Сгущаются тени над Лондоном

Филипп не мог подобрать нужных слов, чтобы выразить свое ошеломление. Казалось, что только вчера он приехал и думал, что сможет провести время спокойно. Но, как назло, за ним будто тянулась эфемерная нить происшествий, которые непременно должны были случиться либо с ним, либо с его окружением. Эванс тотчас забыл о Милтоне. — Говорите, что его огрели тупым предметом и оставили на месте преступления? — Как он сам сказал, всё было именно так. Он почувствовал удар, потерял сознание, а проснулся уже в лазарете. — Видимо, сильно его оглушили, раз он так долго пробыл в беспамятстве. — Не исключено, что ему что-то подсыпали в напиток, либо непосредственно в момент нападения заткнули рот тряпкой, — предполагала Кэтрин, с каждым словом все больше заигрываясь в детектива. — Вы что, подозреваете англичан? — недовольно пробурчал Филипп и косо взглянул на неё. Она же оперлась руками о стол и отодвинулась от него. Затем её руки вальяжно поднялись. Фостер потянулась и только затем ответила: — Именно так. Я считаю, что дело в них. — Поразительно. Ваша дедукция... невероятна, — с иронией отозвался Эванс и сделал глоток. Только сейчас он заметил, что не предложил гостье чаю, но она вежливо отказалась, сославшись на суровые английские традиции, которые в корне не вязались с её духом ирландского авантюризма. Филипп равнодушно пожал плечами. — Не хотите случаем навестить майора? Я думаю, он будет рад нашей компании. Она улыбнулась, но сделала это как-то хитро. Планы её были далеко не миссионерскими и, чтобы разбавить эту черноту своими благодеяниями, он дал согласие. Наскоро он собрался, предупредил слугу, что отошел по делам и если Милтон захочет его разыскать, пускай напишет письмо, а сам отправился с Кэтрин в лазарет. По пути они хранили молчание, и Эвансу не хотелось его нарушать. Настрой был совершенно не лёгким. Отчего-то его сковало напряжение, какое просыпалось в нём, когда что-то сильно его беспокоило, а руки сами собой потянулись к одежде. Кэтрин выглядела непоколебимо: в ней проснулся азарт свершений, и Филипп уже было пожалел, что согласился её проводить, пока вдруг не осознал: майор не дурак — и сразу увидит лицемерие сторон. Эванс в качестве дипломата мог бы разрешить этот неловкий казус и выставить себя в хорошем свете, что особенно требовалось сейчас, когда его никто не знал. Он заметно воодушевился, решив нарушить обет молчания и выспросив Кэтрин о ней самой. Они как раз проходили мимо пальм, и в их тени стало легче дышать. Филипп пожалел, что не захватил с собой воду, поскольку сейчас изнывал от жажды. — Когда вы сюда приехали? — начал он издалека. Кэтрин бросила на него заинтересованный взор. — Вам жара развязала язык? Отчего вы вдруг разговорились? — пошутила она, но поспешила дать ответ. — Скоро я праздную годовщину: целый год. — И много чего приключилось с английскими дипломатами за это время? С этим вопросом она стала настороженнее, но Филипп вовсе не хотел узнавать местные тайны, которые ей удалось открыть. Она ответила более сдержанно: — Всё как у всех. Влюбленности, тайные свидания, ночные прогулки — сейчас дипломатов стало куда меньше, чем год назад. Сэр, черт его, Аллертон, видимо, заведует их экстрадицией. Они простояли в тени недолго: мимо пронесся мотоцикл, и они поспешили подальше от пыли, поднявшейся клубами вверх. — Я так вижу, он вам не нравится. — Это уже вопрос деликатный, мистер... — Эванс. — Да, мистер Эванс, запамятовала. Очень деликатный вопрос. Не для всех подряд. — Если я скажу, что между нами двумя проскользнула антипатия, вы дадите свой честный ответ? Филипп улыбнулся, Кэтрин тоже не сдержала усмешки. — Сдаётся мне, всё было сразу ясно по моему тону. Он мерзкий и злобный старикашка. В этот момент Филипп даже не думал о национальной принадлежности Кэтрин Фостер, хотя она была его врагом номер два. Исключая, безусловно, немцев. Ирландцы в его парадигме мировоззрения совершенно не существовали: бесплотные пятна, не более. Отныне же это пятно материализовалось, было совсем рядом и смело даже разговаривать с ним. Однако о таких условностях Филипп сейчас не думал: ему нужно было налаживать связи, и кто мог ему помочь, как не ирландская журналистка? Вряд ли она будет с ним разговорчивой, но англичан она ненавидит, поэтому, быть может, когда-нибудь расколется. — Вчера мне выдался случай познакомиться с Мэрион Локвуд. Прелестная дама. — И о чем она с вами заговаривала? — в её голосе проглянуло удивление. — Ни о чем важном. Мы перебросились парой слов и она назвала меня грубым смутьяном. Всё из-за того, что я посмел усомниться в леди Элизабет как честной женщине из высшего света. — Жёнушка сэра Аллертона... — протянула Фостер надменно. — Она сотню раз срывала мои слежки. Где бы я ни была, она всегда оказывалась где-то рядом. Эванс не знал, отчего Кэтрин была столь откровенной, но слушал он её предельно внимательно. — Разве она в состоянии вам что-то сделать? — Её влияние крайне сильное. Они ведь оба – потомки набобов, живших во времена Ост-Индской компании. Конечно же, они прекрасно осведомлены об этой местности, знают всех, кто здесь живет и даже проходит мимо. Я им как кость в горле, но избавиться пока не могут. — Не очень-то вас любят, — заметил Филипп. — Ничего страшного. Они и вас любить не будут. Сомневаюсь, что встанут на вашу сторону, если вдруг произойдет что-то из ряда вон выходящее. Собственно, по этой причине они и подкараулили мистера Бэкингема. И своих, и чужих положат. С каждым её словом в ней разгоралась волна яростной ненависти. Чем же насолила ей эта с виду благодушная семейная чета? В этом Филиппу предстояло только разобраться. Лазарет располагался в получасе ходьбы и всё ещё принадлежал английскому двору. Индийцев они не встретили: территория была подвластна исключительно англичанам. В том числе и лазарет, который открылся перед ними двухэтажной каменной стеной. Кэтрин немного постояла в дверях, затем властно, точно хозяйка, направилась через вереницу коридоров к искомому майору. По пути её остановил доктор, который сразу же спросил, кто она такая. — Здравствуйте, извините за столь внезапное вторжение, меня зовут Мэрион Локвуд. Я хорошая знакомая мистера Бэкингема и хотела бы навестить его. Врач сразу раскланялся в любезностях. Когда он миновал их, Филипп полушепотом спросил: — А если бы Мэрион была здесь? Или он бы её знал? Что бы вы делали? — Во-первых, доктор Кроули отсюда не вылазит. Во-вторых, нога этой светской дамы никогда сюда не ступит. Мэрион по уши влюблена в нашего майорчика, и ни одна мышца на её теле не дрогнет, чтобы добраться сюда. Она таким образом лишь покажет свою заинтересованность — разве оно ей надо? — Но это делаете вы! — отчитывал ее Эванс. — Только ради журналистского блага. И, возможно, будущего счастья молодоженов. У Филиппа больше не нашлось аргументов. Они ступили в палату, где одиноко, прямо посередине лежал майор. Голова его была перевязана, а глаза закрыты — он крепко спал. — Бог мой, и вы собираетесь будить этого беднягу? — недовольствовал Эванс. — Ваш бедняга крепкий орешек. И ради нас ему придется проснуться. Чтобы накинуть пуха — она щелкнула пальцем, и тогда мужчина открыл глаза. То, с какой быстротой он это сделал, доказывало одно — вряд ли он спал; скорее, дремал, либо закрыл глаза намеренно. Незнакомку, в свою очередь, он быстро признал. — А, ищейка, — только и смог выплюнуть он. — И благолепный герой дамских романов. Филипп хотел было представиться, но Кэтрин подняла руку, помешав ему это сделать. Она тут же пристроилась у его постели, точно санитарка в Великую войну рядом с тяжелораненым, и затараторила: — Вы знаете зачем я здесь, верно, Томас Бэкингем? Он устало кивнул, словно любые расспросы ему порядком надоели. Филипп аккуратно встал у стола. Он воочию наблюдал за Фостер и, признаться честно, делала она свою работу отлично. Хором последовали ответы, что он ночью проводил Эванса, затем решил наведаться к индийской даме из высшего света. По пути обратно на него внезапным образом напали, и он очнулся здесь, в лазарете, под надоедливым присмотром мистера Кроули. К слову, это был единственный доктор на всю британскую колонию, и он отчаянно искал себе помощников, надеясь, что когда-нибудь в эту глушь вышлют ещё одного ассистента. Недавно к нему действительно прислали другого доктора, но он оказался настолько несведущ, что мистер Кроули автоматически записал его в разряд посыльных. И всё это Филипп узнал лишь из одной фразы Бэкингема, которую так виртуозно раскрутила Фостер. Действительно, чудо света, этот её талант разговорить каждого. Она выспросила Томаса о его подозрениях, и он вдруг сказал: — Я думаю, что это дело рук мусульманских индийцев. — Неудивительно, что вы так считаете. Они тесно сотрудничают с короной, — серьёзно сказала она, записывая что-то в свой блокнот. — Вы перевираете мои слова. Я ни разу не обмолвился об их связи с англичанами. — Значит, связь действительно есть, — повторила она, чтобы разозлить майора, но он не повёлся на её провокацию. – Почему вы считаете, что это дело рук местных? И я не про индусов, а мусульман. — Кому, как не вам, ирландской журналистке, об этом знать. Но если вы желаете выслушать мое мнение, то вот оно... — Бэкингем говорил с расстановкой, прерываясь на шум лёгкого ветра и звуки извне. – ... Дело в объединении Индии. Княжества негодуют, и более всего негодуют мусульманские. Молодых сторонников исламского единства поддерживают отдельные имамы, но очень малое количество. Для большинства всё-таки контакты с британцами — это предательство, государственная измена. И когда мы говорим про сближение, это вряд ли нравится как самим индусам, так и мусульманам. Вы ведь понимаете, что у них совершенное другое понятие объединения? Кэтрин молчала и записывала. Филипп был всецело поглощен их разговором, скрестив руки на груди. — Те, кто напал на меня, не украли ничего, как сделали бы любые банды. Кошелёк, часы и даже обувь по-прежнему при мне. А значит, их цель была вовсе не ограбить, а предупредить. А о чем — сами догадаетесь, ищейка. С этими словами он потерял нить всякого интереса к разговору и откинулся на подушки, желая позвать доктора Кроули. Фостер была вынуждена немедленно ретироваться, а Филипп вышел следом за ней, сухо попрощавшись. Уже на улице она выдохнула с облегчением. — Авантюрка! Люблю, когда намечается что-то интересное. — Вы хоть как-то объясните мне, что происходит? Я весь сгораю от любопытства. Только сейчас она вспомнила, что ее компаньоном все это время был Филипп, и пару секунд она неузнаваемо таращилась на него. У Филиппа настроения шутить не было. Он всерьез озаботился вопросом вчерашнего нападения. — Не здесь и не сейчас. Давайте увидимся вечером. Я к вам зайду на чашечку чая. И когда вы это услышите от своего слуги, знайте, что я пришла с новостями. — Вокруг одни тайны. Вы хоть сами поняли, что он сказал? — Я всё прекрасно поняла, хотя паренёк он и скрытный. Его раскусить так просто нельзя, да и не было у меня такой цели. Зато то, что мне нужно, я спокойно выудила. Эванс так и не узнал результатов её допроса, поскольку она стала быстрым шагом удаляться от него. Зная, что им придется идти по одному пути, Эванс нагнал её и продолжил разговор. В этот раз он уже тактично избегал темы Бэкингема, спрашивая журналистку о быте Индии. Она отвечала коротко, без интереса — сейчас на её уме вертелась загадка, то, что было скрыто от Филиппа и что ему было так любопытно узнать. Не прошло и пяти минут их долгого возвращения, как рядом пронеслась рикша и так же быстро остановилась. Через коляску выглянуло добродушное и обветренное лицо сэра Аллертона, и он приветливо помахал Филиппу рукой. Кэтрин тут же опустила голову. — Не хотите прокатиться с ветерком? Погода просто ужасная, и я удивлен, как вы, Филипп, тут ещё не упали от жажды. Эванс единогласно принял решение устроиться в рикше, но попросил освободить место для Кэтрин. Сэр Аллертон ненадолго замолчал, просунул голову обратно, а затем жестом вытянутой руки попросил сесть. Фостер шепнула ему: — Филипп, я не поеду с вами. — Я вас терпел всю дорогу, теперь и вы меня потерпите, — ответил он, и Кэтрин сдалась. Перспектива идти одной через такую страшную духоту была совсем невыносимой для Фостер. Она села рядом с ним, и Филипп сразу отметил, как сильно изменилось лицо у леди Элизабет: оно вдруг осунулось и покрылось глубокими морщинами. Несмотря на свою аристократическую внешность, леди Аллертон была проста, как прямая линия: любые изменения, которые ей не нравились, лицо раскрывало до мелочей. И таким оно стало только после появления Кэтрин Фостер, каким-то образом ставшей их главным врагом. Рикша тронулась с места, и Эванс решил спросить, откуда супруги держали путь. — Мы ехали из порта. Сегодня на рынок завезли китайские ткани, и мы закупили несколько рулонов в наш дом, — горделиво ответил сэр Аллертон. Леди Элизабет поспешила добавить: — Наша Индира — мастерица на все руки: что угодно соткет из полотна. Даже если ткань очень уродливая. Кэтрин смешалась. Казалось, что её существование вовсе прекратилось со вступлением в рикшу, и Эванс отчетливо это видел. Она вдруг сделалась маленькой и бестелесной, точно никогда до этого не заявляла о себе. — Могу сказать, что первый день прошел крайне знаменательно, если бы его не испортило пренеприятное происшествие с майором Бэкингемом. Вы уже навещали его? Я как раз собирался это сделать. Сэр Аллертон собрался. Он выдавил скорбную улыбку. — Несомненно. Когда мы узнали об этом с леди Элизабет, то в первую очередь помчались в лазарет. Томас выглядел совсем худо, благо, преступники не успели сделать что-то страшное. — Кто-то их спугнул? — Да, говорят, что та самая индийская леди, у которой находился Томас. Она услышала шум, выбежала на него и только тогда обнаружила бессознательного майора. Она потребовала немедленно выехать в лазарет. Леди Аллертон смаковала все подробности, добавляя каждый раз что-то новое и увлекательное. Теперь выяснилось, что индийская леди сама же отвезла его в лазарет, когда как из допроса Кэтрин об этом не было ни слова. — Зачем он к ней ходил? — беззастенчиво спросил Филипп, но ответа ему не дали: вероятнее всего, посчитали, что он лезет не в свое дело. Некоторое время компания молчала. Жара действительно спала, и стало легче дышать. Необсужденный вопрос повис в воздухе. — С этого дня колония вводит правило, — вдруг заговорил сэр Аллертон. — Никуда не выходить из дома после одиннадцати вечера. Распоряжение закреплю на бумаге. Каждый из членов колонии поставит свою роспись. Так мы ненадолго убережем наших сограждан от нападений индийцев и сможем навести порядок в колонии. — Комендантский час вряд ли решит проблему, — засомневался Филипп. — Это временное правило. В одном вы, мистер Эванс, безусловно, правы: оно не разрешит первопричину, но поможет избежать последствий, — встряла леди Элизабет. Кэтрин по-прежнему молчала. Вскоре они доехали до знакомой Филиппу улицы. После того, как рикша наконец остановилась, Кэтрин поспешила выпрыгнуть. Она не попрощалась с Эвансом и упрямо ушла, не обращая ни на кого внимания. Филипп недолго смотрел ей вслед. Сэр Аллертон перевел дух. — Мистер Эванс, вы знаете, кто она такая? — спросил он, и Филипп увидел жгучий огонёк в его серых, казалось бы, уже потухших глазах. — Не совсем. Она мне представилась как Кэтрин. Местная журналистка. — Рыжая бестия! Она только и умеет, что лгать. Видимо, у её народа вместо первых слов «мама» и «папа» появляются «наживиться» и «наговорить». Евреи им и в подметки не годятся. — Где же она лжёт? — осведомился Филипп с любопытством, но не получил ответа. — Вы ведь знали, что она из Ирландии? У них вечная борьба с англичанами, и что они только не придумывают, чтобы очернить нас. — Гадина только и делает, что мешает нам жить, — дернула головой леди Аллертон. — Ни дня покоя с её вечным желанием нас в чем-то уличить. Подозреваю, что она и живёт уже где-то у нашего дома: лишь бы что выискать. Филипп усмехнулся, но виду не подал. На резонный вопрос «Зачем она это делает?» последовал расплывчатый ответ: — Она считает, будто мы ведем двойную игру. Не знаю в чём именно, но старается это выяснить. Спешу вас уверить, мистер Эванс, что наши помыслы чисты, и если вы будете чаще к нам заходить, то сами убедитесь в этом. Поэтому сегодня же приглашаем вас вечером испробовать итальянского вина. Заодно мы подробно расскажем об истории этого места. Если вам, конечно, это интересно, — поспешила добавить леди Элизабет. — Премного благодарен за предложение. Давайте назначим время. Условились на шесть вечера. За свободное время Филипп успел бы приодеться и даже прогуляться по окрестностям, чтобы оценить местные виды. К назначенному времени он подоспел быстро. Безусловно, ему было любопытно, что происходило с Кэтрин и зашла ли она к нему на чай, либо сделает это позже. Как она воспримет весть о том, что он находился на приеме у Аллертонов? В конце концов, решил себя не терзать: с ней он объяснится позже — сейчас эти колонисты ничего ему не сделали и вряд ли желают плохого. В доме уже толпилась группа людей: некоторых он видел ещё вчера, некоторых он видел в первый раз. Незнакомые ароматы и ткани облепили его, точно пчёлы полевой цветок, и Эванс не сразу нашел чету Аллертонов, которые, едва заметив его, тут же подошли ближе к гостю. Филипп пожал руку сэру Аллертону, и тогда начался его рассказ. Они продвинулись сквозь людей подальше к проёмам дверей, а затем вышли на веранду с беседкой, где Филипп удобно устроился в дорогом кресле из тика. Леди Элизабет отлучилась — попросила принести им итальянского вина. — Мы родились и выросли в Бомбее, в этой колонии, правда, наш дом находился чуть дальше, — заговорил сэр Аллертон учтиво и неторопливо. К этому моменту подоспела и его супруга. — Манговые деревья, Аравийское море — всё это про наше беззаботное детство, — сказала она, вспоминая о прошлом с тоской и некоторой гордостью. — Если Кэтрин не успела запудрить вам мозги, то она могла рассказать о том, что мы потомки торговцев Ост-Индской компании. — Мы с ней не говорили о таких вещах, — приструнил его Филипп. Сэр Аллертон, видимо, не поверил его словам, поскольку начал щуриться и поджимать губы. — Говоря об этом... Нельзя не признать заслуги Ост-Индской компании в преображении Бомбея, — перевела разговор леди Элизабет, за что Эванс мысленно поблагодарил её. — Сперва здесь ничего не было. Всё, что у индийцев появилось — исключительно благодаря англичанам. Везде, где коснулась их нога, Индия процветала. И, заметьте, у нас нет недостатка в пище или воде, мы не стеснены отсутствием электроэнергии или транспортных средств. — Честно признаться, я был поражен вчерашнему Бомбею. Индийцы не кажутся мне довольными жизнью, — поделился Филипп в сотый раз. Он уже совсем не помнил, кому и что говорил про поездку сюда. — Это всего-навсего люди, которые не хотят работать. Они надеются на нас, как на оплот, думая, что мы им ещё и что-то должны. Вечно что-то начинается, когда мы выезжаем. Вспомни, Генри, как часто к нам пытались подойти неприкасаемые и распространить свою заразу? Дорогой мистер Эванс, вы даже представить себе не можете, какой бы грех мы взяли на душу, если бы нас не предостерегли другие индийцы. Эванс внимал всему, что она говорила, однако взгляд его был погружен в бокал вина, который наскоро принес слуга. — Но мы с вами хотели поговорить не только об Индии, — прервал тему сэр Аллертон. — Дело ещё и в Кэтрин. — Надеюсь, что хоть от вас смогу узнать, кто она такая и что здесь делает. Леди Элизабет вздохнула. Сэр Аллертон ответил: — Кэтрин действительно журналистка и действительно из Ирландии, которую каждый уважающий себя англичанин терпеть не может, — он также, как и его жена, вздохнул, словно сама тема навевала ему болезненные воспоминания. — Девчонка изначально приехала совсем по-другому вопросу: ей хотелось исследовать индийские касты. Мы поселили её в колонии, предоставив неплохое жилье и жалованье, поскольку приехала она без своих сбережений. Но мы и знать не знали, что она захочет поохотиться ещё и за нами! Леди Элизабет тотчас достала сигарету. — Вероятно, она приехала только ради слежки за англичанами, но мы были не в курсе дела. Она втиралась к нам в доверие, и мы даже пустили её в свое имение. Слишком хорошо она рассказывала сказки. А затем мы узнали, что она проникла в канцелярию моего советника и украла документы, сорвав намечающиеся переговоры. — Договоры с неким Раджей? — предположил Филипп. — Именно с ним. Вероятно, вы уже не в первый раз слышите это имя. Он местный князь, с которым мы хотим договориться, — почесал подбородок сэр Аллертон: взгляд его был направлен в сторону. — Возвращаясь к Фостер: она не только сорвала нам переговоры, но и настроила индийского князя против, чтобы никакого соглашения вовсе не было подписано. — Но зачем ей это? — недоумевал Филипп. — Мы так и не смогли понять, — ответила леди Элизабет вместо мужа. — Который месяц бьём голову в решении этого вопроса. — Тогда почему бы просто не выгнать её, если она мешает жизнедеятельности всей колонии? — За нее ходатайствуют влиятельные политики из Англии, поэтому мы не можем так просто распрощаться с ней. Хотя, честно признаюсь, я бы уже давно вышвырнула эту девчонку прямо к индийцам: общего у них предостаточно. Леди Аллертон сильно злилась и поэтому курила уже вторую сигарету. — Мы не считаем её плохим человеком и не хотим очернять её репутацию. Но вы, мистер Эванс, как порядочный гражданин своей страны, должны знать, с кем имеете дело. Она не англичанка, радеет за независимость своей Родины и презирает всех, кто имеет другую позицию. Она ненавидит и нас и, потенциально вас, — сэр Аллертон говорил с ним строго, точно со своим отпрыском. Не зря Кэтрин не стала делиться этим эпизодом: после такого Филипп бы немедленно прекратил их общение. Однако сейчас, несмотря на предостережение четы Аллертонов, он сам захотел разобраться с Фостер и узнать истинные мотивы произошедшего. Аллертоны много говорили об Индии и временах Ост-Индской компании. Поделились подробностями о князе Радже Девендре Сингхе. Выяснилось, что на днях он должен был приехать на переговоры спустя долгое время. Он услышал новость об Эвансе и заметно воодушевился приездом независимого дипломата, не знакомого с местными жителями. До этого он не предпринимал попыток выйти на связь, поскольку пребывал в глубокой обиде за письмо, которое когда-то преподнесла ему Кэтрин. Аллертон был рад этой новости: он часто спрашивал жену, что бы стоило преподнести гостю в качестве подарка. И жена ласково, вдумчиво отвечала ему. В иной раз спросили мнения Эванса, на что он криво улыбнулся и покивал головой. Пускай они сами разбираются в этих перипетиях, а Филипп будет проводить время в нежных лучах индийского солнца. Он много думал о Кэтрин. Филипп был очень недоволен её поступком, так как сам, будучи человеком очень совестливым, не осмелился бы совершить нечто подобное. Фостер уже втягивала его в неприятности: стоило хотя бы вспомнить утренний визит к майору! Она не пугалась самых противоречивых методов борьбы и была способна уделать нос даже Йенсу. Это имя пробудило в нём очередной неприятный ком воспоминаний. Иногда ему казалось, что он перестанет о нём вспоминать, но стоило увидеть хоть каплю схожести в чужих поступках, манере общения, тембре и тоне голоса, так все их совместные встречи разом всплывали в голове. Филипп неосознанно и крайне необдуманно сопоставил Кэтрин и Йенса, отчего его пробрало чувством омерзения с пят до головы. Он уже не слушал, о чем щебетала чета Аллертонов; ему были безразличны их распри, Индия и её князья. Эванс хотел лишь вернуться к себе в покои и забыть об этом вечере. Желательно, в компании алкоголя. Он вышел, когда уже стемнело, переждав наихудшие часы этого дня. О случае Бэкингема никто в доме не говорил, и Эванс также не поднимал эту тему. Он подозревал, что ничего толкового больше не услышит, так как все подробности уже разжевали зеваки и поселенцы. Филипп не хотел, но все же вновь направился через джунгли, и прогулка его в этот раз вышла гораздо спокойнее. Уже у дома он приметил фигуру на веранде и сразу же догадался о приходе Кэтрин. Вероятно, она сидела здесь не один час, поэтому недовольно вскочила. Впрочем, её негодование быстро улеглось, когда она поняла, насколько неважно выглядел Эванс. В таком состоянии он вряд ли мог виртуозно спорить, а ей были нужны остроумные беседы. На пороге Филиппа никто не встретил, хотя ещё утром он видел неуверенного индийского мальчишку-слугу. Он несколько раз приносил ему чай и кланялся, повторяя движения взрослых. Сейчас же не было ни его, ни других слуг, и лишь Фостер стояла в своем непоколебимом упрямстве. — Присаживайтесь, — предложила она, и Эванс одновременно опустился с ней в кресло. Она сидела напротив него несколько взволнованная, точно желала сообщить что-то важное, но не могла ввиду обстоятельств. Рыжая копна её волос сделалась черной, и лишь отдельные пряди поблескивали плавленым золотом от света фонаря. Филипп почувствовал, как его потянуло в сон. Осознав это, он выпрямился и взглянул на Кэтрин. — Индия не оставляет на вас живого места, — посмеялась она. — И не говорите. — Как вам вечер у Аллертонов? — Отлично. Многое узнал об этом месте. Извините, что не пришел вовремя: я не знал, когда освобожусь. Она махнула рукой: такие мелочи её не волновали. Между тем негодование самого Филиппа росло. Он замечал в ней все больше схожести с Хоффманом, и это лишало его здравого рассудка. — Вы хотели рассказать мне что-то... — прошептал Филипп, сдерживая приступ нарастающего гнева, слитого воедино с тоскливой усталостью. — Сперва вы, — нетерпеливо бросила она, укладывая руки на коленях. Издалека казалось, что она также очень недовольна. — Вряд ли я могу рассказать хоть что-то значащее. У четы Аллертонов был банкет, и мы скромно провели его за бокалом вина в беседке. Кэтрин фыркнула. — Они вам всё рассказали? Как я приехала без денег, как они благодушно меня приняли и как я сорвала переговоры мировой важности, да? Филипп заметно удивился её великолепной способности додумывать события, но ограничился утвердительным сухим ответом. — Их шарманка никогда не меняется. Разве что может обрасти дополнительными деталями. И вы в это, конечно же, поверили. — Я склонен занимать нейтральную позицию, — сориентировался Эванс, прожигая ее взглядом. — Все дипломаты так говорят. Впрочем, вас винить за это я не стану, как и пытаться доказать обратное. Сейчас у вас сложился наихудший образ обо мне, но я уверена, что ваше мнение ещё не раз переменится. — Мне нужно многое переосмыслить. Этот разговор вышел не вовремя и мне сейчас нужен покой. Филипп понадеялся, что она тут же встанет и уйдет, но она продолжила упрямо сидеть на месте. Теперь Эванс отчетливо понимал, что она похожа на Йенса. Такая же раздражающая, упёртая, как баран, вечно всем недовольная... — Неужели, — она даже на время замолчала, пытаясь подавить свою ярость, — вы считаете, будто я способна вести двойную игру? Ваш взгляд поменялся, я это вижу. Вы словно ждёте моего прокола, любого слова, чтобы в этом удостовериться! Она бросила это резко, угадав все терзающие его мысли. — Вы правда так думаете? — Филипп спросил это намного резче, чем хотел. — Каждый, кто о вас говорит, говорит о вашем лицемерии, но это не значит, что я считаю так же. Кэтрин вскинула голову. Сейчас она больше напоминала недовольного льва, чем человека. — Вот значит как? Полагаю, вы уже сделали свой выбор. Верить в байки Аллертонов и его прихвостней вам удобнее, чем выслушать мою правду. По правде говоря, Филипп вовсе не хотел её слушать. Он был подпитан дурными слухами, увидел в Кэтрин Йенса и крайне сильно огорчился этому открытию. — Я не хотел бы с вами ссориться, Кэтрин. Я лишь говорю, что всё не так просто, как может казаться. — Ну да, и это мне говорит английский плут. На ваших руках грязи-то побольше будет. Филипп сжал кулаки, чувствуя, как невысказанная злость собирается вырваться наружу. Перед глазами мелькнул образ Йенса — будь он сейчас здесь, он бы городил то же самое. Он знал, как довести Филиппа до белого каления, ровно как и ирландская журналистка. Точно они оба сговорились, даже не зная друг друга заочно. — Давайте не будем ссориться, мы ведь здесь не ради этого, я полагаю? Нам обоим нужна информация, и я скажу вам честно, что ничего про случай майора в том доме не слышал. Кэтрин заметно удивилась: он не видел верхнюю часть лица, скрытую сумраком, но знал, что в глазах её вновь загорелся интерес, хоть она всячески и пыталась скрыться от него своими волосами. — Что ж, — пролепетала она, — возможно, это и правда неспроста. Я понимаю, что вы сейчас не хотите мне доверять, и что я вам кажусь чересчур напористой, но поверьте, что я служу обществу и, в первую очередь, я служу правде, которую заслуживает знать Ирландия. — Я бы предпочёл вовсе не продолжать этот разговор. Предлагаю ограничиться прогулкой к Аравийскому морю и вздохнуть спокойно: сегодняшний вечер потрепал нервы нам обоим. Она согласилась подозрительно быстро. Кэтрин накинула на плечо свою большую сумку, пробежалась взглядом по пустому столу, посмотрела на Филиппа и только затем вышла. Эванс, осмотрев владения и не обнаружив ни одного слуги, направился следом за ней. — Вас не смущает, что мы нарушаем установленные правила? — осведомился он у журналистки. — Аллертон и его семейка – последние, кого я буду слушаться в этой чертовой колонии. Уж кто-то, а они мне не указ. Филипп пожал плечами. Кэтрин знала дорогу к морю, поэтому он пошёл следом. При спуске Эванс аккуратно придерживал Фостер за руку, когда склон был слишком крутым. Зато здесь не было ни одного индийца, в траве трещали сверчки, а небо над ними блестело звёздами. Конечно, оно было уже не таким, каким запечатлел его Филипп, бороздя водные просторы, но всё так же притягивало взгляд магнитом. Кэтрин почти не смотрела в небо: её взгляд был прикован к дальним огням ночного Бомбея, невероятно ослепительного, все ещё неприрученного англичанами. Вдалеке работал порт: гудели механические конструкции, корабли издавали короткие гудки; иногда казалось, что сквозь эту какофонию звуков пробивался шум от говорливых индийцев. Один раз Кэтрин, очаровавшись открывшимся пейзажем, чуть не оступилась и не полетела кубарем к морю, но её чудом остановил Филипп. Перед глазами журналистки нитью пролетела целая жизнь, но в последний момент она перевела дух, поражаясь факту своего спасения. — Я думала, что отправлюсь к Богу, — рассмеялась она скорее истерично. — Не беспокойтесь, у меня хорошая реакция. Они продолжили спускаться совершенно молча, иногда оборачиваясь на шум из кустов или же слушая, как высоко над ними пролетает одинокая ночная птица. Им понадобилась целая вечность, чтобы наконец оказаться у берега и вздохнуть с облегчением. — Аллертон с ума сойдет, если прознает, что мы сбежали. Не нравится мне это. — Зачем же тогда предложили пройтись? Вас силком никто не тянул. — Знаю, — выдохнул он печально. — Я просто захотел прогуляться до моря. Она решила не язвить в ответ, лишь всматриваясь в его несколько обескураженное лицо. Филипп предположил, что она внимательно изучала и его прикид: льняную рубашку овсяного цвета и терракотовые брюки. Впрочем, всё же он вскоре понял, что Кэтрин смотрела куда-то сквозь него: в темную одинокую чащу. К ночи начинался прилив, поэтому море уже громыхало, а волны беззастенчиво бились о мягкий береговой песок, впитавший в себя колорит сапфировой ночи. Для пущей картины не хватало привязанной к пушке яхты и белоснежных исполинских ракушек, и Филипп этому усмехнулся. — Извините, что я вот так на вас выругалась, — сказала Фостер осторожно, стоя, скрестив руки на груди. Она почти что касалась ногами воды, но всё ещё не заходила в морские дебри. — Они так мне опостылели... Со мной действительно не общаются в колонии, здесь вы правы. И то, кем меня считают, мне уже слушать не ново. — Тогда почему вы не уедете? — спросил он с недоумением. — Вы не понимаете, мистер Эванс, я не могу так просто взять и покинуть колонию. В конце концов, я нужна правде, а правда нужна мне. Без этого выполненного задания я никуда не вернусь, и даже не упрашивайте. Наконец она ступила одной ногой в воду и поёжилась: ночью было прохладно. — А что здесь забыли вы, Филипп? Явно же приехали не разбираться в индийских конфликтах. Зов долга? Принудили? Впрочем, не отвечайте, кем бы вы ни были, хуже Аллертонов вам все равно не стать. Филипп свел брови к переносице. Отвечать на её реплику даже не хотелось. Однако Фостер сама продолжила разговор. — Не хотите ли выбраться в настоящий Бомбей? — предложила она. — Вы ведь не знаете, какие люди там, за пределами колонии, и как они на самом деле живут под гнётом английской короны. Филипп снова воззвал себя к совести, поскольку не должен был соглашаться. Ему стоило соблюдать правила и не портить отношений с Аллертонами и другими поселенцами. Так следовало бы поступить любому мало-мальски толковому дипломату. И он бы так и поступил, если бы не снедающее его любопытство. Индийцев днем он совершенно не хотел видеть, но вот вечером можно было окунуться в другой необузданный мир, и если Кэтрин на этом наставила, значит, действительно было на что посмотреть. Это обстоятельство подкупило Эванса, поэтому он согласился на её предложение.