Сгущаются тени над Лондоном

Духовная идеология индуизма делилась на шесть школ философий и теологий. Первой старик представил Ньяя. Согласно его определению, школа отличалась реализмом познания мира. Всё должно было быть подвергнуто логическому анализу и объяснению. — Нельзя сказать, что слон есть в комнате, не зайдя туда. Его надо узреть. О второй школе старик говорил недолго. Философия Вайшешика заключалась в определении мира как огромного количества атомов, объединившихся по воле высших сил. В этих школах главная цель — освободиться от оков индивидуального «я». Далее перечислил школы Санкхья и Миманса. Санкхья опиралась на пракрити (материя) и пуруши (дух), и дух должен быть несомненно отделен от этой самой материи. Сильвестер много говорил о Миманса — он не признавал эту школу, утверждая, что мир ведических ритуалов существует для развлечения фанатиков. Они посмели отрицать мокшу и даже Бога-творца, чего старик им простить не мог. Последней школы старик и придерживался: ею оказалась Веданта. Филипп долго расспрашивал о ней, и Сильвестер здесь не был словоохотлив: он поделился, что Эванс должен самостоятельно понять, что такое Веданта. Для этого слов было попросту не подобрать. — Многие европейцы считают индийцев порочными, неотесанными неучами, а их язык сложным и необъяснимым. Порою они забывают, что у нас есть общий предок — имя ему индоевропейский праязык, санскрит. Я имел честь быть знакомым с Фердинандом де Соссюром... Впрочем, вы, мистер Эванс, даже понятия не имеете, кто он. Он был совершенно прав: Филипп никогда подобным не интересовался. — А мне он успел рассказать очень много интересного. Знаете, отягощать этим я вас уже не буду. Пейте чай, пока не остыл. И отправляйтесь спать: надо же будет рассказать обо мне постояльцам утром. Эванс не собирался этого делать, но боялся, что именно так и мог подумать этот странный чудак. Распрощались они быстро, и Филипп, недавно чувствовавший воодушевление и глубокий интерес к предмету разговора, теперь опустил голову. В своей каюте он спрятал лицо в подушках, горюя от несправедливости и тяжелого камня в душе, который ему напоследок оставил Хоффман. Он так его ненавидел, так презирал, что готов был удавить собственными руками. Он злился от безысходности положения, от того, что больше никогда ему не отомстит, не отдастся чувству удовлетворения от своей победы и по-прежнему будет считать себя тем, над кем грубо надругались. Вскоре злость прекратилась, и Эванс забылся глубоким сном.

* * *

Наутро он даже не помнил о вчерашней истерии: яхта приближалась к берегам Индии. Вместе с остальными пассажирами он вышел на палубу и стал внимательно наблюдать за появляющимся берегом. Тогда же Филипп понял, насколько он далеко от дома. Это осознание заставило его сжаться, почувствовать давление иной, спешно надвигающейся культуры. Две пожилые компаньонки уже переговаривались, что будут пробовать первым, семейная пара мечтала о посещении Арны и великого Тадж-Махала, а Роджерс выедал Филиппу мозг, как индийцы будут ходить у него по струнке, когда он только доберется до этого вшивого городишка. — Зачем вам в Бомбей? — Да ни зачем, — развел он руками. — Отдохнуть, говядину пожевать перед ними. Эванс покосился на него, промолчав. Старика Сильвестера он между редкими пассажирами не заметил, и это было к лучшему, поскольку он бы немедленно к нему направился и поздоровался, а уж подобного другие стерпеть бы не смогли. Лишь однажды выпрыгнула Дэйзи в своем комбинезоне и пронеслась пулею между ногами. — Господи! — ахнула Эбигейл. — Опять эта несносная мартышка. Дэйзи навернула несколько кругов вокруг её ног, затем стала дёргать за платье, и дама попыталась её пнуть, но обезьяны уже и след простыл. Она мигом рванула к старушкам. Компаньонки её не интересовали, поэтому вскоре объектом интереса сделался Роджерс, которого обезьяна даже посмела укусить за ногу через плотную штанину. Он громко вскрикнул, покрывая несчастную Дэйзи всеми ругательными словами, которые знал, а затем стал потирать укушенное место, в то время как Дэйзи вновь сбежала. Она, видимо, отправилась вниз к старику за помощью. — Я сейчас сам поговорю с этим умалишенным! — нервно бросил военный, опираясь на здоровую ногу, втягивая воздух, ругая и проклиная всё, что стояло на свете. Медленно побрёл вниз, но Эванс, опешив, не стал ему мешать. Только затем он спустился следом и отыскал Роджерса в каюте старика, спрятанной так далеко от цивилизованного мира. — Чёртова обезьяна! Да я её на мясо пущу! Эти индусы мне даже заплатят за такой деликатес! Филипп зашёл следом и обнаружил серьёзную драму: Роджерс повсюду рыскал в поисках Дэйзи, старик стоял истуканом, а комната была перевернута вверх дном. — Вот же скотина! Ну, говори, старый, где её спрятал? Этой чертовке давно надо преподать урок. — Мистер Роджерс, успокойтесь, — вмешался Филипп, стоя в дверях. — А ты вообще не лезь, щенок. Здесь взрослый разговор. Филипп беспомощно оглянулся на старика: тот тоже бросил на него короткий взгляд и приложил ладонь к подбородку. Эванс поспешил в коридор и по пути громыхнул ведром со шваброй. Та громко ударилась о пол, и он закричал: — Вон она! Роджерс немедленно выбежал, и тогда же самому Филиппу показалось, что Дэйзи пробежала где-то неподалеку: вон мелькнет её гибкий хвост, вон зацепится комбинезон и звякнет металлическими пуговицами о стену, вон послышится громкий топот её лап. Военный оттолкнул Эванса в сторону и продолжил искать неумную обезьяну, а сам Филипп вернулся в каюту старика. Он за это время успел разложиться на кровати, точно готовился день на день отойти на иной свет. — Где Дэйзи? — спросил Филипп не без волнения. — Я боюсь, что Роджерс приведет в исполнение свою угрозу. Старик, мигая в потолок, протянул индийскую баджан: — И по сей день в Брадже, родине Кришны, приветствуют друг друга восклицанием «Радхе, Радхе!». Радха – вечная возлюбленная Кришны. Без Радхи Кришна был бы неполным. В глазах жителей Браджа каждый является Радхой, каждый – возлюбленный самого Бога. Затем, отвлекшись от важного песнопения, ответил Эвансу. — Она знает, как прятаться. Дэйзи училась у лучших, оттого не переживай за неё. Уж от забулдыги она сможет уйти из-под носа. Филипп наскоро с ним попрощался, так как короткий гудок судна оповестил его о том, что суша совсем близко. — Где вы остановитесь? — спросил он, мешкая в дверях. — Одновременно везде и нигде, — загадочно ответил Сильвестр и закрыл веки. Эванс решил, что больше ничего спрашивать не стоило: он всё равно бы не ответил. Прозвучал ещё один гудок, залезший трелью в уши. Эванс даже на мгновение наморщил лоб, не в силах противостоять этому гулу. Поднялся он тогда, когда берег был совсем близко. Лоскутным одеялом перемешались золотистые, красные и белые оттенки. Филипп ожидал увидеть нечто вроде цветущей долины, но сейчас издалека засматривался на скромную песчаную бурю, окутавшую Бомбей. Старушки заликовали: вот она, Священная Земля! Затявкала собачонка вслед за ними и где-то вдалеке закричала мартышка. Вскоре выбежал хромавший Роджерс и даже остановился, как вкопанный, видя, как перед ним, точно перед султаном, разлеглась Индия. Филипп стоял, опершись о бортики, и внимал этому новому запаху, новым людям и азарту новых свершений. Прибившись к людным берегам, судно выпустило пассажиров, истосковавшихся по суше. И тут же Эванса встретил английский дипломат Роберт Милтон, о котором ему рассказывал Сайрус. Благо, не в отрицательном ключе. — Вы, должно быть, мистер Эванс, — громко протараторил он, подходя к рассеянному Филиппу. Эванса трясло. Ноги не слушались, и он готов был упасть, если бы не своевременная поддержка под руку от Милтона. — Ох, такое бывает, дипломаты приезжают в состоянии и похуже. Обычно их рвет вон туда. Милтон кивнул на набережную. Только сейчас Эванс заметил, как много вокруг было людей. Индийцы, доныне ему неизвестные, перемешались с европейцами. Женщины в разноцветных сари, мужчины в белых струящихся одеждах, рикши, известные как двуколки, гомон и шум. А еще грязь и смрад. Филипп зажал нос, но Милтон тут же добавил: — Привыкнете. Поначалу все думают, что хуже места быть не может, и Индия — это ад на земле. Потом они смиряются. На песочных пыльных дорогах Филипп заметил небольших грызунов. Тогда ему совершенно стало плохо. Это невыносимые условия. Вдобавок ко всему ещё и несусветная жара, которая плавила рассудок. Если бы Милтон был недоброжелателем, он бы с легкостью воспользовался уязвимым положением Эванса, потому как он совершенно позабыл, для чего сюда приехал. — Позвольте вас проводить. По дороге им встречались индийцы, предлагавшие быструю поездку на рикше за несколько рупий. Они требовательно протягивали грязные руки, улыбались белоснежными зубами и пытались утянуть за одежду в свою повозку. Эванс, и так обескураженный происходящим гомоном, лишь инстинктивно плёлся за Милтоном, которого местная обстановка уже никак не брала. Он уверенно шёл вперёд, расталкивая остальных, и вскоре их встретила большая двуколка. Эванс несколько успокоился, когда рикша, проехав через толпы людей, торгашей заморскими товарами и индийских полуголых мальчишек, свернула на более спокойную улицу. Филипп всё это время засматривался на любопытные строения, бросал взор на чистое голубое небо и испытывал невыносимую жажду. Он иногда потягивал воротник рубашки, чтобы продышаться, но это не сильно помогало. Пот лился ручьями, и вскоре даже думать стало непозволительной роскошью. — Мы скоро доедем? — поинтересовался Филипп не без усталости. Пейзажи оставались однотипными: вокруг всё так же сновали индийцы, велись за поводья коровы, проносились мимо велосипеды, мотоциклы и рикши. От этого буйного зрелища Эванс был готов сойти с ума. Брошенное мистером Милтоном обнадеживающее предположение не вселило в него уверенности. — Осталось немного. Немного потерпите. Филипп откинулся на кресле, закрывая глаза. Он долгое время представлял себе чистые ухоженные улицы Лондона и всем сердцем жалел, что уехал из колыбели цивилизации. Более всего его непривыкший к местным особенностям разум поразила белая ткань на бамбуковых носилках, закрывавшая тело. Поддерживаемая мужчинами, она плавно прошла мимо Филиппа. — Боже мой... — пролепетал он в ошеломлении. Милтон поторопился объяснить. — Древняя индийская традиция. Существует поверье, что если кремировать тело, проводив усопшего в последний путь, то его душа обретет свободу и скорее переродится. Вот только Милтон совсем не упомянул про то, что у бедняков денег на кремацию не было! Спустя несколько минут Филипп заметил женщин, стиравших цветную одежду у берегов, и стариков, умывавших лица неподалеку. Тошнота немедленно подкатила к горлу. — Одно другому не мешает! — отозвался он с брезгливостью, каковая только могла проснуться. — Отвратительное место, я возвращаюсь в Лондон! Филипп запротестовал. Он упрашивал Милтона развернуться и поехать обратно. Эванс был готов переплатить за билет втридорога, лишь бы больше не видеть эти нечистоты, бедняков и не чувствовать едкий смрад. Милтон, напротив, улыбался лукаво, понимая, что такое происходило практически с каждым лондонцем, особенно высокого положения в обществе. Рано или поздно они заземлят свои стандарты к жизни и будут довольствоваться тем, что имеют. Однако Филипп вовсе не хотел жить, как рядовые индийцы, которые спали на земле и полу, жарились под солнцем, работая без устали! Ему уже вовсе не хотелось разрешать английские и индийские конфликты и поскорее вернуться на Родину, взяться за домоуправление и перестать наконец искать приключений на свою голову. На мгновение он остановился, глубоко вздохнул и откинулся на мягкую обивку. Милтон сидел рядом, воодушевленный, точно это удручающее зрелище Бомбея было сродни аудиенции у Эдуарда VIII. Эванс вперил свой взор в никуда, осознавая, куда же всё-таки его послала судьба. Если уж она намеревалась подшутить, то сделала это с великолепной остротой. За не самыми радостными мыслями он провёл всю дорогу, и нескоро, но рикша всё же преодолела индийскую бедность и грязь, чтобы ворваться в богатые покои иноземцев. Только тогда Филипп, как человек очень притязательный, вздохнул с облегчением, что, в свою очередь, не укрылось от Милтона. — Больше вам не придётся там находиться, — подбодрил он, отворачиваясь в совершенно иную сторону. Филипп тем временем выглянул за дверь. Зелени настолько мало, что её можно спутать с песком, набившимся мириадами в этот райский уголок. Солнце отсвечивало прямыми, почти что жарящими лучами. Деревья росли некрупные, всё больше кустарники, либо привередливые ладаны. По обеим сторонам асфальтированной дороги появились хорошо обустроенные дома, совершенно не такие, какие он видел в индийских трущобах. В одночасье расцвели ухоженность и богатство. Тогда Эванс понял, что попал в европейскую часть Бомбея, где ему предстояло коротать большую часть своего времени. Пожалуй, всяко было лучше, чем то, что он видел около часа назад своими глазами. Изредка перед ним маячили индийцы, однако по большей части улица была свободна от людей и машин. Жара несколько спала, либо Эванс поверил в это, поскольку его заслоняла крыша, а Милтон перестал казаться расплывчатым пятном. Филипп протер глаза, но наваждение никуда не исчезло. Он ещё раз нетерпеливо бросил в воздух, когда же они наконец прибудут. — Скоро, — так же коротко откликнулся Милтон. И это скоро настало крайне быстро: уже через пару минут рикша остановилась посередине дороги, и уставшие путники, выбравшись, стали осматривать местность. Филипп окончательно взмок, и теперь ему могла помочь исключительно ванная комната. Милтон выглядел бодро, точно его не сморила никакая индийская погода. Два или три года здесь, заключил для себя Филипп, глядя на невозмутимого дипломата. — Я живу за пару домов отсюда, — Милтон вскинул руку, указывая на бунгало вдалеке. Филипп же мимолетно осмотрел своё жилище. Сперва он не поверил своим глазам. В отличие от всего, что он видел, дом, в котором он будет пребывать, выделялся своей песочной презентабельностью. Длинные тени от раскачивающихся эвкалиптов, бугенвиллея, а вдалеке — лазурное Аравийское море. Филипп глубоко вздохнул, пораженный увиденной картиной. — Достаточно привыкнуть к Индии, и отсюда уже не захочется уезжать, — Милтон горделиво встал рядом, подбоченившись, точно он всю жизнь провёл в Бомбее, сопровождая дипломатов, подобных Эвансу. Филипп с живым интересом спросил. — Неужто вы не скучаете по старой доброй Англии? Милтон величаво бросил в ответ: — Нисколько! Здесь я живу гораздо лучше. Порою удивительно, как место может поменять человека. Считайте это оставшейся английской напыщенностью, но я совершенно не тот, каким я сюда приехал. Будьте уверены, колорит Индии не пройдет и мимо вас. Филипп обратил внимание на то, что Милтон всё время был в перчатках. Он осторожно их поправил и откланялся, напомнив, что вечером будет проходить английская встреча в губернаторском доме. Дипломат дал слово явиться за ним за полчаса до начала представления. Тогда же он оставил Филиппа одного. Эванс посмотрел ему вслед: зарево солнца, медленно растворяющаяся в нём фигура. Он отвернулся и продолжил рассматривать свое нескромное жилище. Слева от дома пристроилась небольшая веранда с деревянным столом и плетёными креслами. Загодя уже поставили блестящую чашку. Филипп опустил взор: дорожка, подходящая к веранде и дому, усыпана мелким камнем. В воздухе витал сладковатый аромат жасмина. Действительно, похоже на Индию, о которой он слышал. Эванс не стал задерживаться на улице, хотя он очень желал посмотреть на небольшой фонтан, и вскоре оказался внутри. Он продолжил осматривать дом, увлекаясь расцветкой стен чайной розы, засматриваясь на тиковую массивную мебель и внимая запахам легкой сырости и пряности. Филипп оставил перчатки на столе и вытянул шею, чтобы рассмотреть, был ли здесь кто-либо ещё. Тут же к нему вышел слуга в белом, низко кланяясь. — Вы понимаете английский? — спросил Эванс без особой надежды. — Любой индиец знать английский, — было отвечено с легким акцентом. — Замечательно. Подскажите, что делать с этими вещами? Тогда же слуга попросил идти за ним. Филипп заранее дал понять, что отнесёт вещи без чьей-либо помощи: сделать это самому казалось задачей куда более простой. Кроме того, было бы совершенно здорово, если это бунгало действительно принадлежало ему, а не любому другому дипломату, который явится сию же минуту и попросит освободить жилище. Подобного сценария Филипп не жаловал, поэтому ещё раз переспросил слугу, точно ли оказался в нужном месте. В ответ его тем же ломаным английским поспешили уверить, что мистер Эванс приехал в нужное место и никого другого здесь даже не ждали. Вскоре Филипп попросил оставить его одного. Он осторожно пристроился на кровати, поправляя пыльную подушку. Ветра, несмотря на открытое нараспашку окно, совершенно не наблюдалось. Еще по дороге Милтон ненароком упомянул, что на ночь окна оставлять открытыми не стоило: участились случаи воровства безделушек дикими обезьянами. Если бы о подобном заговорили в Лондоне, Филипп наверняка бы решил, что вернулся в каменный век, но здесь такая практика была для местных привычным явлением. Эванс осмотрел себя в зеркале: он был страшно вымучен этим путешествием. Стоило привести себя в порядок.

* * *

К вечеру, ровно за полчаса до собрания, прибыл Милтон. Он предложил прогуляться пешим ходом, и Эванс согласился составить ему компанию. На улице стало прохладнее, однако близость к морю означала, что с суши ночью спустится ветер. Надвигались вечерние сумерки, и лишь у отдельных домов стали загораться электрические лампочки, нечастые спутники цивилизации в дремучем индийском мире. — Как вам первые впечатления от города? — не преминул спросить Милтон, как только они отошли от магнолиевых деревьев у ограды и неторопливо побрели в сторону губернаторского дома. Эванс помедлил, прежде чем ответить. — Мир контрастов. Сперва вы видите оборванцев и окружающую их грязь, затем медленно поднимаетесь к холмам и обнаруживаете, что пересекли границу Европы. Однако до достижения её уровня здесь точно не хватает зелени и более развитой цивилизации. Сейчас я бы не отказался от ужина в ресторане. — Вижу, вы в добром здравии. Отрадно это слышать, зная, какая меланхолия настигает всех англичан по приезде. Они не то, чтобы боятся сделать лишний шаг – они отказываются выходить из дома, чтобы в очередной раз не окунуться в мир трудностей и местных невзгод. — Их вполне можно понять. Перед глазами до сих пор дневное зрелище. Знаете, видеть его больше никогда не хочется. Эванс некоторое время молчал одновременно с Милтоном. Высказанные им мысли приходились ему справедливыми. Его ждет немало проблем, не хватало к ним, однако же, и рядовых индийцев! — Большая ли здесь колония? — спросил Эванс. — Если не учитывать военных, то довольно скромная, — ответил Милтон без заминок. Филипп практически не смотрел на него, предпочитая изучать ограды ближайших домов. — С двадцатых годов сюда стали наплывать толпы туристов. Во многом их привлекает восточная мудрость: неразгаданные секреты ведической культуры, индуизм, мокша. Если не иметь об этом ни малейшего понятия, то даже индийский уборщик туалетов для иностранного туриста может оказаться проводником в мир магии. — Кастовые распри здесь стоят остро, я полагаю? — Филипп уже предсказывал ответ на свой вопрос. — С неприкасаемыми взаимодействовать европейцу нельзя. Если ученые-индийцы брезгуют даже бросать на них взор, нам тем более не пристало погружаться в их конфликты и пытаться разрешить. Они прошли улицу зажиточных домов и перед ними раскинулась просека. Джунгли точно обволакивали тело, и от этого у Эванса перехватило дыхание. Подобной природы он ещё нигде не видел. — Здесь встречаются леопарды. Я бы не советовал вам разевать рот. Филипп мгновенно собрался. — Тогда зачем мы отправились пешим ходом? — Чтобы вы, конечно, насладились красотами местной природы и решили больше никогда не путешествовать без автомобиля или, хотя бы, мотоцикла. Эванс так и не понял, шутил ли Милтон или говорил предельно серьёзно. Они молча преодолели оставшийся путь, и когда темные джунгли были позади, спина собеседника выпрямилась: он вернул себе привычное расположение духа. Филиппу было не по себе, поскольку ночной мир его никогда не манил. По душе ему приходилась утренняя солнечная погода, но нисколько не мрак, способный таить в себе настоящие ужасы. На некоторое время ему сделалось трусливо, точно ребенку, испугавшемуся небылиц сверстников. Однако вскоре Эванс посчитал своё поведение неприемлемым и, чтобы разрядить атмосферу, поинтересовался у Милтона, что обычно делали на вечерах. — Иногда мы смотрим кинопленку. А иногда обсуждаем новости из внешнего мира. Индия довольно закрытая страна, и не всякая весть к нам доходит с той же скоростью, с какой обычно разносится по Европе. Порою, чтобы узнать что-то действительно важное, требуются дни, а то и недели. Про итало-эфиопский конфликт, я, например, узнал от приезжих англичан. Их было не остановить в своей многоречивости! Милтон посмеялся, затем принял степенный вид. — На самом деле, хоть нас здесь и немного, но мы довольно сплочённые. Вы обязательно узнаете других гостей поближе. Послышалась слабая трель. Губернаторский дом стоял на высоком северном утёсе, вдали от особняков дипломатов и индийского мира. Миниатюрный дворец, возвышающийся над привычным, дарующий ночную праздность. По стенам плясали тени от насекомых; викторианские колонны поднимались к небу. Рядом ютились неподвижные пальмы. Они быстро преодолели ограду, и вскоре Филипп столкнулся с первыми гостями — женщинами, сморёнными после дневной жары, в жемчугах, вечерних одеяниях, мужчинами в белых смокингах, с прекрасной выправкой — отовсюду слышались возбужденные голоса. Иногда слух застенчиво цеплялся за очередную новость о колониальных войнах, в иной раз за местный гольф-клуб. Закурили листовой табак, и к нему примешался уже поднадоевший запах жасмина. — Я вас оставлю, мне необходимо переговорить с гостями, — откланялся Милтон. Тотчас на его месте возник слуга в белой ливрее, предложивший Филиппу джин с лаймом. Он благодарно принял бокал и снова стал оглядываться в поисках собеседника. Эванс чувствовал себя потерянно, так как рядом уже не было Сайруса, который всегда знал, к кому стоило подойти. Филипп, конечно, и ранее посещал английские вечера, но он всегда знал, что нужно делать. Сейчас же голова будто наполнилась ватой. Пробудившееся любопытство завело его в дом. Туфли тотчас застучали по натёртому до блеска мраморному полу, а глаза зацепились за картины с пейзажами индийских джунглей, Вестминстерского дворца и королевы Виктории. Встретил его не кто иной, как сэр Аллертон, уважаемый губернатор-англичанин, одетый в строгий костюм. Филипп с улыбкой пожал ему руку и быстро представился. — Давно к нам не приезжали дипломаты из Лондона. Чувствуйте себя как дома, мистер Эванс. Спустя минуту к нему подошла женщина, как оказалось, жена губернатора и хозяйка дома, леди Элизабет Аллертон. — Приятно с вами познакомиться, леди Элизабет. Неужто интерьера этого дома коснулась ваша прекрасная женская рука? Он обвел взглядом своды потолков, белые фигурные плинтусы и остановился на гигантском растении с розовыми цветками. — Это олеандр обыкновенный, — подсказала она, видя, куда устремилось внимание Эванса. Он скромно поблагодарил её. — Надолго вы к нам, мистер Эванс? — налегла она следующим вопросом. — Честно говоря, ещё не имею понятия. Надеюсь, что переговоры с индийскими княжествами пройдут благотворно, иначе мое пребывание здесь сильно растянется. — С этим вам придётся трудно, — ответила она, лукаво растягивая губы. Филипп не смог разгадать, что именно скрывалось за этой ухмылкой. Вероятно, он ещё не посвящен в то, что уже знали местные. — Я крепче, чем вы думаете, — в той же манере ответил он и поклонился. Леди Элизабет тут же встретила одного из своих знакомых и потеряла всякий интерес к персоне Филиппа. Он, тем временем, держа в руках бокал, продолжил осматривать губернаторский дом. Заметил военного, священника, молодую даму и пожилого господина. Остальные гости его привлекли не столь сильно. Филипп поспешил поздороваться с мужчиной в годах. — Альфред Блейк, — назвался незнакомец. — сегодня на удивление холодно, но, надеюсь, это не испортило вашего впечатления о поездке. Эванс моментально вспомнил о забытом индийском мире, и его охватила неприятная злоба. Нигде он не встречал места зловоннее, чем Бомбей. Он свято надеялся, что судьба больше не забросит его в этот чёртов городишко. — Не беспокойтесь, сейчас всё в полном порядке. Куда боле мне интересно, кто есть кто в этом имении. Тогда старик удосужился ему объяснить. — Вон та молодая девушка – Мэрион Локвуд. Приехала как туристка, наследница богатой семьи... Там, — он осторожно указал пальцем, — майор Томас Бэкингем. — Филипп зацепился взглядом за его черноволосую голову и такие же черные усы. — Рядом с ним беседует преподобный Чарльз Эшли. Из всех особого внимания заслуживают только они. — Почему? — спросил Эванс. — Чувствую, всё окажется слишком просто, и вы сами в этом убедитесь. Эванс не нашёл, что ответить. Вероятно, в месте, изначально показавшемся ему райским уголком для англичан, скрывалась и червоточина, свой змей-искуситель. Филипп беседовал с Блейком, пока тот не соизволил уйти, и тогда же он, не находя иных причин оставаться, вышел на прогулку. Воздух был свеж и крайне приятен после тесного и душного губернаторского дома с прилегающими к нему террасами и верандами. Эванс взглянул на небо: в этот раз звезд практически не было видно, а где-то в стороне, точно столпы, поднимался городской свет. Если бы не уличные фонари, Филипп совсем бы заблудился в этих зарослях. Впрочем, он до сих пор помнил о предостережении Милтона не идти далеко в джунгли, поэтому, остановившись возле светлой ограды, в ночной тени казавшейся исполином, Филипп нерешительно потёр руки. Несмотря на произошедший казус с леди Элизабет, на улице сделалось легче, и переживания уступили место привычной невозмутимости. Шорох в кустах сначала не привлекал его внимание: Филипп бродил рядом, скрепив руки за спиной и слушая отголоски ветра. Однако затем нечто из куста заговорило английским голосом. — Прекратите мне мешать, в конце-то концов! Как бельмо на глазу, ни подвинуться, ни посмотреть... Эванс, задержав дыхание, остановился. Он не мог точно ответить, какой из кустов говорил, и на некоторое мгновение он даже посчитал, что выжил из ума, поскольку алкоголь совершенно извратил его понимание мировосприятия. Куст снова замолчал, и Эванс стал решительно искать источник звука. Он быстро, видя перед собой лишь мелкие листья, раздвигал ветки. Не желая быть пойманной, незнакомка вдруг подпрыгнула, до ужаса напугав Филиппа. — Ну что вам нужно?! — нетерпеливым тоном спросила девушка. В одной руке она держала бинокль, другой подпирала большую сумку-мешок. — Позвольте спросить, что вы здесь делаете? — вылетело единственное, на что хватило сил, у Эванса. Он растерялся от её собранного вида и действа, которым та была увлечена, вероятно, не один час. — Смотрю за вами, чего уж скрывать. Эванс едва её понимал. Незнакомка выражалась экспрессивно и очень мелодично, смягчая согласные. Подобным образом говорила только одна страна, и он поспешил поинтересоваться, откуда она держала путь. — Из Ирландии конечно, неужто это неочевидно? — словно подтверждая его догадки, с некоторой издевкой осведомилась девушка. — Как раз-таки довольно понятно. Я имел представление о нравах ирландцев, но чтобы даже так, вдали от Родины, следить за англичанами? Увольте. — Я знаю, — начала девушка недовольно. — Вы явно из тех, кто на дух не переносит ирландцев. Да и не только их: тех, кто ниже вас по статусу, вы тоже недолюбливаете. Если, быть только, перед вами не поставят такого же сноба. Тогда, вероятно, вы отыщете компанию по душе, — она подбоченилась. — Аристократический говор, хорошенький костюм — вы пахнете англичанином из светского общества. А это, знаете ли, скука смертная, потому что гадать о вашем происхождении долго не надо. Вы скучны. — И вам не совестно говорить это с такой наглой беззастенчивостью? Вы благородная дама или базарная торговка? Незнакомка живо рассмеялась. — Кем меня считаете, той и являюсь. Однако же вы не станете ругать базарную даму за её справедливое замечание? Обычно нетерпеливых брюзжащих аристократов сразу видно, и вы к ним не относитесь. Эванс был раздосадован её словами. — У вас очень острый язык, — заметил он, смотря в сторону ярких окон губернаторского дома. — Это вы с другими ирландцами не общались. Они на словцо довольно крепкие. Я, если можно сказать, ещё ученица в сравнении с нашими мастерами. — И что здесь делает ученица ирландских виртуозов речи? Незнакомка снова опустилась на колени и приблизила бинокль к глазам. — Как вы и сказали, наблюдаю за англичанами. — Ради чего, позвольте узнать? — Ну до чего недогадливый, — протянула она и выдохнула. — Я журналистка и работаю в ирландской газете. Наряду с этим изучаю социальный индийский вопрос. Эванс искренне поинтересовался. — И как ваши успехи? — Пока без особых прорывов, — ответила она, внимательно наблюдая за чем-то любопытным в свой бинокль. Отчего-то Филипп заразился интересом к её деятельности, но виду пока не подал. — Как вас зовут? — Кэтрин Фостер. А вас? — Филипп Эванс. Он подозревал, что журналистка ему соврала: так, по крайней мере, из глубин сознания подсказала интуиция, однако проверять правдивость её слов на практике сейчас Филипп бы не стал. Эванс обязательно разберётся с этим позже, ведь на данный момент его больше интересовал бинокль и то, как много могла увидеть девушка. Между тем, Кэтрин практически скрылась за ветвями, и если бы не её шуршание, он бы даже не подумал, что в кустах мог прятаться человек. То открытие, что журналистка ирландка, несколько удручающе подействовало на Филиппа. Доселе он никогда не разговаривал с ирландцами, предпочитая общество себе подобных. Сейчас же масса смешалась — между подполковником, индийским магараджей и ирландкой разница была невелика, ведь все они дети иных государств, по воле случая собравшихся вместе. Эти классовые различия влияли уже не столь серьёзно, как влияли бы, например, в Англии. — Вы так и не ответили на мой вопрос, зачем вам нужно следить за англичанами. Одного ответа, что вы журналистка, поверьте, недостаточно. Незнакомка промолчала. — Ваше молчание доказывает факт, что вы сболтнули нечто лишнее. Просто меня распирает любопытство. Замешаны ли индийские князья или же дело в английской знати? Кэтрин снова не ответила: лишь послышалось грузное движение её тела. — Хорошо. Думаю, гостям очень понравится весть о сумасшедшей ирландке, которая без зазрения совести смотрит за ними по вечерам. Филипп направился обратно к губернаторскому дому: причиной послужило не столько молчание Фостер, сколько ухудшение погоды – похолодало. Уже скоро он услышал за собой её шаги. — Уж не знаю, кто вас тянет за язык, а я говорить лишнего не стану. Вы, как человек из высших кругов, должны понимать, что существует журналистская этика, эдакая тайна за семью печатями. Не могу я вам сейчас рассказать, зачем за ними слежу. Но одно поведаю точно: меня интересует лишь несколько человек, и вы в этот круг никак не входите. Филипп слушал её речи с легкой ухмылкой. — Почём мне знать, что вы не обманываете? Фостер вдруг его остановила, дотронувшись до локтя. Эванс замер, как вкопанный. Его дыхание словно остановилось. — Достаточно просто поверить мне на слово. Филипп резким движением выдернул свой локоть. Он ничего не ответил ей и, даже не обернувшись, чтобы попрощаться, ушёл в дом. Его руки трясло, и он не мог найти себе места. Между тем, встреча уже заканчивалась, а Эванс так и не сумел завести деловой контакт с теми, кого ему представили. Прежде всего интереса заслуживала Мэрион, поскольку натура она была молодая и, сравниваемая с остальными, скорее всего, пока невинная. Вероятно, наследница знатной семьи, решившая попытать счастья заграницей. Быть может, и возьмет её замуж богатый иностранец? Майор Томас Бэкингем возвращал Филиппа к его удивительной морской поездке. Военные люди все были одинаковыми: вероятно, и с ним он легко найдет общий язык. Преподобный Чарльз... Он не помнил его фамилию, к своему сожалению, но подозревал, что это было ни к чему: все называли его по имени. Благодетель, чья миссия призывала распространить христианство на территории столь варварской и чуждой Индии. И, наконец, главные лица сего вечера — сэр и леди Аллертоны. Взаимная неприязнь прошла через сухое рукопожатие с хозяином дома, и Филипп подозревал, что в остальном ситуация лучше не станет. Несмотря на произведенное впечатление, Эванс надеялся на выраженный нейтралитет и не собирался переступать его хрупкие грани, чтобы насладиться злобным триумфом, которое, долго растущее внутри, было готово вырваться с любым конфликтом. О подобной стороне Филипп и сам зачастую умалчивал, веря, что настанет время — и он наконец умиротворится. Впрочем, ничего не предвещало долгожданного спокойствия, поэтому с каждым днем его недовольство только копилось. В какой-то момент Эванс поймал себя на мысли, что с силой сжимал руку своего визави, но тотчас опомнился, улыбнувшись максимально добродушно. Внутри же так и остались тесниться растрепанные чувства. Эванс понимал, что, находясь в толпе, он был совершенно один. И, как назло, в голове зазвучал голос Йенса, по-старому нахальный, вспомнились лондонские сцены, их недолгие прогулки и паршивые бары. Радуйтесь, Хоффман, ведь вместо того, чтобы жить полную жизнь, я не перестаю думать о вас, ненавидеть вас и больше всего на свете желаю отомстить за тот вечер, — хотелось сказать ему вслух, но он снова и снова молчал. Долго ждать не пришлось: Мэрион первой подошла к Филиппу, качая головой, выглядя столь лучезарно, как и могла выглядеть обеспеченная дочь именитого рода. — Добрый вечер, вы, как мне уже сказали, господин Эванс? — она, забывая обо всех приличиях, решила пожать ему руку. От подобной дерзости он сразу же растерялся, но руку в ответ протянул. — Всё верно. А вы, я полагаю, Мэрион Локвуд. Она снова закивала, и кудри её разлетелись по покатым плечам, скрытым английским шифоновым платьем. — Я приехала сюда несколько недель назад. Всё здесь мне пока совершенно непонятно, но я уверена, что скоро разберусь. Филипп отпил джина, который вновь успел взять, чтобы хоть как-то занять руки: стоять перед дамой, ничего не делая, было слишком фамильярно. — Впечатления первого дня по-прежнему яркие. До сих по не могу осознать, что наконец-то стою на Большой Земле, — решил поддержать Эванс. Мэрион незамедлительно согласилась и ответила, что по приезде долго не могла возвращаться к себе в дом, потому что попросту не запоминала его. — А что сейчас скажете об Индии? — Страна контрастов. Конечно, я пока особо нигде не бывала, потому что мой камердинер постоянно следит за мной, ровно как и вся колония, но надеюсь, что хотя бы выберусь в крохотную деревушку и посмотрю, как у индийцев на самом деле идут дела. — С этим я могу пожелать только удачи, ведь, насколько мне известно, они не рады встречам с европейцами. Мэрион отвела взгляд в сторону. — Если бы вы видели индийцев из знатных семей, вы бы изменили своё мнение. — Отчего же? — Они крайне благодушны, — Мэрион встала в позу и скрестила руки на груди. Между тем её взгляд все ещё с некоторой грустью блуждал от гостя к гостю. — Сейчас идут переговоры с князем Раджей Девендра Сингха. Он представляет собой будущее Индии и придерживается идей Ганди. — Благодаря ему Индия должна будет объединиться? — А вы как думали? Других кандидатов попросту нет, — Мэрион наконец остановила слежку за гостями и вернулась к будничному разговору. — Мне кажется, дела пока идут успешно. Филипп поинтересовался: — А вы были на этих переговорах? — Я? Нет, конечно нет. Не женское ведь дело. Всё это я услышала от губернатора Аллертона. Точнее, от его жены, Элизабет. Эванс не нашел её в толпе гостей, как и хозяина дома. Вероятно, они освободились раньше и отправились на покой, либо отдыхали на веранде и танцевали: оттуда как раз звучала негромкая индийская музыка. — А с её стороны это женское дело или уже мужское? — Какая грубость, — недовольно отмахнулась Мэрион. — Интриги умеют плести все. Не забывайте об этом, Мэрион. И прошу прощения за испорченное первое впечатление. Ровным счетом Филипп нисколько не пожалел о брошенных словах, поскольку, стараясь оставаться незамеченным, поторопился обратно к журналистке. Место в кустах уже пустовало, и Эванс недовольно цокнул языком. Он понадеялся, что она придет завтра или послезавтра: ведь не может же журналист, ровно как и детектив, продержаться без любимого дела хотя бы день?

* * *

Поутру Филипп вспомнил, как добирался домой. По пути ему казалось, что на земле вокруг кишели змеи, а с веток свисали голодные обезьяны. Мозг, воспаленный ночными байками, совершенно потерялся в этих историях, поэтому Филипп боялся сделать лишний шаг. К нему на помощь поспешил майор, который, не теряя времени, сопроводил его до дома и ушел лишь тогда, когда убедился, что Эванс оказался внутри. Ночью, впервые за долгое время, ему приснился Хоффман. Действия происходили всё там же — в спальне. Филипп понимал, что это был всего-навсего сон, но никак не мог сопротивляться его влиянию. У Хоффмана не было лица — за год он совершенно забыл, как выглядел немец, и Эванс был счастлив, что не мог ничего вспомнить. Однако во сне безликий образ пугал гораздо ярче, и Филипп только и мог делать, что убегать в никуда, зная, что силуэт его обязательно нагонит. Проснулся он на рассвете, в холодном поту. Вероятно, сказалась местная жара, ведь в его комнате невозможно было продышаться. А как говорила его мамá, при любой жаре ночью снятся кошмары. Тогда он вышел на уличный воздух. Со стороны суши уже занималась заря, в то время как у моря всё ещё чернела синева. Отчего-то сейчас запахи стали гораздо насыщеннее, и в нос упрямо забился цветочный аромат. Он до сих пор не отошел от впечатлений после ночного сна. Ему опостылело думать о Хоффмане. Эванс считал, что он только и делал, что боялся. Он ведь знал, что Хоффман только этого и добивался: ему было страсть как важно сломить его волю. Такие люди никогда не станут принимать во внимание, что у других может быть духовная сила. Эванс обманывал сам себя: у него не было достаточно усердия, чтобы идти дальше. Ежели он так говорил, всегда случалось что-то, что возвращало его туда, откуда он мечтал выбраться. Филипп был бы рад спуститься сейчас к морю, но он не знал дороги, а пробираться сквозь индийские трущобы ему не претило. Вместо этого он решил дождаться пробуждения Милтона и заняться чаепитием. Привычной тёплой газеты рядом не оказалось, и с каждым таким напоминанием о новой жизни Эванс был готов все больше завыть волком! Неужто местным жителям было неинтересно знать, что происходило в Лондоне? Что в очередной раз готовили Германия или СССР? Как в этом были замешаны Китай и Япония? Он вспомнил о словах Мэрион. Получается, существовал некий индийский князь, придерживавшийся идеологии ненасилия Ганди. Вероятно, именно с ним предстояло заключать сделку о будущих реформах для Индии. Стоило разобраться с тем, кто был этот человек, поскольку Филипп не сообразил узнать о князьях, с которым предстояло иметь дело. Он всё ждал восьми часов, чтобы отправиться к Милтону, попивая горячий чай, однако его внимание привлекла быстро мелькнувшая тень. Сперва она исчезла, но затем перед ним быстро предстала Кэтрин. Он тотчас узнал её, поскольку волосы её были небрежны, а взгляд — столь же выразительным и живым. — Прошу прощения, но как вы?.. — Филипп даже приподнялся с места, глядя на неё в растерянности. Она не дала ему договорить. Жестом заставила вернуться обратно в кресло, а сама подлетела, точно чайка, почуявшая морскую добычу. Её глаза горели озорным блеском от предвкушения сенсации. — Уютный дворик, — похвалила она, усмехаясь по-доброму. — Не хотите рассказать, зачем пришли? — вместо приветствия выпалил Филипп. — А, да, — словно забылась Фостер. — Я к вам с вопросами. Их немного, но буду рада, если на все ответите. Эванс поднял бровь. Он согласился с её предложением, и она тут же начала тараторить: — Вчера мы с вами свиделись у стен губернаторского дома, правда? — Всё так. — И потом вы отправились домой. Вас кто-то сопровождал? — Верно, это был Томас Бэкингем. — Вам ничего не показалось странным? — продолжила она, внимательно смотря ему прямо в глаза. — Нет, совершенно ничего. По возвращении я сразу же заснул. — А ночью просыпались? Слышали что-нибудь? — Если только свои кошмары, — лукаво улыбнулся он, отворачиваясь в сторону. — Что случилось ночью и почему вы меня так допытываете? Кэтрин вздохнула. — Дело в том, что сегодня было совершено покушение на английского дипломата. Эванс хотел было задать интересующий его вопрос, но так и не решился. Кэтрин это подметила. — По вашему лицу явно виден неприкрытый интерес. Скрывать не стану: покушение было совершено на того самого Томаса Бэкингема, который провожал вас до дома.