, м? Как возвращались обратно, Чонвон запомнит навсегда, наверное, потому что такого смелого решения не принимал еще никогда в жизни; помимо, пожалуй, самого факта отношений с Пак Чонсоном. Сначала рука в руке, пока никто не видит, до самого зала; потом просто идти настолько близко, насколько приемлемо. Чонсон ничуть не волнуется, или так кажется, но Чонвону страшно, хоть и отступать уже не станет. И пока Чонсон подходит к своим, а Чонвон — к своим, ничего не происходит. Земля не сходит вновь с орбиты, никто не пучит в ужасе глаза и не задыхается, хватаясь за сердце. Всем все равно: банкет продолжается, все, кроме близких приятелей-коллег, с которыми попрощался, продолжают есть и разговаривать друг с другом. Ким Сону поднимается со своего места, чтобы на прощанье Чонвона приобнять, и, всегда эмоциональный и восторженный, реагирующий на даже не стоящие того ситуации всегда ярко, просто возвращается на свое место и продолжает есть. Они выходят из ресторана. Ни-че-го. — Хен? А почему... почему никто ничего не сказал? Чонвон кончиками пальцев хватается за пиджак старшего, поспевая за ним, потому что на безлюдной темной парковке в таком часу не по себе, и получается лишь шептать. Просто-напросто не верится в то, что они правда сделали это. Ушли вместе, не давая никаких объяснений или извинений. Ушли, не пытаясь никак скрыть, что делают это вдвоем, в одной машине и, возможно, едут в одну квартиру. Продолжение открыто для интерпретаций целиком и полностью, потому что Чонвон и Чонсон осмелели достаточно, чтобы дать всем понять, что они уходят вместе. — Мне кажется им дела нет. Двое взрослых мужчин идут по своим делам вне рабочего времени, кому какая разница? — Да, но... — Чонсон открывает для него пассажирское сиденье своей машины, потому что сюда Чонвон заведомо добирался на такси, планируя на корпоративе выпить. — Но я же знаю, они все сплетники. Если не все, то добрая половина точно. Не может быть, чтобы они ничего не подумали. Тем более нас долго не было. Чонвон нервно теребит ремень, так его и не пристегнув, и сбивчиво лепечет, пока спокойная рука не перехватывает его запястье. — Они, наверное, давно устали это обсуждать, Чонвон, — он звучит уверенно, убедительно. — А если и нет — флаг им в руки, — поцелуй в тыльную сторону ладони. — Мы не сделали ничего противозаконного, мы ведь даже не на работе. Глаза напротив действуют успокаивающе, но Чонвону этого недостаточно. — А мы можем не ждать до дома? — запоздало спрашивает Чонвон, потому что уже целится в губы напротив и целует сразу уверенно и глубоко, продолжая то, что не закончили в уборной. — Чонвон... — старший неуверенно протестует, но продолжает целовать, пока Чонвон не оказывается сверху. — Я не хочу... брать тебя в таких условиях. Это неуважительно по отношению к тебе, — младший не слушает, седлает его бедра и слишком увлекается поцелуем. И противостоять такому Чонсон не в силах, правда. — Ты заслуживаешь только лучшего, малыш, ну же... — Хочу тут. Пожалуйста. Чонвон снова звучит слишком отчаянно. Руль неудобно упирается в спину, стоит чуть откинуться назад, а ноги сложены под слегка неестественным углом — все то мелочи, когда под собой ощущаешь его полувставший член, а у самого от желания сводит ноги, горит все внутри. Чонсон не дает разрешения, а вместо лишь мягко давит на поясницу так, чтобы между ними не оставалось и сантиметра. Чонвон по инерции потирается своим членом о его, и пусть через плотную ткань их штанов, но трение приносит облегчение. — Совершенно нетерпеливая киса... И что мне с тобой делать? — Уже хоть что-нибудь, хен, пожалуйста. Чонсон держит ладони на ягодицах и подначивает Чонвона продолжать движения бедрами, но у младшего свои планы: он тянется к бардачку, дрожащей рукой выуживает оттуда пачку салфеток и наспех протирает ладошки, достав слишком много штук. В салоне душно, за окном моросит ноябрь, а окна запотевают от их сбитого дыхания, — но то отлично, потому что за сегодняшний вечер они в который раз балансируют на тонкой-тонкой линии, отделяющей их, скрытных и предпочитающих (нет) хранить свои отношения в секрете, от того, чтобы показать всем, кто они друг другу на самом деле. Чонсон наблюдает с широкими зрачками и тяжелым дыханием за всем, что делает младший, и гладит его по заднице, пока Чонвон не протягивает и ему одну салфетку — с той же самой целью. После о них мгновенно забывается, как только Чонвон уверенно и не замечая препятствий тянется к ширинке и бесстыдно скулит от желания, прямо как Чонсон и говорил, когда касается рукой его члена напрямую, кожа к коже. — Какой же ты большой... горячий... — Блять, Чонвон... — Чонсон откидывает голову назад и крепко зажмуривается, пытаясь держать себя в руках. — Не говори такое своим... своим милым ртом. Я с ума сойду. Приходится неудобно вывернуть руку, чтобы исполнить задуманное: пройтись большим пальцем по головке, прямо посередине, и вызвать у старшего крупную дрожь. Чонсон шипит и останавливает его, резко хватая за запястье. — Дай я, малыш. Когда через несколько тягучих минут оба члена прокатываются друг по другу, оказавшись в его большой ладони, Чонвон наконец стонет в голос — громко, вымученно; так, будто ждал этого целую вечность. Чонсон властно тянет за шею к себе для поцелуя и пока что не двигает рукой. Чонвон не может терпеть, но все равно послушно пропускает его язык в свой рот, водит руками вверх и вниз по вздымающейся груди и почему-то до сих пор поверить не может в то, что этот мужчина — его. Голова кружится от того, насколько мокро и развязно он сейчас целует, но все встает на свои места, когда отстраняясь, всю скопленную слюну, их общую, сплевывает вниз — на их же члены. Блять, как же горячо. Чонвон хнычет, закусывая губу, потому что после этого старший смотрит прямо в глаза и начинает двигать рукой — вверх, вниз. — Об этом ты тоже весь вечер мечтал, малыш? Чтобы я взял тебя прямо здесь, в машине? — Я-я не... — Где нас может кто угодно услышать и увидеть, м? — Нет! Чонсон тяжело дышит, но все равно умудряется младшего поддразнивать, наблюдая за милыми протестами и попытками осознать реальность, внятно ответить на заданный вопрос. Чонвон всегда был плох в мультитаскинге, и, если честно, забавно наблюдать за тем, как мысли о его члене перекрывают Чонвону возможность строить сложные предложения. — Что «нет», малыш? Мне остановиться? — нарочито нежно спрашивает старший, но темп не сбавляет. Слюна вряд ли так же хороша, как могла бы быть смазка, но в машине приходится довольствоваться тем, что есть. Свободная рука любовно обвивается вокруг тонкой талии Чонвона, и младший жмется, что есть силы, потому что всегда нежный и ласковый до невозможности, даже если выглядит в моменте как герой порно-ролика по личному сюжету Пак Чонсона для личного пользования Пак Чонсона в своей собственной голове. — Хен, не дразни, ну! — Моя малышка... Чонвон ласкает губами за ухом, облизывает и прикусывает нежную кожу, обвивая руки вокруг шеи, и нежно мяукает в самое ухо — или Чонсону так просто кажется, потому что все его невообразимо пошлые, но в то же время милые звуки туманят сознание, заставляют сходить с ума. Он и подумать не мог, что согласится на секс где-то за пределами спальни, ведь всю жизнь и со всеми партнерами было так: только строгие правила и личные границы. Но когда в жизнь ворвался Чонвон, плевать стало и на собственные установки, и на общепринятые нормы, по большому счету-то. Стоит взглянуть в его кошачьи, изумительные и чуть-чуть хитрые глаза — и ты потерян. И потому: — Киса, посмотри на меня? — Я сейчас... я кончу сейчас, хен, — держаться, когда он звучит так, — подвиг. — И я, поэтому пожалуйста... я хочу тебя видеть. Чонвон отстраняется, нехотя, и удерживает себя на весу, опираясь на плечи Чонсона. Установить с ним зрительный контакт сложнее, потому что он продолжает жмуриться и заламывать брови в удовольствии — картина совершенно развратная, и если всего, что было до, недостаточно для того, чтобы довести Чонсона до края за жалкие пять-семь минут, что они тут, то вот этот видок — последняя капля. Потому что Чонвон дрожащей рукой приподнимает свой кардиган, оголяя живот, и пригласительно гладит пальчиками по медовой коже. И вот планета снова останавливается, а все вокруг замедляется, но на этот раз не потому что Чонвона рядом нет, а наоборот: он рядом, так близко — во всех смыслах — насколько это возможно; смело опирается рукой на запотевшее стекло и презентует себя Чонсону, горячо, открыто, чересчур инициативно. Глаза в глаза — и в них снова видно — любовь. Их общая, всепоглощающая, еще только-только встающая на ноги, но уже стремительно крепнущая с каждым проходящим днем, с каждой новой минутой. И это — то чувство, что сметает Чонсона с ног; оно ярко искрится в глазах Чонвона прежде, чем он откидывает голову назад и вцепляется до боли в плечо старшего, вымученно и протяжно скуля, пока рука Чонсона не останавливается ни на секунду. Главное — удовольствие Чонвона, а все остальное — второстепенные задачи. Но держаться долго не получается, когда любимый человек на тебе вот в таком чертовом состоянии, несдержанно стонет и кончает в твой же кулак, доверившись целиком и полностью, крупно содрогается и наконец застывает на месте, глубоко дыша. Чонсон — следом, когда Чонвон все еще дрожащей рукой тянется вниз и обхватывает его сам, двигая ладонью в сбитом темпе. — Сюда, хен, — он нарочно направляет его рукой в сторону участка открытой, разгоряченной кожи живота и шепчет хриплое: — Кончи на меня, Чонсон... Видит бог, Чонсон пытался не испортить его кардиган, но как обычно — с Чонвоном все самообладание летит коту под хвост. Да и о каком самообладании сейчас в принципе может идти речь? Младший рукой действует так выверенно, будто сам не кончил минуту назад, и тоже беспокоится только лишь об удовольствии своего единственного любимого человека. У Чонсона перед глазами — его; все еще затуманенные и блестящие. В уши забивается вата, и все вокруг перестает существовать на несколько тягучих и сладостных мгновений. Все, кроме Чонвона на нем, кроме его одобряющих слов и умелых пальцев на его члене. Чонсон зажмуривается и не видит, как сумасшедше красиво белые полосы пачкают подтянутый живот, делают Чонвона его; как немного попадает на край приподнятого кардигана, испортив, возможно, бесповоротно. Зато он успевает увидеть, какое развязное зрелище разворачивается перед ним, когда капли стекают вниз по подтянутым мышцам, пока Чонвон тянется за откинутыми на соседнее сиденье салфетками. — Ты как? — пытается отдышаться младший, первым делом стирая сперму со своего живота, чтобы не запачкать еще больше одежды. На более-менее трезвую голову делать это немного неловко, и щеки вдруг загораются алым. — Я бы... я бы слизал, хен. Но тут и так грязно... Чонсон ловит его губы своими, не давая договорить. — Я — лучше всех, котенок, — улыбается старший в поцелуй, запоздало отвечая на вопрос. — Так все-таки грязно, м? А кто не мог дотерпеть до дома, Чонвон? — Я ни о чем не жалею, вообще-то. Не мешай мне убирать за нами. Чонвон очаровательный. Чонсон смеется, убирая с лица младшего спавшие на лицо пряди. Волосы его и так в полнейшнем беспорядке — от укладки не осталось и следа, обесцвеченные пряди карамельными слипшимися лентами липнут ко лбу, а Чонсон не может не сказать снова: — Тебе так идет новый цвет, Чонвон-а. — Спасибо, хен, — младший хитро улыбается, обнажая одну из ямочек. — Поехали к тебе домой, пожалуйста? И когда Чонсон ловит его взгляд, то становится ясно, что сегодняшний вечер только начинается.