Сгущаются тени над Лондоном

Вдалеке проехала рикша, и Филипп вздрогнул от неожиданности. Сперва они с Кэтрин шли вдоль тёмного берега, не разбирая дороги, но точно зная, что необходимо идти прямо. Затем едва мелькнувший отблеск света стал медленно превращаться в огни пригорода. — Мне кажется, вы понятия не имеете, куда держите путь, — бросил Филипп, оборачиваясь к Кэтрин. Она в этот момент усердно отряхивала ногу. — Всё я знаю, — начала она протестовать, — Вы просто нервничаете. Неужто боитесь ходить с женщиной в тёмное время суток? — Я? Боюсь? Он был сражен её внезапным предположением. Дедукция Кэтрин опустилась в его глазах на уровень маленького ребенка. — Вам лучше знать, Филипп, — произнесла Фостер и, хоть Эванс этого не видел, он понял, что на её лице расцвела ухмылка. Избегая лишних взглядов, он продолжил идти прямо, горделиво задрав голову. — Лучше не томите и расскажите про майора. Целый день обещали, а по итогу за сегодня мы обсудили одни лишь глупости. На время шаги за его спиной стихли. Затем она нагнала его. — Это нападение не похоже на работу индийцев. Я бы скорее подумала, что это чья-то инсценировка. — И вы обвиняете в этом, конечно же, сэра Аллертона? — А кого ещё? — возмутилась она, словно бы не понимая, почему Эванс ей не верил. — Вы же даже не знаете, как здесь живут криминальные авторитеты. Работают они по иной схеме. Любая банда вам оставит о себе напоминание, но, судя по рассказу Бэкингема, такого в помине не было. Они даже не стащили его кошелёк. Вы вообще знаете, насколько жизнь англичан отличается от жизни рядового индийца? — Не совсем. Кэтрин хмыкнула. — Вот поэтому мы сначала наведаемся к семье Наик, и я вам все покажу. Тогда же они продолжили дорогу молча. Подчас Филипп порывался завести разговор, но каждый раз осекал себя на полуслове, считая, что должен был сам во всём разобраться. Вероятно, Фостер не обманывала его и не вела напрямую в цепкие лапы оппозиционных индийцев. Хотя, глядя на нее, Эванс сомневался в каждом её действии. Тем более, никто так и не узнал, что они куда-то ушли. И, даже если бы сэр Аллертон, решив проведать Филиппа, выяснил, что он исчез, то не смог бы сказать, куда. И в этот момент Эванс чувствовал себя самым уязвимым человеком в Бомбее. Вскоре они вышли к пригороду, и тогда же Фостер остановилась, размышляя, куда дальше повернуть. За всё время их путешествия Эванс ни на секунду не сомневался, что она его попросту дурит. Здесь же начали появляться первые люди: нищие в ободранных одеждах, заинтересованно смотревшие на белых иностранцев. Они стояли в отдалении, точно тени, но дух их присутствия Филипп почувствовал сразу. Он поторопил Кэтрин с принятием решения: смутная тревога проснулась в нём, когда он увидел этих несчастных оборванцев. — В темноте совсем не различаю домов, — она некоторое время возилась в своей сумке, видимо, порываясь достать карту города. — Чёрт с ними, пойдемте вперед. Филипп встал ближе к ней, поскольку обеспокоился вопросом, не нападут ли на них, и продолжил оглядываться по сторонам, словно без разрешения попал в чужой дом. — Честно признаться, я сейчас несколько переживаю, — сказал ей Филипп, когда первые глиняные дома с навесом из бамбука скрылись из виду. — Они вас не тронут, Эванс. Хотя, уверена, им очень этого хочется. — Откуда такая уверенность? Вы же не можете говорить за каждого индийца. Она ответила без обиняков: — Они боятся реакции английской колонии. Случилось что — и их с лица земли сотрут за нападение на приезжих. — Но при этом нет никакой реакции на действия индийцев, которые напали на майора Бэкингема, — начал вслух размышлять Филипп. — Вот тут-то и зарыта собака. Я лишь хочу, чтобы вы не считали меня сумасшедшей в этих рассуждениях. По дороге их провожали удивленные пары глаз. Филипп бы не сказал, что ему было боязно от них, но он испытывал определенные неудобства, словно эти глаза заглядывали в самую душу. — Здесь, — вдруг сказала Кэтрин и указала на типичный глиняный дом, который Филипп успел увидеть с десяток, когда они проходили мимо и заворачивали с улицы на улицу. Он сомневался, что она указывала в верном направлении. Каким образом можно было различить искомое место? Впрочем, он ей доверился и зашёл следом, закрыв импровизированную дверь, сделанную из листьев пальмы. Внутри он сразу же заметил чужое движение, сжал пальцы в кулаки и в случае чего собрался идти в бой. Но к Кэтрин бросился вовсе не преступник, а маленькая девочка, которая порывисто её обняла. Фостер откликнулась ответным объятием. — Аша, ты так выросла, хотя я не видела тебя всего месяц. Она погладила девочку по волосам, и та крепче сжала её в объятиях. Из-за занавески вышел индиец — мужчина в годах, который тут же признал Кэтрин. Он улыбнулся ей и заговорил на ломаном английском, не лучшем, чем мальчишка-слуга Эванса. — Дорогая Кэтрин, добро пожаловать! Аша очень скучать по вам. Филипп перевел взгляд за его спину. Там, предположительно, пряталась жена, с недоверием поглядывая на нежданных гостей. — Рамеш, и тебе большой привет. Я принесла лекарства. Аша отошла от Фостер и позволила ей выудить из своей сумки-мешка таблетки и микстуры. — Мы безумно благодарны, Кэтрин! — взмолилась Сати, выбежав из-за спины своего мужа и приняв те подношения, что преподнесла Фостер. — Не за что. Я также хотела бы познакомить вас со своим другом, Филиппом. Почувствовав, как на него обратилось внимание всей семьи, Эванс сложил ладони в знак приветствия, но на его лице смешались самые разнообразные эмоции: от удивления до некоторого беспокойства. Рамеш, казалось, отметил эту живость мимики. — Откуда вы? — спросил индиец, скрещивая руки на груди. — Я дипломат из Великобритании. Приехал с миротворческой миссией. Всё, что он говорил сейчас, можно было назвать ложью. Филиппу следовало лишь разрешить индийский вопрос, но никак не втягиваться в местные ряды под эгидой ирландки. — Хорошо, — далее он обратился к Сати на индийском, и та, подняв подолы своего скромного потускневшего сари, двинулась прочь. Ашу она забрала с собой, но та вскоре вновь выбежала из-за шторки, чтобы показать Филиппу свои детские рисунки. В это время Рамеш предложил гостям сесть на циновку, и тогда Филипп, не обращая внимания на ухмыляющуюся Кэтрин, взял художества в руки. Первой была нарисована семья на лугу: он сосчитал шестеро человек. Второй рисунок представлял собой железную дорогу, «дар» англичан Индии. Похвалив рисунки, Эванс отдал их девочке, а сам переключился на оживленный разговор Фостер с главой семейства Наик. Она рассказывала ему, как проводила время и где успела побывать. Тогда же Филипп оглядел это убогое жилище: он ещё никогда не сидел на земле вместо пола. Спасала его лишь циновка, но и тогда он чувствовал, как неудобно было здесь находиться. На стене висела фотография индийского деятеля, как предположил сам Филипп, Ганди, которого здесь все почитали. Она несколько потускнела, так как под ней расположилась керосиновая лампа. — Нет, ещё не довели ноги. Но я определенно планировала туда съездить. Филипп осмотрел входное пространство: на полу стояли свеча и деревянная фигурка богини Лакшми, а под последней, точно муссовым облаком, лежали лепестки жасмина. — О, ясно. Я как раз видела индийского слона. А вот африканского ещё нет. Скромно и убого. Весь их дом состоял из одного-единственного помещения, и расстояние, которое разделяло Филиппа и остальных членов семьи, являлось самой обыкновенной занавеской. Послышался специфический запах специй: видимо, Рамеш попросил жену приготовить для гостей ужин. — И не говорите. Будь моя воля, всегда бы здесь жила. Атмосфера другая, понимаете? Филипп обратил внимание на их разговор. — Каждый индиец мечтать жить как англичанин. Есть вода, электричество и еда. — А ещё политические интриги, ненависть друг к другу и желание навредить. Чем больше власти у человека, тем меньше в нём человеческих качеств. — Не соглашусь, — вдруг встрял Филипп. В ответ он получил заинтересованные взгляды собеседников. — Власть лишь раскрывает истинные намерения индивида. Вы ручаетесь за то, что у бедных они всегда благие? — Не ручаюсь, но опыт подсказывает, что лучше вести дела с бедняками, которые не имеют желания на тебе наживиться. — Опять же, разве бедные хотят всю жизнь быть бедными? Не проще ли им зацепиться за богача, как за соломинку к спасению? Рамеш, по-видимому, совершенно потерял нить их тяжелого философского спора. Он прервал их: — Друзья, учение Махабхараты говорит следующее: «Бедняка, стремящегося к богатству, в его поисках ожидает только неудача. Богатства заманиваются богатствами, как дикие слоны прирученными слонами». «Чистых сердцем не склонить к дурным деяниям». Не думайте о таких низменностях в нашем доме. Услышав его речь, оба изумленно замолчали. Пререкаться, когда Рамеш говорил о подобном, было уже попросту неприлично. Чтобы избежать ненужных разговоров, Сати немедленно вынесла одно из главных блюд: рис карри в чане. Затем каждому гостю предложила взять в руки глиняные миски, куда можно было положить рис. Первым наполнил миску Рамеш, потом Кэтрин и только затем Филипп, изначально потянувшись к блюду левой рукой. Завидев это, Фостер немедленно перехватила его за запястье. — Филипп, не смей! — прошипела она беззлобно, косясь на Рамеша, который в это время снова разговаривал с женой. — Эта рука для индийцев нечистая и лучше не знай, почему. Ешь всегда правой. Филипп приоткрыл рот, планируя что-то ответить, но в итоге замолчал и согласился действовать, как посоветовала Кэтрин. Как он и ожидал, рис был крайне острым. Он догадался об этом ещё тогда, когда Сати пронесла мимо него множество приправ, завернутых в ткани. Спустя пару минут после начала приема пищи стало совсем в тягость: как они вообще этим питались? Он покосился на Кэтрин: ее местная кухня нисколько не брала. Она уплетала рис за обе щеки, и от этого Филипп обескураженно поднимал брови. Зря, выходит, он её недооценивал: если Кэтрин была способна съесть карри, то её стойкости можно только позавидовать. После трапезы она продолжила разговор с Рамешем, и Филипп в этот раз решил им не мешать. Всё-таки, он был в гостях, а в этих самых гостях он не знал, как себя вести. До этого он думал, что философские споры приветствуются в цивилизованном обществе, но позже признал, что не стоило даже начинать их, особенно здесь. Более того, он ещё никогда не питался в таком паршивом месте: сидя на земле с компанией врага-ирландки и индийца-бедняка. Узнай об этом мамá, прошлась бы на его счет! Либо вовсе перестала признавать своим сыном: с теми, кто ниже тебя по социальному статусу, не пристало даже общаться. Эта мысль заставила его вскочить с места, извиниться за причиненное неудобство и выбежать во двор, избегая взглядов Сати, её дочери и, как оказалось, сына, которого он увидел за занавеской с учебником. Чем Филипп вообще занимался? И зачем же согласился на предложение Кэтрин? Неужто захотел покуражиться перед ней и выставить себя в лучшем свете? Совсем позабыл о безопасности, не вспомнил и о комендантском часе, повинуясь первому зову знакомки. Перед глазами раскидывался всё тот же непритязательный пейзаж: во дворе висело разноцветное белье, а рядом с ним стоял таз с мутной водой. Вокруг роем жужжали комары, и Эванс спустился по ступеням, чтобы наконец отбиться от них. Ему захотелось вернуться в свой дом, поскольку он ни на секунду не забывал об индийцах, что их видели. Кроме того, его отвращал запах местных трущоб. Дай Филиппу волю, и он тут же бросится в обратный путь по этому песчаному берегу, заберется на холм и окажется в тени жасмина, наконец придя в чувства. Он не сразу услышал, как Кэтрин вышла за ним и мягко окликнула. Фостер не стала к нему прикасаться, а лишь спросила, стоя позади: — Вам нехорошо? — Хочу домой. Избавьте меня от этого места. Кэтрин недовольно свела брови к переносице. — Эти люди так хорошо к вам отнеслись, а вы... — Мне безразлично ваше мнение. Более того, я не выказывал бессердечия к их гостеприимству. Я просто желаю вернуться в свои покои. Он не решался посмотреть на неё, зная, какое выражение лица увидит. Она устало вздохнула. — Я поняла. Можете подождать здесь, если не хотите находиться с ними. Фостер ушла в дом, а Эванс опустил глаза. Он давно не чувствовал этого в груди: ощущения, что он всё испортил. Такое уже случалось ранее, когда он дерзил старшим, когда убегал из дома, не желая возвращаться до их уезда, когда пакостил учителям. Он подводил не только себя – он подводил мамá, и сейчас случалось ровно то же самое. Именно эти люди были непричастны к его желанию уехать: скорее, его гнало чувство брезгливости от осознания, что теперь он был на одном уровне с этими несчастными созданиями. И на определенное мгновение даже возрадовался их компании. Филипп обнял себя за плечи. Он не переставал ходить кругами, думая о случившемся, пока вдруг во двор не вышла Кэтрин. Как оказалось, прошло не более десяти минут, и она томным голосом позвала его обратно. Семье Наик она оправдалась, что Филипп плохо перенёс острое блюдо и поэтому вышел прогуляться. Он надеялся, что они поверили в эту легенду, и Аша даже помахала рукой на манер британцев прощаться. Но Эванс был уверен, что они все поняли, осознали, насколько он гадок, раз ему противно находиться с ними в одном помещении. В некотором роде он был благодарен Кэтрин за то, что она помогла сгладить углы в этой ситуации, иначе бы он не смог объясниться внятно. Он коротко попрощался и снова вышел на улицу. Долгое время они шли в направлении города и молчали. Первым разорвал тишину Филипп: — Извините, что так себя повёл. Мне непривычно быть в окружении людей вроде вас. — А вы в своей манере. Вроде извиняетесь, а уже укалываете и как будто не понимаете этого. Но я осознаю, что ваше извинение звучит искренно, поэтому прощаю, — Кэтрин вдруг обошла его и остановилась, из-за чего Эванс замедлил шаг. — Давайте в качестве примирения я покажу последнее место на сегодня и мы тут же вернемся домой. — Мы хоть дойдем до туда в целости? — засомневался Эванс, но на предложение Кэтрин он дал очередное согласие. Кэтрин рассказала, что нужное им место находится в пятнадцати минутах ходьбы. Филипп устремился следом за ней и из тёмных улочек они вышли на широкую дорогу. Вокруг сновали люди, но, к счастью, они не обращали на них внимания. Вероятнее всего, Фостер вела его по не самому бедному району. — Скажите мне сейчас: вы верите, что именно индийцы напали на беднягу Бэкингема? — Я пока не в состоянии дать определенный ответ. Но если там и была местная банда, то явно не та, которую вы мне показали. Семья Наик бедная, но цивилизованная. Им и в голову не придет строить козни против британской короны. — Это так. Большинство населения Индии подобны семье Наик. И я просто не могу признать, что они способны напасть на британца, — она перевела дух. — Даже если это мусульманские индийцы: в конце концов, им нет резона совершать противоправные действия, не крадя никаких ценностей. Значит, дело куда хуже, чем мы думали на первый взгляд. — Подозреваю, что это всё акт устрашения, — предположил Филипп. — Вероятно, майор знает больше, чем нами предполагалось изначально. И если исходить из вашей версии с Аллертоном, то он точит на Бэкингема зуб. Осталось лишь разузнать, какой секрет утаивает этот человек. Кэтрин замолчала, обдумывая их разговор. В это время они свернули с широкой дороги, где колёса рикш поднимали пыль в воздух, и сошли вниз по узкой тропе, петлявшей между пальм. Небо было иссиня-черным, где-то высоко мерцали звезды, а воздух пропах солёным морем. Они снова вышли к окраине города, и Филипп окончательно запутался в географии их пути. Вскоре перед Эвансом открылась невероятная картина: поднимающийся ввысь белый храм, который стоял на каменном уступе. Изнутри, будто из пчелиного улья, лился мягкий оранжевый свет. Воздух к ночи сгустился от запаха сандала, масла и горячего воска. У входа в храм горели крошечные лампады, а над дверью висел венок, вероятно, из календулы. Перед храмом восседали несколько босых женщин в цветных сари. Филипп услышал, как они тихо пели, и их голоса будто растворялись в отзвуке волн, мелодично переливаясь. В стороне сидел седой священнослужитель, скрестив ноги у подножия статуи Шивы, — его пальцы механически перебирали чётки. Кэтрин стояла поодаль, наблюдая, как Филипп в нерешительности оглядывал пространство. — Мне даже не хочется к ним подходить. Я так боюсь нарушить эту мелодию звуков... — произнес он на одном дыхании. — Я открыла это место совсем недавно. Тайком сбежала ночью, и, идя мимо, услышала звук колоколов. Мне показалось, что стоило сюда заглянуть. Филипп внимал женскому пению, словно зачарованный. Кэтрин произнесла: — Мне кажется, им хорошо и без британских колонизаторов. Если бы не англичане, в Индии не появилась кастовая система. Аллертоны же рассказывали, что я изучала этот вопрос? — Упоминали. — Всё произошло, не побоюсь этого слова, благодаря Ост-Индской компании. Сложно сказать, как много её приверженцы успели натворить: это последствия для будущих поколений. Но слава Богу, что она развалилась. Поделом им всем. Они устроились под одинокой пальмой, и если бы хоть кто-то из индийцев оглянулся, он заметил компанию чудаков, скрывавшихся в тени листьев и с интересом наблюдавших за ними. — Представляю, что случится, если Аллертоны об этом прознают, — посмеиваясь, поделился Филипп. — Да эта парочка позеленеет от зависти! Они же не могут выезжать за пределы колонии по ночам. А мы в состоянии это сделать. Эванс всё еще чувствовал недоверие к Кэтрин, хотя она все время была с ним откровенна. Она ни разу не позволила усомниться в своих словах, в отличие от Аллертонов, всё еще преследовавших некую цель в отношении Фостер. Эванс несколько раз поворачивал к ней голову, наблюдая за светящейся гривой, за тем, как её рука держала колено. Кэтрин, несмотря на безмятежную атмосферу, по-прежнему была напряжена. — Что вас беспокоит? — простодушно спросил он. — Вы очень хорошо читаете меня, мистер Эванс. Хотя до этого я считала, будто вы крайне черствый человек. Но я переживаю о том, чего не могу вам рассказать в подробностях. По крайней мере, сейчас. — Это связано с Индией? — Нет, это связано с моей жизнью и близким мне человеком. Это заявление заставило Филиппа удивиться. — Не знал, что у вас кто-то есть. — Есть, и очень давно. Я очень скучаю по нему. Эванс не стал развивать наболевшую тему: он видел по реакции Кэтрин, что ей довольно тяжело давалось делиться подробностями. Хотя, честно признаться, ему стало крайне любопытно, кто это был. — А у вас, Филипп, есть свой человек? — спросила она скорее из вежливости, чем из прямого желания узнать о его семейном положении. — Нет, пока с этим как-то не везёт. — Но вам уже больше двадцати трех, если я правильно прикидываю возраст, — размышляла Фостер. — Учитывая и ваш социальный статус, наверняка близкие лезут не в свои дела. Филипп облокотился локтями о траву и осторожно устроился на земле. — Я уже привык. Если мне не дано встретить свою любовь, пускай оно так и будет. Я не прошу смилостивиться надо мной или помочь найти хоть кого-то. Есть и свои прелести в одинокой жизни. Фостер обернулась к нему, и значение её взгляда он впервые не смог распознать. — Все мы так говорим, Филипп. А ближе к старости понимаем, как эти толки бессмысленны. Мне было очень тяжело найти родственную душу, и причина вовсе не в том, что ко мне постоянно проявляли знаки внимания и я не могла кого-то выбрать. Быть на одной волне гораздо важнее красивой картинки, и спустя несколько лет поиска мне наконец-то улыбнулась удача. — Сентиментальность вам не к лицу, — бросил Филипп, продолжая изучать храм. — Просто... Может быть, вы похожи на меня? И именно поэтому не можете найти своего человека? — Я не понимаю к чему клонится наш разговор, Кэтрин. С каждым её словом Филипп недоумевал всё сильнее. Он не понимал и толики того, о чем его пыталась выспросить Фостер. Всё это было так завуалированно и необъяснимо, что Эвансу на мгновение показалось, будто она начала втягивать его в новую опасную схему. — Вы ещё не уверены. Значит, потом поймете, — едва улыбнулась она. Сколько бы он ни пытался узнать, что она имела в виду, Кэтрин на этот вопрос больше не отвечала. Тогда же настал час возвращаться в колонию, и они снова вышли к тропе. Однако по ней, откуда ни возьмись, проехал велосипедист, едва не сбив Фостер с ног. В последний момент Филипп схватил её за локоть и оттянул подальше от дороги. — Вот мерзавец! — громко крикнула она, оборачиваясь вслед, но человека и след простыл. — Даже не смотрит, куда едет. Далее они вышли на пустую дорогу и прошли так до самого пригорода. Ещё издалека Филиппу показалось, что огней у домов там стало больше. И чем ближе они подходили, тем ярче они светили. Повеяло запахом гари, в котором Эванс сразу почувствовал надвигающуюся угрозу. — Кэтрин, здесь есть обходной путь? — с тревогой поинтересовался Филипп. — Нет, только прямо. Погодите, вы же тоже это видите? Они слегка замедлили шаг. Оставалось около пятисот метров до пункта назначения, где они спокойно проходили ранее. Однако сейчас там столпились люди, держа над головами факелы и плакаты. Они так громко переговаривались, что доносились до них громким эхом, но слов Филипп разобрать не мог. Эванс остановился, и то же самое сделала Фостер. Она испуганно взглянула на него, но продолжила храбро держаться на ногах. — Мы можем остаться здесь, — предложил Филипп, не отводя глаз от движения впереди. — Тут ещё более небезопасно. — Тогда давайте вольёмся в толпу и постараемся в ней затеряться. — Нет, это глупо! — запротестовала Кэтрин. Она тотчас начал паниковать, пытаясь придумать наиболее правильный выход. Тогда позади них послышался нарастающий шум: земля задрожала, загремели чьи-то голоса. Кэтрин обернулась и вцепилась в предплечье Филиппа, который также не сдвинулся с места, стараясь сохранить хладнокровие. — Пойдёмте, — приказал он. — Если будем так стоять, у них возникнет много вопросов. Кэтрин, осознав ситуацию, отцепилась и спрятала руки в карманах, чтобы не показывать свою дрожь. Между тем люди позади приближались. Вскоре показался первый человек, что-то громко прокричавший, затем второй. Следом подтянулась колонна, и Филипп с Кэтрин оказались в её середине. Эванс видел, что на них бросали взоры, но люди ничего не говорили, предпочитая громко скандировать свои недовольства. Фостер держалась поближе к Эвансу, чтобы не потеряться в толпе. И чем дальше они шли, тем больше людей их окружало. Уже вскоре всю улицу, а затем и площадь, к которой они двинулись по наитию, заполонили люди. — Филипп, это протест студентов, — к Кэтрин пришла неожиданная догадка. — В последние годы их количество, имеющее что-то против политики Индии, значительно увеличилось. — Без паники. Нам всего лишь нужно выбраться отсюда. Стало душно. Люди толпились, смотрели на иностранцев, как на диковинку, что-то говорили и отворачивались. Филипп переживал, что они стали легкой мишенью для недовольных политикой студентов, но единственная реакция, которая следовала, была их замешательством. Это давало время на то, чтобы уйти незамеченными, но вскоре Кэтрин сообщила, что они в ловушке и теперь не смогут выбраться. Толпа гнала их вперед, к центру города, и каждый шаг сопровождала громкая овация лидерам местного движения. Задумавшись о том, кто стоял во главе, Филипп внезапным образом потерял из виду Кэтрин, и стал громко окрикивать её, но индийцы были слишком заняты демонстрацией, и никто не обратил на этот крик внимания. Эванс попытался протиснуть руку сквозь толпу, думая о том, где же потерял Кэтрин, но осознал, что плыл против течения. Ему снова пришлось следовать за народом. Он никогда не оказывался в чем-то столь масштабном, живом и диком. Обернулся на индийца, что нёс в руках плакат с требованием изменить политику Индии. Стало удушливо жарко, словно он был в рабочем цеху английских рабочих. И, наверное, он бы всё отдал за то, чтобы сейчас оказаться там, а не среди потных тел, скандирующих политическое несогласие на хинди, дыма и керосина. — Кэтрин! — выкрикнул он, но его голос вновь утонул в этом рёве бесконечной толпы. Далее действие пошло на секунды: кто-то из демонстрантов уронил лампаду; она громко разбилась, и огонь перекинулся на чью-то одежду. Люди стали мгновенно разбегаться в стороны, бедняги — отряхиваться от огня, а пламя – всё дальше распространяться. Филипп, приметив улочку, первым делом бросился туда, чтобы наконец избавиться от пренеприятнейшего чувства, которое его накрыло в гуле этой толпы. Забежав, он прислонился к стене и расслабил галстук. Руками схватился за колени и согнулся, кашляя от дыма, которым успел надышаться. Мгновением позже осторожная рука уже похлопывала его по спине, и, краем глаза заметив рыжие локоны, Эванс сразу понял, что Фостер нашла выход из ловушки. — Я уж думал, вы навсегда затерялись в этом потоке, — засмеялся он, по-прежнему кашляя. — Я могла, но во время того, как упала лампада, я увидела как вы трусливо убегаете в сторону. Разве могла я пройти мимо? — Вы ужасны. Филипп говорил беззлобно. В конце концов, ему сейчас было совершенно не до Кэтрин и её умения впутываться в куда более опасные дела, чем он. — Кэтрин, здесь вы действительно меня переиграли. За три дня мы побывали во стольких местах, что мне нужно всё переосмыслить. — Пошлите, пока они не стали обращать на нас более пристальное внимание. Она цепкой хваткой схватила его за предплечье и по команде они быстро прошли мимо людей. Где-то вдалеке, казалось, послышались свистки. — Их ещё не хватало. Уходим! Она внезапно пустилась в бега. Людей вокруг осталось не так много, но и они были заняты тем, что стали скрываться от полиции, прячась в чужих домах. Кэтрин оказалась более опытной бегуньей: она даже не останавливалась, когда Филипп на том же расстоянии был готов упасть на землю. Её кудри так завораживающе летали из стороны в сторону, что Эванс загляделся и почти что пропустил столб. В последний момент он остановился и выбежал на середину дороги. Кэтрин уже прилично отдалилась, и Филипп был совсем не против, если бы она его оставила, но она намеренно обернулась и замедлилась, чтобы Эванс сумел её нагнать. — Не могу, — на одном дыхании сказал он. — Вас что, в семьях аристократов не учат следить за здоровьем? Ну, Филипп, если бы вы так же часто бегали от британской полиции, как я, то ноги бы у вас были крепкие. Она встала рядом, громко дыша, и дождалась, пока Филипп придёт в себя. Когда он дал ей знак, что с ним всё в порядке, они продолжили путь. Пригород с его огнями, дымом и бедняками остался позади, а дальше снова начиналось безмятежное море. — Вот уж не думал, что нам так повезет с этой демонстрацией. Насколько мне известно, они нечасто собираются, чтобы дать отпор власти. Кэтрин пожала плечами. — Предполагаю, что-то послужило отправной точкой. Возможно, виновны те же самые люди, которые стоят за нападением на майора Бэкингема. — Этот вопрос нужно серьёзно обговорить. Нам необходимы сторонники. Без них мы не справимся и так и продолжим гадать, кто что на самом деле сотворил. — Тогда этим займетесь вы, мистер Эванс, — незамедлительно предложила Кэтрин. — Других кандидатов на эту роль всё равно нет. Эванс ухмыльнулся. Куда же без его помощи? — А вы чем займётесь, ленивая мисс Фостер? — Циник! — последовало ее бурное негодование. — Я столько уже сделала! Может быть, я заслуживаю хоть немного отдыха? — Много сделать — это заставить меня участвовать в индийской революции и заслужить подозрение четы Аллертонов? Да по вам плачет комедийная труппа. Она закатила глаза и ничего не ответила, поскольку посчитала этот спор недостойным продолжения. Филипп всё так же обращал внимание на волны, что мягко бились о берег, на легкий южный бриз и на стрекот насекомых в низких кустах. Спустя некоторое время Кэтрин громко ахнула, точно увидела нечто ужасное. Фостер смотрела в сторону Эванса, нещадно хватаясь за его рубашку. — Ваша одежда в крови, и я только сейчас это заметила! Эванс и сам потерял дар речи, потому что до этого не чувствовал никакой боли. — Но мне кажется, что кровь не ваша. Возможно, в толпе началась потасовка, и вы невольно стали её свидетелем. Филипп стал скрупулезно осматривать одежду. Действительно, на белой рубашке спереди виднелись чьи-то капли крови, а сгиб локтя покрывал слой грязи. Если слой грязи можно было объяснить отдыхом в листьях пальмы, то появление крови – исключительно начавшимся столкновением. — Пускай останется, как есть. Я сдам это слугам. — Да вас же сразу начнут допрашивать! — Кэтрин отошла от него и подбоченилась. — О нас непременно узнают, не переживайте. Это дело времени, поэтому проще сразу им рассказать, что мы натворили. — Сами этим занимайтесь, а я им ни слова не скажу. — Но мы поступили нечестно... Думаю, будет лучше, если я хотя бы объясню им, в чём дело. — Дерзайте, — ополчилась она. Наконец Кэтрин резко свернула с берега и начала подниматься по холму. Забраться на него оказалось гораздо тяжелее, чем спуститься, но Филипп был так обессилен ночной вылазкой и так хотел спать, что использовал последние силы, думая о прохладном душе, чтобы выбраться к колонии. Они шли к своим домам крадучись, и расстались на середине пути, так как жилище Фостер находилось намного дальше его. Она уверенно кивнула ему и скрылась в ночной мгле, а Эванс добрёл до своего дома и чудом не заглянул в соседний двор. Внутри было привычно тихо, и Филипп наконец выдохнул с облегчением, зная, что теперь никакие индийцы не придут к нему мстить за эту вылазку. Ему очень многое хотелось обдумать, но он настолько изнурился, что единственное, на что хватило его оставшихся сил, это принять душ и лечь спать.

* * *

Наутро его разбудил слуга. Филипп долго пытался прийти в себя: ноги отнялись, точно он пробежал марафон, а спина заметно разболелась. Такого не было со времён, когда он только-только учился кататься на лошади под присмотром мамá. Он немедленно заявил о своем состоянии и попросил привести доктора. Однако слуга пришел ради иной цели, а именно начал с приезда к нему Милтона. Отчего-то эта новость навела ужас на Филиппа. Он бросил быстрый взгляд на одежду, которую скинул к углу: рубашка по-прежнему отсвечивала кровавым светом, и Филипп чуть ли не взялся за голову, не зная, что делать с испорченной вещью. Кэтрин была права: сдать такую одежду означало немедленно навлечь на себя весь гнев Аллертонов и их бесконечные расспросы. Впрочем, затруднительное решение принималось с такой же тяжестью, поэтому ему пришлось задуматься над тем, чтобы незаметно избавиться от неё. Он стал впопыхах собираться, чтобы выйти неотесанным и совершенно не собранным к дипломату, чей внешний вид на контрасте поражал глаз. Наверное, это был первый раз за долгие годы, когда Филипп почувствовал смущение: он казался себе вчерашним индийским бедняком, перед которым прошелся богатый вельможа, смиряя того уничижительным взглядом. Сейчас такое же впечатление от Милтона сложилось и у Эванса. — Доброе утро, — произнес Филипп чересчур бодро. — Мистер Эванс, приветствую! Я пришёл с вами поговорить. Не желаете ли выйти на чашечку чая? — Конечно! Только я ещё не собрался и мне нужно некоторое время на приведение себя в порядок. Не хотел бы отнимать ваше время, но мне правда... Милтон небрежно махнул рукой, не дав ему договорить. — Я понимаю, что вы не выспались и не стану надолго отвлекать. — Тогда пройдемте в сад, — предложил Филипп. По пути он заправил рубашку в брюки, благодаря Бога за то, что оказался позади, и Милтон не мог полноценно оценить его внешний вид. К беседке он вышел уже полностью подготовленным. Незадолго до этого, проходя мимо кухни, Эванс жестами попросил индийского мальчишку-слугу заварить им чаю. Тогда же оба дипломата устроились на удобных креслах на улице, где ещё недавно восседала такая активная Кэтрин, и Милтон первым начал важный для него разговор. — Мистер Эванс, вчера вечером перед комендантским часом я посещал вас... Эванс тотчас осознал, что попался, даже не попытавшись замести следы. — ... и не обнаружил на месте. Я решил задержаться, и вы не объявились даже за пять минут, — Милтон демонстративно прокашлялся. — Поэтому у меня возникает закономерный вопрос, куда вы, черт возьми, запропастились? Задавая этот вопрос, дипломат уже задыхался от гнева. Эти чувства Филипп мог прекрасно понять, однако лгать о произошедшем сейчас было себе дороже. — Я выбирался к пригороду Бомбея. — И зачем, позвольте узнать? — нетерпеливо поинтересовался он. — Мне захотелось посмотреть, чем отличается жизнь самого бедного слоя населения от нашей. Полагаю, этот интерес можно объяснить банальным любопытством, если позволите. — И поэтому вы захотели выбраться туда ночью? Ведь днем мы это запрещаем делать, верно? — Нет, но ночью город мне нравится гораздо больше. — И вы были там один? — вдруг спросил Милтон, сверкая глазами. В это время им принесли чай, и Филипп скромно поблагодарил слугу. — Вам страсть как важно это знать? Милтон прокашлялся. — Сегодня утром до меня дошли слухи, что ночью произошла попытка восстания индийских студентов. И решили они начать с пригорода Бомбея. Представляете? Студенты, привилегированная каста, начала собирать вокруг себя бедняков, чтобы разжечь революцию, — Милтон едва дотронулся до чашки. — И в этот самый момент множество свидетелей сообщают о двух затесавшихся среди них белокожих иностранцев. Один похож на миссионера, а другая – рыжая бестия. Филипп знал, к чему всё шло. Он заранее приготовился к аргументам, которые могли пригодиться в полемике. — Не спорю. Она действительно попросила меня составить ей компанию, но никаких революций, о которых вы твердите, мы не устраивали. Лишь по чистой случайности в этот день свершилось то, к чему готовились индийцы. Мы в этот момент возвращались домой и я представить себе не мог, что произойдет нечто подобное. — О, значит, на мистера Бэкингема напали тоже не вы, верно? — Уж эти дела оставьте следствию, — процедил Филипп. — Вы не имеете никакого права вешать на меня чужие преступления. Более того, я знал его пару часов. — Порой преступникам требуется гораздо меньше времени, чтобы всё узнать о жертве и составить определенный портрет. А напасть, извините меня, дело довольно простое, здесь даже думать не надо. — Сдаётся мне, теперь Аллертоны тоже в курсе событий? — перевёл он тему. — Оповестил сегодняшним утром, и с этого самого времени вы у них на контроле. Аллертоны очень добросердечные и порядочные христиане, они в вас верят, поэтому предлагают провести пару недель с ними, конечно, соблюдая все условия комендантского часа. Считайте это своим наказанием за совершённый проступок, хотя я бы посадил вас в карцер на несколько дней. — А другие знают? — ради любопытства осведомился Филипп. — Пока ещё нет. Хотите, чтобы это событие стало английским достоянием? — Нет уж, благодарю. — Вот и отлично. Скоро к вам зайдет Элизабет Аллертон. Прошу встретить её со всеми почестями, как и подобает главе колонии. С этими словами Милтон поднялся и ушел к выходу, а Эванс даже не удосужился придумать хоть какое-то оправдание, чтобы выкрутиться из патовой ситуации. Филипп понимал, что был виновен, раз нарушил правила вместе с Кэтрин, но причислять его к преступлениям против Бэкингема было не только неэтично – это не подчинялось никаким законам логики. Он даже не посмотрел на нетронутую чашку чая, которую бы с радостью сейчас разбил о землю. Вместо этого Филипп решил снова отправиться в постель, чтобы наконец прийти в норму.

* * *

Через несколько часов прибыла Элизабет, и Филипп уже оказался готов к её визиту. Выглядела она сегодня довольно нарядно, однако, учитывая её стиль, это явление было для неё обыкновенным. Она сняла шляпку и вышла к беседке, чтобы попросить навести что-то прохладное. Затем, опустившись на кресло, леди Аллертон перекинула ногу на ногу и внимательно всмотрелась в Филиппа, будто попыталась что-то выведать по выражению его лица. — Она заставила вас пойти с ней, мистер Эванс? — прозвучал её первый вопрос. — В некотором роде да, — ответил Филипп, не зная, действительно ли говорил правду. У него складывалось впечатление, что он и сам был не против последовать за журналисткой в дебри неизведанного индийского мира. — Хорошо. К вам должен был прийти мистер Милтон и предупредить, что с сегодняшнего дня вы будете посещать все собрания в нашем доме, — она наконец дождалась своего напитка. — Вы наверняка спросите, ради чего? И я вам с готовностью отвечу: вам следует вливаться в культурную жизнь Индии, но вовсе не таким образом, каким это попыталась сотворить Кэтрин. Филипп внимательно её слушал. Он понимал, чем было вызвано её негодование и признавал его первопричину. Он согласился со всеми её предложениями. В отличие от сэра Аллертона, его супруга была спокойна, как удав, и явно имела более хорошее представление об Эвансе. Наконец, обсудив все важные вопросы, она попрощалась, изъявив желание чаще видеть Филиппа на вечерах, поскольку там собирались разные люди, намного лучше тех, которых он встретил в трущобах. Тогда же, дождавшись её ухода, Филипп спрятал рубашку в шкафу, решив позже предать её огню, а сам решил обдумать вчерашнюю ситуацию. Если они никак сейчас не смогут видеться с Кэтрин на виду у других, необходимо найти незаметное место и обзавестись сторонниками.