Turn of the screw

      Дрова кололи перед обедом. Хосок натянул перчатки, чтобы не стереть руки, и внимательно слушал объяснения Юнги.       — На словах кажется легким, но уверен, как в любом деле здесь есть бездна нюансов, которые можно выяснить только на практике, — резюмировал он.       — В любом деле так, — согласился Юнги, — но не переживай, если с первого раза не получится. Тут главное — точный удар, но и про осторожность не забывай. Не заработай себе какую-нибудь травму даже в виде вывихнутого плеча.       Хосоку он выдал ещё и сапоги, чтобы уберечь ноги от возможных щепок. И бревна, что поменьше и посуше, тоже отдал ему, отделив от остальных. В гараже нашлась и пара шин, которые давно пора было выкинуть, но сейчас они наконец дождались своего часа, уберегая мужчин от разлетающихся в стороны кусков дерева. Юнги показывал несколько раз, как это правильно делать. И со стороны всё выглядело не так уж и сложно, но требовало и усилий, и концентрации.       Не сразу, но начало получаться. Физическая работа и правда проясняла голову: с каждым ударом что-то отпускало, разжималось внутри. У Хосока, несмотря на худощавость и общую изящность, были сильные руки и хороший глазомер, необходимый врачу. Так что постепенно поленница росла.       Не только Юнги наблюдал за ним, несколько раз похвалив, но и Намджун с крыльца, вышедший подышать и свежим воздухом, и сигаретным дымом. Страшно хотелось присоединиться, помочь, но ему оставалось только наблюдать и вздыхать в сторону.       — Тебе кто курить разрешал? — возмутился Хосок, оглянувшись после очередного наколотого в дрова чурбака. — Намджун, ты что творишь?       — Никто не разрешал, — отозвался Намджун. — Но и не запрещал тоже. Я всего пару затяжек сделал!       — Куртку надень, — проворчал Хосок. — Вышел в одной толстовке, вы посмотрите на него!       И ударил куда-то мимо чурбака, зашипев сквозь зубы. Почему-то присутствие Намджуна враз сбило всю концентрацию.       — Тёплая толстовка между прочим, — негромко проворчал тот, затушил сигарету, что не докурил и до половины, и поднялся на ноги, но больше на крыльце не появился.       Юнги посмотрел вверх на темнеющее небо.       — Хосок, скоро дождь начнётся. Давай еще по парочке и соберём это всё.       — Понял, — кивнул тот. А когда наколотые дрова были уложены ровной поленницей под навесом, а первые капли уже забарабанили по крыше, огорчённо сказал: — А я надеялся вечером вывести Намджуна погулять. Под дождём точно не пойдём.       — Ну ладно, не кручинься, — усмехнулся Юнги, положив руку на плечо. — Завтра, может, больше повезёт. А сегодня глинтвейн сварим и у камина посидим. Любишь глинтвейн, Хосок?       — Люблю, но варить не умею. — Тот смотрел доверчиво и мягко. — Юнги, твой запрет ещё в силе?       — На спальню Намджуна? Тебе на диване не удобно?       — Удобно, я после завтрака неплохо подремал. Но кажется, не потому, что смог оценить диван, а просто немного расслабился после разговора с Намджуном.       Хосок отвёл взгляд и стянул перчатки, отряхнув их.       — Мне нужно разобраться в своих ощущениях. В том, как я к нему отношусь. И что-то мне подсказывает, что делать это лучше вдвоём, обоим.       — Сказал бы я тебе, что не разбираться в ощущениях, а бежать отсюда подальше, сломя голову нужно, но кто я такой? — Юнги облокотился о перила, нашарив в кармане куртки пачку сигарет. — Ты человек взрослый, давно уже не мальчик, запрещать я тебе не в праве, даже как хороший знакомый. Если думаешь, что нужно разобраться — разбирайся. Но будь осторожен.       Хосок тоже закурил, взяв у него сигарету, и хохотнул:       — Два года держался. Вот как так получилось? — Он глубоко затянулся и продолжил негромко: — Даже если мы до исхода месяца разойдёмся в разные стороны и больше никогда не встретимся, я не хочу вспоминать о нём, как о чудовище. Я хочу понять, что он за человек. Ты считаешь, это неправильно?       — Я считаю, что невозможно понять, что за человек перед тобой, проведя с ним всего месяц, а то и меньше, — ответил Юнги. — Люди годами не знают, с кем живут, а потом что-то случается и всё… Шок и неприятие. Но я тут ещё так подумал… Намджун же тебя сюда привёз. Наверное, с ним ещё не всё потеряно. Не до конца голову отшиб в своих горах.       — Человеку нужно давать шанс остаться человеком, — откликнулся Хосок. — Я бы не защищал его, если бы иногда… Он не проглядывал. Лечил бы, конечно, я врач, я должен лечить, но не стремился бы его узнать.       Юнги затянулся и выдохнул дым с усмешкой:       — Стокгольмский синдром — он такой… Хорошая сказка была, про красавицу и чудовище, помнишь? Так что тут я тоже спорить не стану. Поступай, как считаешь нужным.       Хосок взглянул на него с благодарностью. А после обеда, на который Чимин едва выглянул, но обещал к вечеру освободиться и принять участие в приготовлении глинтвейна, коснулся руки Намджуна с вопросом:       — Тебе удалось поспать после завтрака?       — Немного, — соврал Намджун, ведь просто лежал с закрытыми глазами, но заснуть так и не смог. — Думал, прогуляться сегодня, а там такой дождь зарядил…       За окном лило так, словно на повестке дня у неба второй всемирный потоп, локализованный в одной конкретной глуши.       — Я тоже надеялся, что мы погуляем, — вздохнул Хосок и предложил: — Давай отдохнём? Можно на диване, но он узковат. Впрочем, его можно разложить. Вряд ли мы кому-то помешаем, Юнги и Чимин работают. Или у тебя. Хочешь?       — А как же Юнги и последствия? — удивился Намджун. — И я сдохну скоро от этого отдыха! — неожиданно признался он. — Вы сегодня дрова рубили, а у меня руки до сих пор зудят… от зависти. И голова от бесполезности.       — Это же временно, — с мягким сочувствием произнёс Хосок. — Очень скоро ты поправишься. Я вижу, как воспаление уменьшается. Нужно только потерпеть, пусть это и неприятно и противоречит твоей самостоятельной натуре. — Он убрал руку. — Ладно, не буду настаивать. Просто я сам постоянно чувствую себя уставшим. Короткая вспышка активности — и снова хочу закрыть глаза.       Он шагнул в сторону, отводя взгляд, и тихо добавил:       — А Юнги… Он не будет ругаться. А если и будет, как-нибудь переживу я эти последствия.       — Тогда пойдём, — Намджун открыл дверь своей спальни, — ты полежишь, а я… порисую.       Ну а что ему ещё делать?       Кажется, Хосок не сворачивался в кровати только однажды: в первую ночь в этом доме, когда уснул на плече Намджуна. На этот раз он тоже поджал колени к груди почти сразу после того, как закрыл глаза.       — Тебе холодно? — негромко спросил Намджун, не торопясь браться за карандаш.       Наверное, не стоило тревожить человека, а просто укрыть одеялом и дать отдохнуть, но Намджун уже много сделал, не спрашивая разрешения, и Юнги был прав: так нельзя.       — Терпимо, — сонно и мягко отозвался Хосок. — Я всегда так сплю.       — Как… улитка? Или кот… — Все слова Намджуна были осторожными, словно любое из них казалось лишним. — Можно… я тебя… обниму?       Вот эти четыре слова он точно тут же захотел стереть из памяти Хосока, если тот их расслышал — настолько тихо, шелестящим шёпотом они были сказаны. Но было поздно: тот откликнулся, не открывая глаз и так же мягко.       — Можно.       Кажется, Намджун не дышал, когда двигался ближе и притягивал Хосока к себе, слегка неуклюже, несколько раз переложив руку, но в итоге обнял и выдохнул уже в затылок. Так тяжело, будто вагоны разгружал и умаялся. Тот чуть шевельнулся, устраиваясь удобнее, постепенно расслабляясь, издал сонный, но явно не протестующий звук — скорее, как кот, нежели улитка. И наконец-то уснул глубоко и спокойно: в тепле Намджуна и под звук дождя.

***

      Когда они оба проснулись, уже к вечеру, дождь всё ещё лил, а Юнги уже приготовил ужин и заканчивал с приготовлением глинтвейна, поэтому по дому разносились запахи еды и специй, проникая даже через двери. У Намджуна громко заурчало в желудке, стоило ему почувствовать эти запахи. Он был уверен, что ни Хосок, ни Юнги не позволят ему выпить хоть маленькую кружечку горячего ароматного напитка, но как же хотелось попробовать! Душу бы продал.       — Выспались? — Юнги обернулся через плечо, когда двое сонных мужчин появились на кухне. — Садитесь ужинать.       — Я же хотел посмотреть и поучиться, — сокрушался Хосок, придвигая к себе тарелку. — Юнги, посуду мне оставь, я помою.       — Не расстраивайся. Свой секретный рецепт глинтвейна Юнги никому не даёт, — смеялся Чимин. — Я на кухне кручусь, так всё равно не знаю, что он туда добавляет.       Он достал противень из духовки, на котором румянились крошечные слойки с грушей, и потребовал:       — Вы должны разрешить Намджуну это попробовать.       Хосок посмотрел с сомнением, перевёл взгляд на Юнги и предложил:       — Одну? Когда остынет. Не будет же слишком большого вреда?       — Скорее всего не будет, — предположил тот, но в его глазах тоже читалось сомнение. — Намджун, у тебя желудок не болит после еды?       И это было первое, что Юнги сказал ему лично после вчерашней ночи. Намджун боялся, что до конца своего пребывания здесь не услышит ни слова в свой адрес.       — Он болит до еды, когда её там нет. А на глинтвейн я не могу рассчитывать, да?       У Намджуна был такой несчастный вид, что Юнги едва сдержал усмешку.       — В другой раз, не сегодня, — сказал он, стараясь не издеваться, и наполнил горячим напитком три высоких стеклянных бокала с ручками.       Слойки с грушей, орехами, сдобренными каплей мёда, и горгонзолой подходили к глинтвейну просто прекрасно, и Хосок прикрыл глаза от удовольствия. Намджуна в его страданиях было жаль, но они продолжали инъекции антибиотиков, и Хосок не хотел рисковать.       — Очень вкусно, — приговаривал он, больше, однако, налегая на ужин, чем на глинтвейн.       Намджуну вновь достался бульон и порция риса, над которыми он вздыхал, пока все остальные наслаждались куда более вкусными вещами. Оставалось только смотреть в чужие тарелки и довольные лица с порозовевшими щеками и губами после первого же бокала. Юнги подлил всем ещё, кастрюля была большой.       А потом они переместились ближе к камину, устроились возле огня на полу. Подушек и пледов всем хватило, Намджун укрыл свои ноги и прислонился к креслу, что стояло позади, спиной. А когда Юнги принёс гитару и принялся настраивать струны, Намджун подумал, что пить ему точно не стоило бы, иначе он бы запел что-то заунывное, испортив остальным чудесный вечер.       Юнги тоже не пел, хоть и немного выпил. Он просто играл, вспоминая переборы, иногда сбивался, но начинал заново. А вот у Чимина был чистый, нежный голос, и он запел в паузе после очередной мелодии. Песня, очевидно, была знакома, Юнги подхватил мелодию после секундной паузы. Хосок и Арвен, лежавшие рядом на полу, вздохнули: Хосок восхищённо, собака — задумчиво.       Улыбка Юнги, доставшаяся Чимину, когда всё стихло: и голос, и звуки гитары, тоже вызвала вздох — уже у Намджуна. То ли довольный, то ли завистливый. Может, если бы он умел так же петь, ему бы тоже так улыбнулись?..       Но петь он всё же не решился, после Чимина это звучало бы вдвойне смешно.       Мне страшно не вернуться к чудоцветам,             твоим глазам живого изваянья.       Мне страшно вспоминать перед рассветом,             как на щеке цвело твое дыханье.       Мне горько, что безлиственным скелетом,             засохший ствол, истлею в ожиданье,       неутоленным и неотогретым             похоронив червивое страданье.       И если ты мой клад, заклятый роком,             мой тяжкий крест, которого не сдвину,       и если я лишь пес, бегущий рядом,             — не отбирай добытого по крохам       и дай мне замести твою стремнину              своим самозабвенным листопадом.       Намджун тоже помнил множество стихов наизусть, но почему-то решил разбавить тишину именно этим. Восхищённый взгляд Хосока достался уже ему, долгий, внимательный, ласковый взгляд.       — Какие вы все талантливые, — выдохнул он, глядя почему-то больше на Намджуна. — Такой прекрасный вечер.       — Да ведь это не я написал, — смущённо отозвался тот, — а Лорка.       — А мог бы попробовать, — заметил Юнги, отложив гитару и взяв Чимина за руку.       — И никому не показывать, как рисунки? — фыркнул Намджун.       — Почему же не показывать? — тихо спросил Хосок. — Мог бы и показать: и стихи, и рисунки. Зачем прятать талант?       — И правда, Намджун, почему бы не показать? — ласково улыбнулся Чимин. — Тем более, ты хорошо рисуешь. Юнги, тот рисунок, что я нашёл как-то закладкой в книге, это же рука Намджуна, да? У тебя в доме не так часто бывают гости, чтобы я предполагал ещё одного рисующего человека.       — Да, это его творение, — подтвердил Юнги, вспоминая, как выпрашивал у Намджуна этот рисунок. О том, кто на нём изображён, знают только они двое: лица не видно, только силуэт, перед которым расстилается долгая дорога, уходящая за горизонт.       — Какой талант, вы о чём? — пробормотал Намджун, натягивая плед чуть выше. — Это просто хаотичные наброски, ничего такого, чем можно бы гордиться.       — Он прибедняется, — покачал головой Юнги.       — И очень жаль, — вздохнул Хосок. — Это же чудо, когда человек может создавать что-то новое и прекрасное: из слов, из линий. Я был бы счастлив, умей я рисовать. Столько всего хочется запечатлеть на бумаге, но приходится только в памяти.       Он погладил Арвен по мягким ушам, допил остаток глинтвейна в своём бокале и поднялся на ноги.       — Юнги, я возьму сигареты? Выйду на крыльцо.       — Куртку надень, — попросил тот и обернулся к Чимину с вопросом: — Подлить тебе ещё?       Намджун проводил Хосока взглядом, но не продержался и минуты, спрашивая:       — А можно я тоже покурю? Пару затяжек…       — Куртку надень, — повторил Юнги, не поворачиваясь.       И Намджун так бодро поднялся с пола и ушёл за Хосоком, будто у него ничего не болело.       — Юнги мне разрешил, — сказал он, потянувшись к пачке.       Тот кивнул, глядя на тёмные лужи и следы от капель на них, сосредоточенно докурил и обернулся к Намджуну.       — Я хотел спросить, покажешь ли ты мне свои рисунки, — хрипловато произнёс он. — Но спрошу о другом. Намджун, — он сглотнул, почти зажмурился на мгновение, словно перед прыжком, — почему ты меня поцеловал? Ты сказал, что это было… лишним, я помню. Но почему ты это сделал?       Намджун помнил этот поцелуй, как и свои мысли после, как и слова, которыми пытался стереть это воспоминание. Но не помнил, что этому предшествовало. Кажется, Хосок говорил ему что-то приятное? Кажется иначе свои чувства в тот момент Намджун не мог выразить?..       — Я сам не понял, почему, — ответил он, вглядываясь в сторону деревьев, утопающих в дожде и сумерках. — Я знаю, что это неправильно, что так не делают… Но мне хотелось тебя поцеловать, — выдохнул он с какой-то обречённостью, признаваясь не только Хосоку, но и самому себе. — Ты… ты…       И все прочие слова растерялись, разбежавшись прочь.       — Ты жалеешь об этом? — Голос Хосока упал до шёпота, но взгляда, напряжённого и ищущего, он не отводил. — Почему ты считаешь это неправильным? Мне… мне тоже хочется тебя поцеловать.       Намджун посмотрел на него резко и изумлённо, словно услышал какую-то нелепицу, в которую невозможно поверить.       — Тебе? Меня? — переспросил он, чуть хмурясь. — Почему?       — Потому что мне понравилось. — Хосок шагнул ближе, вплотную, и взял его за руку, поглаживая ладонь большим пальцем. — Потому что ты очень красиво читаешь стихи и я тронут. Могу я сделать это — или ты будешь считать это лишним?       — Мы совсем запутаемся, — отозвался Намджун, вглядываясь в его глаза в неярком свете лампочек гирлянды, что обвивали балки веранды круглый год, а не только в праздники. — Но я хочу этого.       Следующий шаг он сделал сам, устраивая ладонь на спине Хосока и прижимая его к себе ещё ближе, так что их губы уже практически соприкоснулись — Намджун слегка наклонил голову. И просто не слышал собственных мыслей: въедливо настойчивых, перепутанных до неразберихи, правильных или не очень, подходящих моменту и совершенно лишних. Мысли сейчас были не нужны. Нужны были только губы Хосока, и к ним Намджун прильнул сильнее и отчаяннее, чем в прошлый раз. И дольше.       Губы Хосока ещё хранили вкус глинтвейна, но опьяняли не пряностью, а жаром. Они тоже были горячими. Нежные, ласковые, податливые, они с готовностью приоткрылись, а язык чувственно очертил красиво вырезанную нижнюю губу Намджуна, приглашая его к знакомству ещё более чувственному.       Хосок умел и любил целоваться. И сейчас обхватил лицо Намджуна ладонями и прикрыл подрагивающие ресницы, вслушиваясь в себя и свои ощущения.       Намджун был прав: они рисковали запутаться ещё больше, но как же правильно, уместно ощущалось происходящее меж ними. И тревожное, диссонансное внутри молчало.       Намджун чувствовал этот вкус и настойчиво слизывал его с губ Хосока, ощущая, как с каждым прикосновением внутри что-то разжимается, раскрывается, дышит. Он не умел говорить о чувствах, что не мешало ему достойно декламировать стихи, но то — чужие слова и эмоции, о собственных своими словами говорить было трудно. А когда слова были не нужны, у Намджуна неплохо получалось: и губами, и языком, что ласкали, и выдохами прямо в поцелуй, и руками, обнимающими за спину всё крепче.       — Ты мне всё-таки нравишься, — выдохнул Хосок прямо в его губы, когда долгий поцелуй всё же закончился. — Это… чёрт знает что такое, но ты мне нравишься.       Ещё одно прикосновение запечатало это признание на краешке губ Намджуна, но Хосок не торопился отстраняться. Он ткнулся носом в шею Намджуна в распахнутом вороте куртки и замер там, тепло вздыхая.       — Несмотря… ни на что? — уточнил Намджун, тоже не спеша разжимать руки.       Казалось, что когда он отпустит Хосока из объятия, всё свалившееся на них волшебство развеется в один миг. А в этом моменте — тёплом, чувственном — хотелось задержаться подольше.       Хосок согласно кивнул, мазнув носом по его шее, но счёл это недостаточным: обнял Намджуна сам, запустив руки под куртку, обхватил за талию и приподнялся на цыпочки, вовлекая в новый поцелуй. Этот ответ был не хуже слов, он был искренним, откровенным, чувственным — настоящим.       Хотелось остаться на этой веранде если не навсегда, то на несколько лет, просто обнимаясь и целуясь, но дождь всё ещё лил, и хотя капли не попадали на голову, вокруг было сыро и холодно. Губы Хосока и его руки ощущались горячими, не теряя тепла, однако Намджун потянул его в дом, в небольшую прихожую, где всё же было теплее.       — Ты… мне… тоже, — выговорил он зацелованными губами, от волнения прикрывая глаза. — Нравишься.       Улыбка родилась в глубине тёмных глаз, но через мгновение Хосок засветился ей весь. Робко, смущённо, но солнечно, сияя куда теплее гирлянд на крыльце.       Чувства всё делали сложнее, но сейчас, стягивая с Намджуна куртку, Хосок не чувствовал никакой тяжести. Только что-то лёгкое, воздушное, радостное.       — Мы продолжим, — пообещал он, снова прижимаясь носом к крепкой шее. — Я приду?       — Приходи, — ответил Намджун, не представляя, с какими лицами встретят их у камина Юнги с Чимином, едва заметив, как они оба улыбаются, словно увидели на веранде, как деревья вновь зазеленели, а дождевые тяжелые тучи разбежались по углам неба навсегда. — Я тебе… покажу рисунки.       Это он точно обещал, не подумав, но корить себя за это сейчас не стал.       Камин, глинтвейн, гитара, приятные люди — всё это делало вечер чудесным, но поцелуй и разделённое чувство симпатии окрасили его в поистине чарующие краски. Хосок едва ли помнил и осознавал, о чём они говорили, какие звуки издавала гитара под пальцами Юнги… Он смотрел на огонь, обнимал Арвен и не мог дождаться, когда они окажутся с Намджуном в спальне и дверь за ними закроется.       А когда это случилось, снова обнял, прижимаясь всем телом.       — Сейчас я сделаю перевязку… — пообещал доктор внутри него, когда сам Хосок хотел только замереть в этом моменте. Но всё же заставил себя отстраниться, чтобы размотать бинты и осмотреть рану, удовлетворённо цокая языком.       — С каждым разом понемногу лучше, — сказал он, накладывая свежие бинты. И его руки сейчас воспринимались ощутимой лаской.       Намджун прикусил губу, сдерживая слова, но они рвались из него, как из поэта, объятого вдохновением.       — Жаль, что лучше, — выдохнул он и крепко зажмурился, но вовсе не от боли, а от того, что всё-таки озвучивал свои мысли вслух. Сейчас это было куда сложнее, чем несколько часов назад. — Я не хочу, чтобы ты… уходил.       — Хочешь, чтобы я вернулся с тобой в лес? — спросил Хосок. Серьёзно, задумчиво, словно и впрямь рассматривал такую вероятность. — Может быть, лучше в столицу? Я не спрашиваю, что с тобой произошло, кто причина твоей раны, но… Мы сможем уехать вместе?       — Ты… уедешь со мной? — Намджун второй раз за вечер смотрел на него с изумлением, что не помещалось внутри и лилось из глаз. — Ты сам этого хочешь? Чёрт… Ущипни меня, пожалуйста? Мне кажется, что я просто сплю.       Он хотел притянуть Хосока ближе и в объятии поверить в реальность происходящего, но не стал мешать ему заканчивать перевязку.       — Я сам не знаю, как буду жить дальше, — тише добавил Намджун. — Стоит ли мне разгребать всё, во что я ввязался, или действительно лучше убежать подальше и забыть обо всём. Но столица — не такой уж и плохой вариант, там проще скрыться, чем в маленьком городе.       — Ты мне нравишься, — повторил Хосок и послушно ущипнул его за бедро. Несильно, скорее игриво. — Если это взаимно… У меня не было отношений с мужчинами, но я рассуждаю так: эта симпатия может перерасти во что-то большее или закончиться ничем, но мы не узнаем, если не попробуем. И, конечно, начинать что-то новое страшно, но я видел вещи и пострашнее. Ты, уверен, тоже.       Он завязал аккуратный узел и сел рядом, заглядывая в глаза.       — В жизни так редко бывает место взаимности, — тихо и задумчиво сказал он. — Упустить её из-за своих сомнений, опасений, невозможности заговорить об этом открыто и честно — вот что страшно, Намджун.       — Не сосчитать, сколько я упустил таких возможностей, — признался тот, протягивая руку к руке Хосока. — Не уверен даже, что нравился кому-нибудь взаимно. Мне всегда казалось, что… я какой-то дефективный. Ну не все же люди счастливы в отношениях? Кто-то живёт один. Но у меня даже попробовать не получалось, а о своих чувствах я никогда не рассказывал. Ты — первый, кому я смог сказать. Только не смейся, пожалуйста.       — Чему же здесь смеяться? — Хосок переплёл их пальцы. — Я о своих чувствах говорил, но они оставались без ответа. Итог всё равно один. Я не искал привязанности, не надеялся на новое чувство, когда уезжал из столицы, но… Но оно возникло. Пусть непривычно, непонятно, вопреки всем законам здравого смысла. Оно есть.       — Ты влюблялся в слепых и глухих? — Намджун осторожно, мягко улыбнулся и обнял его второй рукой, пересев поближе. — Иначе я не могу объяснить то, почему твои чувства оказывались невзаимны. Ты такой красивый, Хосок, безумно… И горячий.       — Ты тоже, — прошелестел тот, румянясь и от удовольствия, и от смущения. — Улыбка красит тебя неимоверно. Ты и без неё привлекательный, а с ней…       Ничего не было сложного в том, чтобы прижиматься к плечу Намджуна и говорить о том, что тот привлекателен, чтобы поглаживать его пальцы, чтобы доверчиво смотреть в глаза, чтобы говорить открыто и ясно. Не было в этом никакой сложности. Может, всё усложняют только неразделённые чувства, с которыми остаёшься один на один?       И хотя Намджун за последние недели уже належался на десяток жизней вперёд, почти возненавидев это положение, сейчас ему очень захотелось лечь, продолжая обнимать Хосока уже так — держа его под боком, повернув к нему голову и осторожно, несмело прикасаясь к его лицу свободной рукой, очерчивая пальцами брови и скулы, линию челюсти, которая с трудом поддавалась на рисунках, но притягивала взгляд, красивую длинную шею…       — Останови меня, если моя рука зайдёт слишком далеко, — попросил Намджун, но без улыбки эта просьба не обошлась.       — Хорошо, — согласился Хосок. Он снова обнимал Намджуна поперёк груди, льнул к нему, ласково касался плеча. Об обещании показать рисунки он помнил, но сейчас лежать рядом, смотреть, трогать, привыкать — было даже важнее. Для рисунков ещё будет утро. Сейчас самым важным был Намджун: его крепкие мышцы под ладонью, его дыхание, его жёсткие густые ресницы, под которыми в полумраке сияли глаза. — Давай сразу переоденемся ко сну. Чтобы потом не вставать.       Он привстал и потянул с себя футболку, чтобы переодеться в майку и шорты, которые сразу прихватил с собой.       — Ну всё, — выдохнул Намджун, глядя на это, — теперь я не смогу касаться твоего лица и рук. А если ты позволишь мне… дотронуться до твоих ног, как я потом усну?       — Почему не сможешь? — не понял Хосок, натягивая шорты. — Вот оно, моё лицо. Касайся, сколько угодно. Или, — он прищурился, — ноги манят больше?       — Очень, — с придыханием ответил Намджун. — Ты не подумай, я не из тех извращенцев, кого только это интересует, но… Я никогда не видел таких красивых ног. Это просто противозаконно в твоём случае — носить шорты.       Хосок рассмеялся, но ласково, совсем необидно. Рассмеялся не от насмешки, а от удовольствия.       — Однажды, — обещал он глубоким голосом, — я отведу тебя в клуб. И там буду танцевать. С тобой. Для тебя. Этими ногами.       Ноги у него действительно были хороши, это он знал. Идеально вытягивающиеся в шпагате, сильные, ровные — они были, пожалуй, главным, что в собственной внешности Хосоку нравилось. Ведь глаза, нос или линия челюсти — это всё зависело от вкуса смотрящего. Но ноги были безусловно хороши.       — Если ты хочешь, чтобы я там просто стоял как истукан и пускал слюни, надевай шорты, — серьёзно заявил Намджун, но улыбнулся после, представляя себе эту картину.       Сам он лишь стянул штаны, в которых было жарковато спать, особенно, если укрываться одеялом.       — В шортах — лучше дома, — заявил Хосок, устраиваясь на его плече. И вдруг вскинулся. — Так вот почему… Ты сказал мне, что будешь выпускать меня курить без штанов. Я тогда не понял, как ни крутил в голове твои слова. Вот почему, Намджун! Не чтобы я не сбежал, а чтобы посмотреть на мои ноги?       — Чёрт, меня раскусили… — Намджун прикусил губу, сдерживая смех. — Ещё я как-то не договорил о том, что если бы ты… захотел меня ими соблазнить, у тебя бы получилось. А ты подумал о танцах и поклонниках.       Он всё же поднял руку, касаясь ладонью волос, и прижался лбом ко лбу, зарываясь в пряди пальцами.       Несмотря на то, что отношений у Намджуна толком не было, он понимал, к чему могут привести поглаживания ног в постели. И во-первых, для этого нужен был более подходящий момент, да и время, а во-вторых, справляться с накатившим, отчётливым возбуждением с незатянувшейся раной на животе — это чревато серьёзными последствиями.       — Это просто маленький факт из моей биографии, — улыбнулся Хосок, вновь обнимая. Такая скромная, целомудренная ласка заставляла сердце петь не меньше откровенных поцелуев. Он знал, что время ещё придёт: он позволит Намджуну гладить его ноги, да и всё тело, и будет отвечать тому тем же. Но не сейчас. Не для того он его выхаживал вопреки всему.       А пока было достаточно объятий, тёплых взглядов и ласковых прикосновений.