Chapter 4
4 ноября 2024 г., 04:11
Хосок задремал почти сразу после того, как накормил Намджуна сваренным лёгким бульоном. Сел в кресло, открыл книгу — а через несколько минут посапывал, откинув голову на спинку. В этом доме было легко расслабиться, почувствовать себя в безопасности. Словно никто его и не похищал, не запугивал, не держал больше двух недель в лесном вагоне. Новая порция уколов приглушила боль почти до минимума, а тишина, разбавляемая лишь посапыванием Хосока, сделала своё дело: Намджун тоже уснул, прямо в процессе очередного наброска.
— Сонное царство, а не дом, — усмехнулся Юнги, найдя их обоих спящими, когда Чимин проснулся и нужно было заставить его что-нибудь съесть перед тем как он вновь погрузится в работу.
И, в отличие от Хосока, Юнги с любопытством заглянул в рисунки Намджуна, одобрительно хмыкнул, разглядев, и направился к холодильнику, стараясь не шуметь.
— Какие хорошие гости, — улыбнулся Чимин, открыв крышку с кастрюльки с ещё тёплым бульоном. — У мальчика заболит шея, конечно, но выглядят они оба очень мило.
— Только массаж ему не делай, — Юнги беззвучно хохотнул, — и даже не потому что я буду ревновать.
— А потому что ревновать будешь не ты? — ласково заулыбался Чимин, наполнив бульоном две глубоких тарелки. — Мне кажется, они сами ещё про себя ничего не понимают.
— В их возрасте это нормально, — Юнги достал зелень, мягкий сыр и оставшиеся с завтрака круглые булочки, что не потеряли вкуса, хоть и не были такими свежими, — ничего про себя не понимать. Но мою ревность ты переживёшь, а вот насчёт этого, — он кивнул в сторону дивана, — я не уверен. Пообедаем в комнате, чтоб не разбудить?
Чимин кивнул, выставляя еду на большой деревянный поднос.
— Открой дверь, — попросил он. А уже в комнате, насладившись первыми ложками бульона, запоздало уточнил: — Ты можешь меня ревновать?
— А что ж я, не человек по-твоему? — Юнги улыбнулся, посмотрев на него с мелькнувшим в глазах озорством. — Я ещё вчера почти взревновал, когда ты обнял молодого симпатичного мужчину.
— Ой вы посмотрите на него, — развеселился Чимин. — Всего-то за плечи придержал, по волосам погладил. Этот мужчина в два раза меня моложе. Он же мальчик ещё, Юнги…
Он нежно потёрся носом о его щёку, оставил невесомый поцелуй и вернулся к еде.
— Если кому и ревновать, так это мне, потому что ты явно произвёл на него впечатление, — со смешком продолжил Чимин.
— Яхонтовый мой, — глубоко произнёс Юнги, — ты меня не путай. Мальчик — это лет десяти отроду, даже если он в душе ребёнок, вроде Намджуна, то после двадцати пяти точно не мальчик, несмотря на разницу в возрасте между вами. И можно подумать, это не распространённая история, когда те, кто не молодеет, предпочитают молодых. Но я тебя понял, конечно.
Широкую улыбку он спрятал где-то в бульоне, держа миску на весу.
— А что до впечатления… Ой, брось. Просто в тепле и уюте оказался, ерунда.
— В безопасности, — подсказал Чимин. — С тобой рядом, дорогой, люди чувствуют себя в безопасности.
О том, что он и сам моложе Юнги лет на пятнадцать, Чимин напоминать не стал. В их возрасте, с их опытом — это уже просто цифра.
Но даже в их возрасте горячим поцелуям всё ещё находилось место, пусть тот за едой пришёлся прямо в руку Чимина, до которой Юнги дотянулся и прижался губами к ладони.
— Мне кажется, хуже точно не стало, — заявил Хосок вечером, прощупывая живот Намджуна. Он посторонился, чтобы Юнги мог осмотреть, и подумал, что санитарные и бытовые условия всё же имеют колоссальное влияние. Хороший воздух, тепло и мясной бульон — и у Намджуна даже румянец появился! Не лихорадочный жар, а настоящий румянец.
Ему самому сутки отдыха в чужом доме тоже явно пошли на пользу. Он готовил из нормальных продуктов на хорошо оборудованной кухне, играл перед камином с собакой, читал новую книгу, спал днём — проводил время как человек на отдыхе. И ему это тоже шло на пользу.
— Да, выглядит получше, — согласился Юнги и одобрительно покачал головой. — Прогуляться не хотите перед сном? Свежий воздух тоже полезен. Хотя бы во дворе посидите немного, но лучше пройтись.
— Вот, он нас уже выгоняет, — фыркнул Намджун и взглянул на Хосока. — Ты как? Хочешь прогуляться?
— Там холодно, — жалобно сказал Хосок. Вчерашний вечер, когда они ждали бельё из прачечной, напомнил, что осень плавно катилась к зиме. Легких кроссовок и ветровки, что были на Хосоке в тот злополучный вечер, явно было недостаточно для прогулки. Он поёжился, но выдохнул, пусть и без всякого желания: — Ладно. Тебе нужен свежий воздух.
— Тёплые вещи я вам дам, — успокоил Юнги. — Собаку с собой возьмёте?
— Нас ещё и эксплуатируют! — Намджун посмеялся, поднимаясь с постели со свежей повязкой на груди. — Что же дальше будет?
Но ему хотелось немного пройтись, покурить заодно, не дымить же прямо в доме.
— Ой, вот тебя поэксплуатируешь, — фыркнул Хосок. — Твоя задача — держаться за меня и медленно шагать. Юнги, поводок нужен? Мы справимся?
— Арвен послушная, далеко не убежит, — отозвался тот и принёс для них обоих тёплые куртки, шапки и обувь. Хорошо, что размер ноги у них был примерно одинаковый, а вот куртку Намджун с трудом застегнул. — И вы далеко не уходите, мало ли что. А потом мы с тобой отдельно побеседуем, Намджун.
— Это звучит угрожающе.
На улице и впрямь было не жарко, но свежо и приятно. Дождя не было, что радовало. Намджун свистнул собаку, и та пошла следом, подгоняемая хозяином.
— Ты же всегда такой горячий, а холода боишься? — негромко спросил он у Хосока и аккуратно взял его за руку.
— Это психологический эффект, наверное, — отозвался тот, с недоумением опустив взгляд на большую ладонь Намджуна поверх собственной. Он ожидал, что тот, как обычно, обопрётся на его плечо, но не стал комментировать. — Я обычно не боюсь холода. От работы до дома добегаю в легкой куртке даже в снег. Но… Я замёрз. Когда день за днём зябко и страшно, холод пробирается в самые кости. Это пройдёт. Не сразу, но пройдёт.
— Значит, далеко точно не пойдём, — выдохнул Намджун вместе с лёгким облачком пара — ночью будет лёгкий морозец, что уже ощущалось в воздухе. — Но, наверное, это пройдёт только, когда ты дома окажешься, да?..
— Здесь уже значительно лучше, — уверил Хосок и легонько сжал пальцы. — Очень хорошо, что мы сюда приехали. Наверное, окажись я дома, в пустой квартире, один, мне было бы куда тяжелее, чем сейчас.
— Почему? — осторожно спросил Намджун, неторопливо шагая вдоль пустой дороги, что вела к кладбищенским воротам. — Почему тяжелее, Хосок?
— Я бы остался наедине со своими мыслями. В такой же выстывшей за это время квартире, без возможности с кем-то это обсудить, поговорить, рассказать. И ты бы… — Хосок бросил на него быстрый взгляд, но всё же тихо закончил: — Остался в памяти как чудовище, угрожавшее мне пистолетом.
— Может, так было бы правильнее? — неожиданно спросил Намджун. — Пусть так. Но со временем тебе бы стало легче. Человеческая психика стремится вытеснить плохие воспоминания, чем они хуже, тем быстрее вытесняются.
— Куда вытесняются, Намджун? — Хосок не поднимал взгляда от дорожки, по которой они шли. — В нашем городке единственная больница с двумя врачами. Психолога среди них нет. Неразвеянный страх просто уходит глубже. Он навсегда остаётся с тобой. Это относится даже к разовым эпизодам, что уж говорить о длительном состоянии? Нет, я рад, что ты привёл меня к своим друзьям. Мне здесь значительно лучше.
— В подсознание, — успел ответить Намджун, а потом помолчал недолго, следя взглядом за собакой, что ненадолго скрывалась в кустах и вновь возвращалась к людям. — Ты мог бы поехать в столицу, как и планировал. Там точно нашёлся бы психолог…
Намджун снова замолчал и даже остановился, словно устал от медленной ходьбы. Он заглянул в лицо Хосока и вздохнул.
— Ладно, раз тебе лучше, мы можем не поднимать эту тему. Но если ты захочешь вернуться домой, ты только скажи. Не исчезай без предупреждения, хорошо?
— А до столицы пытаться как-то с этим жить, — пробормотал Хосок и удивлённо взглянул на него. — Я же обещал тебе, что сначала поставлю тебя на ноги. Я не уйду до того, как твоя рана перестанет тебя тревожить. Признаюсь честно, мысль оставить тебя на заботы Юнги была, но… Я должен сам удостовериться. Ты пришел за помощью ко мне, даже если у тебя и не было выбора. Теперь твое здоровье — моя ответственность.
— Я… благодарен за это, — выговорил Намджун и опустил взгляд под ноги.
Почему-то снова захотелось обнять Хосока, но позволить себе подобное он не мог. Максимум — держать за руку, якобы потому что стоять без поддержки тяжело. Но он уже стоял, пройдя десятки метров, и куда увереннее, чем несколько дней тому назад.
Хосок приоткрыл рот, но слова не находились. Он ответил потеплевшим взглядом и тем, что сжал пальцы Намджуна. Он не ждал этой благодарности, не рассчитывал на неё, но она согрела ему сердце. Да что сердце, его всего словно омыло ласковой волной.
— Ты устал? — мягко спросил он, осознав, что уже какое-то время они стоят на месте. — Хочешь, пойдем обратно?
— Давай ещё пройдёмся, крепче спать будем, — отозвался Намджун и улыбнулся, переводя взгляд на собаку, что принесла в зубах какую-то палку. — Ты смотри! Старушка, а играть всё ещё хочется, да? Хосок, давай, я боюсь делать резкие движения…
Тот засмеялся, принял от Арвен палку и кинул её вперед, включаясь в игру. Руку Намджуна пришлось отпустить, чтобы поощрительно трепать собаку по загривку.
— Она хорошая, — мягко сказал он, когда после очередного броска Арвен схватила в зубы деревяшку и тут же бросила, дожидаясь, когда люди сами до нее дойдут. — Устала, да? Хорошо, что они были вместе. С хозяином.
— Собака — друг человека, — озвучил Намджун прописную истину. — Но весьма любопытно, что Юнги живёт не один, а с другим… мужчиной. Этого я никак не ожидал.
— В компании всегда веселее. — Хосок пожал плечами. — Тем более, как я понял, Чимин очень тихий сосед. Что не так с тем, что они живут вместе?
— Не слушай меня, — попросил Намджун, зажмурившись на секунду. — Всё так. И это не моё дело, что между ними за отношения.
— Для человека, что может осуждать возможные отношения между мужчинами, ты вчера слишком резво меня целовал. — Хосок спрятал нос в шарфе, не глядя на Намджуна.
— Да какое осуждение? — тот едва не вспыхнул, но постарался совладать с эмоциями. Он не ожидал, что Хосок всё-таки заговорит об этом. — Я просто удивился. Не имею привычки оценивать чужие отношения. И… извини за тот поцелуй. Это было лишнее.
То, что это было лишним, Хосок знал и сам. Поцелуй — опасное дело. От поцелуя — не того, что лишь прелюдия к сексу, а поцелуя иного, спонтанного, не имеющего продолжения, но уместного в моменте — рукой подать до чего-то большего. До чувств. А чувства всё путают.
Но всё равно обида уколола в сердце. Не должна была — они сразу всё прояснили, об этом можно было не думать, не анализировать, не расплетать свои эмоции по этому поводу, не искать ответы на «почему» и «что дальше» — но уколола. Лучше бы Намджун молчал.
— Пойдём, — холодно сказал Хосок. — Пора возвращаться.
К дому они шли уже не держась за руки. Намджун вообще шёл чуть позади Хосока, а Арвен шествовала первой, гордо неся в зубах палку. Юнги, что ждал их на крыльце с сигаретой, хрипло рассмеялся.
— Ты моя умница, — похвалил он, поглаживая мягкие уши. — Будет, что в камин подбросить. Хосок, ты, кстати, умеешь колоть дрова?
— Нет, — резко ответил тот, всё ещё в тисках своей обиды. Но тут же добавил, заставив себя смягчить голос: — Я же городской житель. Но могу попробовать, если покажешь, как это делать.
— Завтра покажу, вдруг в жизни пригодится, — пообещал Юнги и проводил взглядом Намджуна, что первым заходил в дом, бросив ему в спину: — Нам нужно поговорить.
— Не сейчас, — отрезал тот и едва разувшись скрылся в комнате.
— Что-то случилось, пока гуляли? — Юнги посмотрел на Хосока, выдохнув дым в его сторону. — Ему стало хуже?
— Он не жаловался на самочувствие, — отозвался Хосок, нахмурившись. — Мне казалось, прогулка ему нравится. Видимо, разговор зашёл не туда. Для нас обоих. Можно мне сигарету?
— Держи, конечно. — Юнги протянул ему пачку. — С Намджуном не всегда просто. Он… как бы тебе сказать, чтобы не вдаваться в дремучие подробности… Себе на уме? И в молодом возрасте таким был. Но не в смысле хитроумности. Наверное, сейчас ещё и самочувствие накладывает отпечаток, потому что он ещё более закрытый, чем прежде. Он показывает и говорит куда меньше, чем чувствует. Внешне может оставаться невозмутимым, а внутри целая буря, которую ты никогда не увидишь, если он сам не расскажет.
— Я не претендую на его внутренний мир. Ни на его мысли, ни на рисунки. Ещё пара недель — и я смогу вернуться домой, когда он поправится. А он может продолжать и дальше быть «вещью в себе».
Хосок глубоко затягивался нервными движениями, пальцы его подрагивали.
— Так пара недель — это немало, не пара минут, — с лёгкой улыбкой заметил Юнги, облокотившись на высокие перила крохотной веранды. — Разве будет хорошо, если за это время тебе захочется его убить? И, знаешь, прости мне мои банальные старческие речи, но ни один человек не встречается на твоём пути просто так. Даже если через пару недель ваши дороги разойдутся в разные стороны и никогда больше не пересекутся, будет лучше, если вы оставите друг о друге хорошие воспоминания. Лично я сам не очень люблю людей и мне всегда было плевать, как меня потом вспоминают, но по прошествии времени начинаешь жалеть и о том, что сказал, и о том, что не сказал, тем более. Ты уверен в том, что тебе всё равно, что в его мыслях и… рисунках?
— Когда наши дороги разойдутся, — тихо сказал Хосок, — я буду ему благодарен за то, что он привёл меня сюда. Даже если тебе плевать, я буду вспоминать о тебе, как о хорошем и мудром человеке. А Намджун… Не уверен, что он сам понимает, что в его мыслях. Лезть в них я точно не собираюсь, мне бы со своими разобраться.
— Это он может, — покивал Юнги, взглянув на Хосока уже без улыбки, но взгляд его был очень понимающим. — Вроде бы университет хорошо закончил, да почти отлично, и в армии был не среди отстающих, ему даже контракт предлагали, а потом сидел у меня на кухне и вздыхал о том, что не знает, чем ему в жизни заниматься. А ведь талантливый, неглупый, сильный… Вариантов было много. Ума не приложу, что он в итоге выбрал, но теперь вот…
Он махнул рукой, затушив сигарету в жестяной банке, но уходить не спешил.
— И разобраться в себе, конечно, важнее, чем в другом, тут ты прав. А вспоминать меня можешь любыми словами, но если вдруг так сложится, что будешь мимо проезжать, заходи, чаю попьём, покурим.
— Спасибо, — прошептал Хосок, жмурясь. И быстро пробормотал: — Я понимаю, что большая часть моих ощущений — это чёртов стокгольмский синдром. Но очень трудно отделить одно от другого.
— Погоди, — Юнги моргнул, — у этого выражения нынче какое-то другое значение? Или… что ты имеешь в виду? — спросил он прямо.
В глазах Хосока плеснулся страх пополам с виной, и он цепко схватился пальцами за рукав Юнги.
— Я… Не должен был этого говорить. Будет лучше, если он сам тебе объяснит свои действия и мотивы. Не хочу, чтобы у тебя сложилось предвзятое отношение.
— Я с ним поговорю, — лицо Юнги стало суровее, таким его Хосок ещё не видел, даже когда они появились у него на пороге, там была скорее недоброжелательность, а тут проявилась злость, — но скажи, Намджун угрожал тебе?
И Хосок, чувствительный к любой агрессии, побледнел.
— Он заставил меня поехать с ним. Но ему нужна была помощь.
— М-да-а, — протянул Юнги, цокнув языком. — Не оправдывай его. Любое насилие над другим человеком не следует оправдывать. Где же он так головой-то стукнулся, что все мозги отшибло? Пойдём в дом, Хосок, замёрзнем…
Он первым шагнул к дверям, но ещё до того, как открыл их, обернулся через плечо, добавляя:
— Спишь сегодня на диване. Увижу тебя в спальне Намджуна, будешь потом вспоминать меня недобрыми словами.
Улыбка вышла почти оскалом, а потом, что-то бормоча себе под нос, Юнги удалился к Намджуну.
Хосок расстелил диван, переоделся, завернулся в одеяло — но сон не шёл. Он снова встал, заварив себе чай и напряжённо прислушиваясь — не донесётся ли чего из спальни Намджуна, не выгонит ли их Юнги после его неосторожных слов. Но звуков не было, словно двое за дверью даже не разговаривали, а просто смотрели друг на друга.
— Ещё не спишь? — рассеянно улыбнулся Чимин, заходя в кухню. — Будешь кофе? Решил дать дивану второй шанс?
— Юнги велел спать здесь. — Хосок продемонстрировал полный чайник чая. — Не спится.
— Беседуют? — Чимин кивнул в сторону спален. — Это может быть надолго. Юнги редко чувствует необходимость донести до кого-то своё мнение, но если уж решил, то высказываться может обстоятельно. Не тревожься ни о чём и ложись…
— Да как же не тревожиться?.. — вздохнул Хосок. — Они там уже давно.
— Что бы они друг другу не сказали, ты никак не можешь на это повлиять, — рассудительно заметил Чимин. — Так есть ли смысл волноваться?
— Я сказал Юнги… глупость. — Хосок сжался на стуле, обхватив чашку до побелевших костяшек. — И из-за этого они сейчас… разговаривают. Ночью. Так долго.
Когда Юнги наконец вышел, то нашёл Чимина на диване рядом с Хосоком, глотнул воды прямо из графина, а потом усталым голосом позвал:
— Душа моя, пойдём спать?
— Пойдём, — не стал спорить тот, хотя планировал поработать ещё несколько часов. Ласково потрепал Хосока по волосам и поднялся на ноги.
Тот смотрел на обоих тревожными глазами, нервно кутаясь в одеяло.
— Арвен! — Собака тут же пришла на зов хозяина и преданно посмотрела на него. — Охраняй, — велел ей Юнги и указал на Хосока, а потом добавил более тихо: — Если разрешишь ей рядом спать, она будет рада. Спокойной ночи.
— Что случилось, родной? — негромко спросил Чимин уже в спальне, прильнув ближе и поглаживая Юнги по напряжённым плечам. — О чём вы говорили?
— Да пиздец случился, — отозвался тот, но тут же шлёпнул себя по губам. — Прости, я знаю, что ты не любишь, когда я матерюсь, но тут другого слова просто не подобрать. Мы говорили о делах Намджуна. И мне нужно переварить в себе всё, что я услышал. Будь это кто-то другой, я бы рукой махнул, но это же Намджун! Что за глупый ребёнок… Похитил человека, угрожал оружием, увёз в лес… Ким Намджун, мать его за ногу!
***
Проснулись они одновременно: Хосок и Арвен рядом, поднявшая уши, когда встал хозяин. — Я не помешаю? — негромко спросил он, когда Юнги поставил чайник. — Мне? — Тот сонно щурился. — Нет-нет, лежи. Я сейчас завтрак приготовлю. Надеюсь, это я тебе мешать не буду. Рано ещё, можешь дальше спать. Его руки жили отдельной жизнью, занимаясь привычными утренними делами, всё было доведено до автоматизма. — Мне нужно на утренний обход, а потом, когда вернусь, пойдём дрова колоть. — Если встану, не помешаю? — уточнил Хосок, устроившись за столом и налив себе воды. — Не спится совсем. Думал, окажусь на отдельном диване — буду спать как убитый. А оказалось, больше проворочался. Спасибо Арвен, грела меня ночью. — Я бы спросил, что тебя тревожит, но всё и так понятно. А если бы не тревожило, боялся бы с тобой разговаривать, — Юнги хмыкнул, ловко взбивая яйца в пену. — Мне тоже плохо спалось, но не вздумай винить себя за это. Намджун мне всё рассказал. И только память о том, как он был дорог моему сыну, не позволяет мне выставить его за порог и вызвать полицию для него, а для тебя — психиатра. Хотя последний и Намджуну не помешает. — Не нужен мне психиатр, — пробурчал Хосок в чашку. — Он как бы то ни было — мой пациент. А здесь я чувствую себя спокойно. Но я перестал его бояться раньше, ещё до того, как мы приехали к тебе. — Спокойно так, что не спишь? — Юнги взглянул на него строго. — Ты же врач. Ты знаешь, как это важно: нормально спать. Но ты пережил страшное потрясение и даже осознаёшь, что у тебя стокгольмский синдром. Это уже хорошо. — Я думал, что ты можешь решить нас выгнать, — признался Хосок. — И это было бы вполне понятно. Зачем тебе такие сложности? Но я обещал его долечить, а это значит, мы бы вернулись в лес. После суток в твоём доме это… пугающая мысль. — Было такое желание, — подтвердил Юнги, переливая яйца в горячую сковороду. — Были бы вы оба случайными людьми, нуждающимися в горячей воде и крыше над головой, после таких подробностей мы бы распрощались навсегда. Но Намджуна я давно знаю, а тебе — сочувствую. Придётся как-то справляться с этими сложностями, принимая их как свои. — Он неплохой человек. — Хосок крутил в руках опустевшую чашку. — И он бы умер, не обратись он за помощью. И он не причинил мне вреда, только… напугал. Я не оправдываю, Юнги, но… понимаю его. Он был в отчаянной ситуации. А каждый человек хочет выжить. — Нет, ты его оправдываешь, — поспорил Юнги. — И если ты считаешь, что выдернуть незнакомого человека из привычной жизни и заставить уехать в глушь, где требовать зашивать и заботиться — это не причинение вреда, подумай ещё раз. Хорошенько подумай, Хосок. Голова у тебя светлая, просто тумана в ней сейчас много. — Я понимаю… — тот глубоко вздохнул. — Ты прав, конечно. Но… что ему было делать, Юнги? Он бы умер. Ранение в живот — самое тяжелое. Он бы долго и больно умирал. «Все там будем», — проглотил Юнги, но тяжело вздохнул. — Можешь мне не рассказывать, как бы это происходило, — как можно ровнее сказал он, — но Намджун мог бы вспомнить обо мне раньше. Если потерял мой номер, а доехать не мог, отправил бы ко мне кого-нибудь… Мальчика-курьера, к примеру. Но он сказал, что не хотел меня в это втягивать. А в итоге всё равно втянул. Я прекрасно понимаю, что в жизни бывают ситуации, когда выход только один, но не могу поверить до конца в то, что Ким Намджун, которого я не раз видел у себя дома, которого мой сын называл самым умным человеком на земле, да и я с ним был согласен, не нашёл другого выхода, кроме как вот это… Знаю, что в мире много жестоких людей, что они друг друга убивают почём зря, считают, что тот, у кого оружие, тот и главный, но это никогда меня не касалось. Никогда в моём окружении не было таких людей. И я давно не был так зол и так обескуражен одновременно. Ты понимаешь? Хосок кивнул. Он понимал. Как понимал и собственные чувства: свою неспособность бросить нуждающегося в помощи человека, своё сочувствие, свой подспудный, затаившийся внутри гнев от того, что его вырвали из привычной жизни, свою робкую симпатию, свои обиды и разочарования. Хосок понимал противоречия, раздиравшие его. Только не понимал, что ему со всем этим делать. Юнги заканчивал с завтраком в молчании, напёк традиционных булочек, сварил кашу. А перед тем, как выйти из кухни, позвав за собой собаку, аккуратно коснулся плеча Хосока со словами: — Сделаешь перевязку, ложись ещё поспать. Если проголодаешься — поешь. Если захочешь поговорить по душам, только намекни. Дрова я и сам нарублю, если что. Просто подумал, что это развлечёт тебя хоть немного. — Если я усну, обязательно разбуди меня, — попросил Хосок. — Физическая работа очень помогает прочистить мозги. И… спасибо тебе, Юнги. Он съел булочку, задумчиво терзая её пальцами, а потом встряхнулся и, осторожно ступая, заглянул в спальню к Намджуну. Несмотря на раннее утро, тот не спал. Да и спал ли вообще, учитывая, какими глазами посмотрел на Хосока и тут же их отвёл? Откинул одеяло и чуть приподнялся, чтобы доктору было удобнее менять повязку, но ничего не говорил и смотрел в стену. Хосок коснулся его лба, задержав руку, прежде чем попросил: — Прости, я… Это вышло случайно, Намджун. Ты очень сердишься? — За то, что ты сказал Юнги правду? — переспросил тот. — Нет, не сержусь. Мы же не договаривались, что будем держать всё в секрете. Рано или поздно он бы узнал. — Хорошо, — выдохнул Хосок. — Но мне всё равно неловко. Вряд ли ты планировал обсуждать это с ним так быстро и откровенно. Пока он говорил, его руки ловко разматывали бинты, изучали, ощупывали, мягко проминая, накладывали мазь. — Ты голодный? Будешь завтракать? — спросил он, когда с перевязкой было закончено. — Буду, — ответил Намджун и надел просторную футболку, а потом и штаны, когда поднялся с кровати. Но ел он без аппетита, хотя и каша была вкусной, и булочка, которую Хосок разрешил съесть. Физически Намджуну становилось легче: воспаление уменьшалось, резкие вспышки боли случались реже, да и силы потихоньку возвращались, но вчерашний разговор с Юнги давил на него до сих пор, хоть и закончился не на повышенных тонах и взаимных оскорблениях. Намджуну точно было стыдно за то, что он так разочаровал хорошего человека и пользуется его добротой, завтракая на его кухне. — Поговори со мной, — попросил Хосок. Он потягивал чай, бросая на Намджуна короткие тревожные взгляды. Диван за его спиной он собрал, но плед оставил, чтобы подремать ещё после завтрака. — О чём? — отозвался Намджун, коротко взглянув в ответ. — Что ты хочешь услышать? — Где ты учился рисовать? — спросил тот после секундной паузы. В лице Намджуна явственно читалось недоумение, и Хосок признался, обхватив чашку обеими руками: — Когда молчат, у меня чувство, что я в чём-то виноват. В детстве меня так наказывали. Молчанием. Если тебе не трудно, давай поговорим о чём-то? О чём угодно. Намджун действительно удивился этому вопросу, но ему не хотелось, чтобы Хосок чувствовал себя виноватым, поэтому он затолкал поглубже все свои мрачные мысли и попытался ответить не слишком коротко и односложно: — Нигде не учился, но мне всегда это нравилось. Помогало отвлечься от скучного занятия в школе, когда я уже всё понял и объяснения мне были не нужны, а учитель продолжал говорить для остальных ребят. Бывали случаи, когда это замечали и пытались меня пристыдить. Тогда я поднимался и просто рассказывал, что понял. Со временем от меня отстали, но выговор за то, что порчу тетради, я всё равно получал. — Тебе больше нравились точные или гуманитарные предметы? — продолжил расспросы Хосок. — Я любил гуманитарные. Не представляешь, сколько стихов я помнил, когда учился. Но у тебя, наверное, и с точными было хорошо, да? Ему и правда было интересно, но главная цель была в другом — вывести Намджуна из молчаливой погружённости в тяжёлые мысли. Поэтому он каждый ответ встречал новыми вопросами, а когда и завтрак был съеден, и чай выпит, взял Намджуна за руку и усадил его на диван, примостившись рядом и продолжая спрашивать. И хотя Намджун не очень любил вспоминать школьные годы, он отвечал на все вопросы, знакомя Хосока с собой: умным, но несчастным ребёнком, над которым больше смеялись, чем уважали за успешно сданные экзамены и отличные оценки. Ему даже вспомнились и забавные случаи, о которых он тоже поведал. Вся теория Намджуну давалась легко, но когда дело доходило до практики… После небольшого взрыва в химической лаборатории в школу вызвали родителей. — До сих пор не могу спокойно смотреть на пробирки, — хмыкнул Намджун, почесав кончик носа. — С кем не бывает? — Хосок сочувственно погладил его по руке. — У меня тоже однажды что-то рвануло. До сих пор не понимаю, что; эти вещества в принципе не взрываются. До моего выпуска пятно было на потолке над моей партой. Ты не устал? — Он потянул Намджуна лечь головой на свои колени и вытянуться на диване. — А что ты любишь читать? У тебя есть любимые книги? Он мягко массировал его затылок, поглаживая короткие волосы. Это были тёплые расслабляющие касания, ни к чему не обязывающие, ни на что не претендующие, но очень приятные. И хотя Юнги предупредил Намджуна, что если увидит, как тот трогает Хосока, то руки ему оторвёт, Намджун не противился чужим прикосновениям. Сам же не трогал. — Я люблю фэнтези, — негромко ответил. — И старое, классическое, и новое. С научным или этническим колоритом — самое любимое. Из последнего, что ярче всего запомнилось, это «Птица, которая льёт слёзы». А тебе что нравится? — Что-то вроде «Бегущего за ветром» Холеда Хоссейни, — признался Хосок. — Совершенно непривычная действительность, словно придуманная, но реальная для миллионов людей. А про «Птицу» я слышал, но не читал. Надо будет купить, когда вернусь домой… Намджун посмотрел на него, но сдержал мысль о том, что Хосоку может не понравиться эта книга, на языке, говоря вслух совсем другое: — У тебя усталый вид. Может, ляжешь поспать? — Тебе бы тоже стоило, — тот слабо улыбнулся. — Непривычно засыпать одному. Но надо привыкать. Постарайся тоже отдохнуть… Он помог Намджуну подняться и очень серьёзно спросил, задержав за руку: — Тебе стало хоть немного легче? — Да, рана уже куда меньше беспокоит. Скоро поправлюсь, — ответил Намджун, хоть и понимал, что Хосок спрашивал о другом, но ответ в таком случае был бы отрицательным. — Если хочешь, ложись в кровать, а я здесь останусь. — Юнги пригрозил, что если увидит меня в твоей спальне, мне не понравятся последствия, — но Хосок улыбнулся. Одними уголками губ, но отчётливо. Однако тут же вздохнул. — Жаль, что мне не удалось тебя отвлечь. Но спасибо тебе. Мне понравился разговор. — Ты же понимаешь, что дело не в спальне, а во мне, — сказал Намджун перед тем, как вышел из кухни, медленным, но вполне ровным шагом.
