Сгущаются тени над Лондоном

Аллертоны прибрали его к своим рукам, заставив ездить с ними на выставки, на рынок, встречать и провожать гостей: делая все, чтобы он перестал думать о Кэтрин и другой стороне индийской жизни. Его окружало богатство, танцующие девушки, которые притягивали взгляд, ежедневные беседы о темах, о которых он перестал думать с приездом в Бомбей. Казалось, жизнь пошла своим чередом, каким она и должна была пойти, если бы не та случайная встреча с Фостер. По правде говоря, на некоторое время он прекратил размышлять о ней, поскольку решил, что способен вернуть прежний настрой, всё-таки убедить Раджу встретиться с Аллертонами и наконец отправиться домой. Но с каждым днем, когда он поздно возвращался домой и видел перед собой только темень, а его слух ласкала тишина — Филипп понимал, что ему не хватало чьей-то компании. Роберт Милтон перестал проявлять открытую враждебность, но больше не смог доверять Филиппу, поэтому держался особняком. Мэрион простила Эвансу его невежество и призналась, что в тот день была чем-то обеспокоена и уже утром поняла, что обладает способностями к магии: так она, по крайней мере, связала свою вечернюю тревожность и последующее нападение на Бэкингема. Эванс никак не проявил своего лукавства, но ему было крайне забавно слушать подобные изречения от Локвуд. Чаще всего Филипп встречал Альфреда Блейка, с которым в первый день приезда успел перекинуться парой слов, преподобного Чарльза Эшли и, в последнее время, выздоровевшего Бэкингема. — Филипп, от вас не было слышно ни одной вести со времен нашей первой встречи. Я уже было разволновался, — говорил Блейк вкрадчиво. — Как вы поживаете? Эванс предположил, что о его с Кэтрин выходке никто не распространялся, и единственными свидетелями остались Аллертоны и Милтон. Филипп помнил, какую выволочку они ему устроили после визита Элизабет Аллертон, точно маленькому ребенку. «Что же мы вам говорили, Эванс!» — гневливо пыхтел сигаретой сэр Генри Аллертон, стоя у куста рододендрона, привезенного прямиком из Англии. «Вы действительно хороший человек, Филипп, и мы желаем вам исключительно добра. Наказание за нарушение комендантского часа обычно суровое, но мы знаем, что вы лишь впутались в недоброе дело и хотим помочь избавиться от влияния этой ведьмы, — на одном дыхании проговорила миссис Аллертон. — Поэтому ещё раз просим вас составить нам компанию и бывать на всех вечерах, чтобы снова влиться в культурную жизнь Индии». Филипп принял их условия и в первую, и во вторую встречу. Он придерживался мнения, что кара будет более жестокой, но весьма поторопился с выводами. Вероятнее всего, это было устроено не просто так, но Филипп слишком плохо знал чету Аллертонов, чтобы догадаться об их истинных мотивах. Также ему запретили видеться с Кэтрин, но Эванс всегда понимал, что она была где-то рядом: в кустах, когда он выходил продышаться воздухом, на вечерах, когда их развлекали индийцы, в конце концов, как будто у его окна поздней ночью! Понимая, что не сможет противиться долгу, который она на него переложила, Филипп упорно искал союзника в каждом из членов колонии. К своему сожалению, ему ужасно не хватало времени, чтобы найти единомышленника. Он постоянно слушал чужие разговоры, чтобы убедиться, кому он мог довериться, но ничего из этого ровным счетом не выходило. Преподобный Чарльз Эшли был, безусловно, на стороне Аллертонов. Он жил с ними более пятнадцати лет и ни разу, судя по всему, не обманывал их ожиданий. Альфред Блейк казался темной лошадкой, поскольку не выказывал слепого подчинения главе колонии, но, между этим, не мог быть приравнен к его оппоненту. Место он занимал хорошее, уважаемое, и вряд ли хотел его терять. Томас Бэкингем представлял собой явление более загадочное, чем вышеперечисленные лица, поскольку на него напали, следовательно, он что-то знал и мог распространить секретную информацию. Последним кандидатом оставалась Мэрион, но её Филипп не хотел впутывать в подковерные игры, так как она была слишком юна и неопытна: её стоило оставить в покое. По итогу Эванс так и не смог найти нужного человека, пока однажды ему случайно не улыбнулась удача. Стоял удушливый день, не бывавший исключением для Индии. Филипп и сам не помнил, когда здесь в крайний раз шел дождь. Солнце стояло в зените, поэтому жара ощущалась особенно сильно. Филипп отдыхал в тени, и его развлекали танцовщицы. Кто-то из слуг услужливо махал перед ним веером, и Филипп даже откидывал голову, чтобы насладиться этим редким моментом, когда холодный ветер охлаждал его кожу. Всё было слишком ленно и обыденно: наверное, даже музыка стала звучать медленнее, потому что время замерло и растеклось по атмосфере тягучей патокой. На небе ни единого облака. Это был один из дней, который бы Филипп предпочел провести в бунгало, наслаждаясь свежестью цитрусов и приятной прохладой. Но здесь мозг плавился, и его наверняка можно было использовать, как пластилин. Филиппа не спасал даже лимонад со льдом: он быстро растаял, и пить эту бурду стало совсем невозможно. Наблюдая, Эванс заметил: чем чаще он виделся с индийцами, тем ярче были их попытки подобраться к нему. Этот факт оказался неочевидным; до сего момента Филипп предпочитал их не видеть и не слышать. Кроме того, его совершенно отвлекал звон колокольчиков на щиколотках у танцовщиц: окрашенные хной, они кружились перед ним беспечным потоком. Индийцы всегда смотрели на него снизу-вверх, и если первое предположение о его высоком статусе было понятным, то в следующие разы его начинал раздражать этот раболепский взгляд. Порой их молчаливое присутствие вызывало неловкость и желание отодвинуться. И каждый чертов раз кто-то предлагал ему манго, кто-то протягивал лепешки, набитые овощами, а кто-то просто желал дотронуться до белокожего господина. Жар действительно ощущался мокрым и до невозможности тяжелым одеялом, пригвождая к земле. Поэтому Эвансу было крайне удивительно видеть женщин вне беседок, которые поправляли шляпки и вытирали пот с лица платками. Они стояли прямо на солнце, в этом удушливом пекле, и даже не шелохнулись, чтобы вернуться в тень. Филипп совсем обмяк в этом приятном гамаке и его потянуло на дневной сон, но сделать этого не дал подошедший к нему Блейк. — Я вас внимательно слушаю, — сонно проворчал Филипп, не имея ни малейшего желания этого делать. — Вы сегодня лежебока, я погляжу. Поднимайтесь, пойдемте прогуляемся. Эванс что-то недовольно пробормотал, затем, отряхнувшись, направился с Блейком в путешествие по небольшой поляне, также принадлежащей чете Аллертонов. Индийцы по-прежнему не расступались перед ними. Напротив, их будто стало больше. Женщины в разноцветных одеяниях, мужчины в белых накидках — Эванса и Блейка медленно окружали. Лишь расставив руки удалось протиснуться через них и выйти туда, куда они не могли за ними увязаться — к колонии. — Какие же они надоедливые! — не сдержался Филипп, поправляя галстук на взмокшей шее. Ему бы сейчас действительно не помешал прохладный душ. — Таков их народ: в вечном услужении перед кем-то более сильным. Именно так работает кастовая система. — Понимаю. Поэтому я скучаю по Лондону. Блейк прокашлялся. — На сколько вы здесь, мистер Эванс? Наверное, этот вопрос не задавал только ленивый. Филипп в очередной раз ответил, что все зависит от того, состоятся ли переговоры между Раджей и Аллертонами. Его главная задача — это помочь найти компромисс и позволить двум разным народностям договориться. — В таком случае, что вы думаете о последних событиях в колонии? — Что вы имеете в виду? — недоверчиво поинтересовался Филипп. — Мне кажется, вас не слишком устраивает сложившаяся ситуация. В том числе с беглянкой Кэтрин, которая всячески пытается помешать этому хрупкому миру. Эвансу не понравился ход их разговора, и он осадил своего визави. — Каким образом вас это касается? — Я понимаю ваше недоверие. Позвольте лишь сказать: я знаю, что вы вдвоем замышляли и к каким выводам пытались прийти. — Из вас плохой конспиратор, мистер Блейк. — Что правда, то правда, зато я хороший стратег и знаю то, чего не знаете вы, хотя очень этого желаете. Филипп усмехнулся, растянув уголок губ. — И что вы от меня хотите? — Сформулируйте вопрос иначе, уважаемый мистер Эванс. Спросите себя: что я получу взамен? И я с удовольствием расскажу, что вы обретете крайне полезную информацию, которая позволит узнать то, что Аллертоны скрывают не только от вас, но и от всей колонии. — Допустим, я что-то выясню из вашего рассказа. Но какой же вам резон очернять их репутацию? — Человеческая социальная система несовершенна. Что индийские касты, принижающие бедных и возвышающие богатых, что английская политика, направленная не на разрешение проблем, а на их усугубление... Может быть, мною движет то же чувство, что и вами? Мистер Блейк, закончив говорить, спрятал руки в карманах. Жара стала давить головной болью. Филипп едва мог поддерживать разговор, не путаясь в своих мыслях и не возвращаясь ими к воде. — Вы поддерживаете коммунизм, мистер Блейк? — Ни в коем случае. Красная угроза, спасибо Господу, меня миновала. Но власть и правда слишком долго держится в столь недальновидных руках. Вы вообще имеете понятие, сколько лет Аллертоны управляют колонией? Филипп помотал головой. — С тех времен, когда вас и в помине не было. Что уж говорить про то, что жизнь здесь нисколько не изменилась? — И зачем вы мне это рассказываете, позвольте спросить? Блейк сперва не ответил. Он достал сигарету, начал закуривать. Запах показался Филиппу едва знакомым. — Вы напоминаете меня в юные годы. Наивный мальчишка, очарованный жизнью, приезжает в другую страну покорять высоты. Только потом он замечает, что всё не так гладко и замечательно, как ему это описывали в путеводителе или рассказывали наставники. Здесь правят ложь, лицемерие и жадность. Жадность настолько всеобъемлющая, что ею можно подавиться. Потом мальчишка непременно разочаруется в системе ценностей и уяснит важный урок: если тебя не приглашали, не стоит соваться, куда не надо. Затем он поймет, как нужно правильно выживать, чтобы стать своим. Ему никогда не будет нравиться эта личина, которая так будоражит окружающих, но что он сможет с ней поделать, когда вокруг нет соратников? Только знаете, ненависть продолжает кипеть. Мальчишка вырос, но установленные правила давно набили оскомину. Не только мальчишка, но и сам мир желает перемен. — Значит, вы пытаетесь направить меня на путь неподчинения? — не отвечая на вышесказанное, поинтересовался Филипп. Мистер Блейк вытер со лба стекающий пот. — Скорее, я хочу выгодного сотрудничества между нами. Мне кажется, вы довольно смышленый игрок. Кроме того, полагаю, что наши общие цели совпадают. Вы желаете узнать правду о колонии, тем самым подбив репутацию Аллертонов, а я хочу вам её поведать, сохранив при этом лицо. — Предлагаете переложить всю вину на меня? Нет уж, — воспротивился Эванс. На это заявление Блейк расхохотался. — Можете не переживать. Я сделаю всё так, чтобы никто ничего не узнал. — Хотите занять пост главы? Вероятно, ставки довольно высоки, раз вы решились на это именно сейчас. — Я нравлюсь поселенцам. К тому же, мне бы действительно хотелось кое-что подправить. Филипп направился в тень, чтобы отдышаться. От этого разговора вкупе с отвратительной погодой у него уже болела голова. — Чем вы докажете, что играете не по их правилам? А то знаете, как бывает: они поделятся информацией, которую не жаль раскрыть, но при этом моя репутация тотчас пострадает. Блейк вытащил из внутреннего кармана пиджака пару сигар, но основным предметом стало скрученное письмо, которое он быстро вложил Эвансу в руки, попросив немедленно спрятать в одежде. Филипп подчинился этой просьбе. — Раскроете, когда вернетесь в покои. Не думаю, что Аллертоны бы позволили, чтобы эта история просочилась за пределы их ближайшего круга. Он быстро ушел, оставив Эванса в раздумьях. Каким же образом он должен был сотрудничать, если ему не дали никаких указаний? Более того, это совершенно не его проблема. Пускай с Аллертонами разбираются все, кому не лень, но Филипп приехал сюда не ради крупной сенсации, как Кэтрин, и не с целью занять высокую должность, как Блейк. Его миссия — это обеспечить переговоры между князьями и колонистами. Необходимо озаботиться дальнейшей судьбой индийского народа, и именно это – то, ради чего прибыл Филипп. Сейчас же оказалось, что его втягивали в опаснейшую игру, из которой победителем выйдет кто угодно, но только не он. Всю дорогу домой Эванс размышлял. С одной стороны, он не должен участвовать в заговоре, с другой — здесь становилось крайне скучно. Безусловно, дело было не только в скуке — чета Аллертонов успела изрядно ему насолить. Плохо, если начнется сопротивление с их стороны, ведь они сделают что угодно, чтобы оправдать себя и остаться на своем месте. Может быть, Фостер действительно права? Может, с ними что-то не так, и в этом стоит разобраться? Вряд ли когда предоставится иной шанс, поскольку сейчас очень тёмное время: индийские рабочие заявляют о правах, желают сделать Индию независимой, у них вечные религиозные распри. Бесчисленные князья также желают поиметь с этого пирога свой кусочек. Если не вмешаться, дело будет закрыто. С Кэтрин никак нельзя было встретиться, хотя Филипп очень этого хотел. Ему было необходимо хоть с кем-то обсудить ситуацию и спросить совета. Весь вечер он провел в своих мыслях, так и не вскрывая письмо, полноценно забыв о его существовании. Ближе к ночи он придумал план встречи.

* * *

Он никогда не любил громко разговаривать. Англичане довольно спокойные, медленно двигают губами, тщательно обдумывают и разжевывают в голове информацию, прежде чем её озвучить. Сегодня Филипп тараторил, переговариваясь с Милтоном. Собеседник неактивно поддерживал разговор, так как по-прежнему не питал симпатии к говорящему. Милтон, в целом, и был тем самым человеком, который следил за каждым шагом Эванса. В какой-то момент Эванс громко рассмеялся, не поворачивая головы. Они в этот момент уже выезжали из колонии и направлялись к рынку. Уже настал август. Совсем недавно приняли Индийскую конституцию, тут же прозванную «рабской». Такая система никого не устраивала, поскольку власть по-прежнему оставалась в руках вице-короля, но провинции в то же время получали некоторую автономию. Филипп надеялся, что это обстоятельство позволит Радже поверить в добросовестность переговоров, хотя в последнее время он ярко привлекал к ним внимание, поскольку действовал по воле нескольких князей сразу. Ему было важно, чтобы Аллертоны снова чего-то не вытворили. Это единственное, о чем пока знал Филипп. Повернув голову влево, он заметил где-то в джунглях быстро пробежавшее животное. Неужто тигр? Не может быть. Филипп ещё не видел тигров в этой колонии. Милтон молчал и больше не слушал Эванса. Вероятно, он все еще находил свою задачу следить за Филиппом неуместной. Говоря прямо, и сам Филипп считал это наискучнейшим занятием, о чем поспешил рассказать, когда их рикша пересекла границы города. Милтон и сейчас не ответил, лишь фыркая и отводя глаза. Эванс больше не пытался с ним поговорить, уповая на то, что его глупый план сможет воплотиться в реальность. Для этого стоило чуть дольше побродить по рынку и рассмотреть диковинные фрукты. Здесь он впервые попробовал гуаву и папайю, о чем написал мама в первом письме. Живи он как рядовой индиец, он бы совершенно ничего не знал о вкусной пище, а его рацион целиком и полностью состоял из выращенных им круп. В такие моменты он благодарил семью, вековую историю аристократии и свое высокое положение в обществе. Затем, в какой-то момент, пресекал мысли о подобной удаче. Этим он был обязан Кэтрин с её преувеличенным чувством благодарности каждому существу. Наверняка она набралась мудростей индуизма у своих друзей. Однако это нисколько не портило её характер, напротив, он полнее раскрылся ему. В толпе он, ожидаемо, привлекал внимание, но Милтон сегодня был раздражённее обычного, поэтому расталкивал каждого, кто останавливался с целью поглазеть на иностранцев. До нужных прилавков они добрались небыстро, и эти вырученные им минуты позволили рассмотреть в толпе рыжую макушку. Роберт шел впереди, поэтому, изображая себя жертвой давки, Эванс медленно отошел к ближайшему повороту и тут же за ним скрылся. Он понимал, что Милтон может в любой момент его нагнать, поэтому несколько раз свернул, пока не оказался в тесном проулке. Пару мгновений — и Кэтрин предстала перед ним, как будто они совсем не расставались после ночной вылазки. — Я услышала ваш громкий голос у своего дома. Подумала, что это наилучший момент, чтобы отправиться следом, — она несколько запыхалась, хоть и старалась выглядеть спокойной. — Попались на крючок, — усмехнулся он по-доброму. — Времени мало. Скажу основное: кажется, я нашел союзника, но верить ему целиком не стоит. — Про кого вы? — Альфреда Блейка. Она состроила удивленное лицо: её зеленые глаза хитро заблестели, а брови театрально взлетели вверх. — Блейк? С его стороны это даже ожидаемо. — Судя по вашему выражению лица — не совсем. — Он давно служит у Аллертонов, но я всегда думала, что Альфред может иметь что-то против них. По нему всегда это было заметно. Филипп заглянул за плечо Кэтрин, но никого не увидел. Фостер вторила ему. — А как вы это поняли? Что случилось? — она совсем заговорилась и принялась глотать воздух, чтобы восстановить дыхание. — Он подошел ко мне на очередной встрече. Предложил пройтись. И передал письмо... Вот же.. Точно! Письмо! — Филипп схватился за голову. — Я его до сих пор не распечатал. Спрятал дома. — Чего же вы ждете? Отправляйтесь немедленно после закупок и узнайте, что он вам передал. — Хорошо, Кэтрин. Я буду завтра на рынке в одиннадцать утра. Надеюсь встретить вас на том же месте. С этими словами Эванс, даже не попрощавшись, поспешил уйти, чтобы не вызывать очередных подозрений у Милтона. Они разминулись уже на центральной площади. Дипломат даже подскочил от страха, когда Филипп внезапно положил руку ему на плечо. — Вы так и до смерти довести можете! — недовольно вырвалось у него. — Извините, я потерял вас в толпе. Давайте возвращаться. — Вы приобрели, что хотели? — спросил он, продолжая идти вперед. — Нет, не нашел нужного прилавка. — Значит, подождете меня. Милтон сказал это довольно серьезно, поэтому ещё полчаса они бродили по рынку в поисках специй. Когда дело наконец было сделано, Филипп сразу забрался в рикшу и с неудовольствием вздохнул. Делать сегодня тоже было нечего. Пожалуй, оставалось прочитать письмо, которое передал мистер Блейк. Однако этому не дал свершиться визит преподобного Чарльза. Он ожидал у зеленых кустов, точно неподвижная индийская статуя. Выглядел священник добродушно, как, впрочем, и всегда. — Добрый день! Вы ко мне? К этому времени Милтон уже уезжал, но это не помешало ему недовольно прищурить глаза. Наверняка он уже что-то заподозрил в своей голове. — Вы всё верно поняли. Мне бы совершенно не хотелось стеснять вас своим присутствием, но прошло уже некоторое время, а мы до сих пор не перекинулись ни словом. — Тогда, пожалуйста, проходите. Я попрошу сделать прохладительные напитки. Филипп по приходе в дом сразу же раздал команды слугам и вышел в беседку, которую от жары не спасала даже крыша. Преподобный Эшли уже восседал на кресле и заметно оживился, когда Филипп устроился напротив. — Думаю, после нашего разговора меня ждет полуденный отдых, — признался Эванс, окрыленной предстоящим сном. — Днем здесь всегда хочется спать. Что уж говорить о погоде: она не меняется из года в год. Мне уже привычно такое явление... Филипп решил плавно подобраться к нужной ему теме. — Как у вас дела? На здоровье не жалуетесь? — Что вы, милорд, здесь замечательно. Подагра замучила, разве что. Здесь она сильнее обострилась: боюсь, дело в местном климате. — Надеюсь, это единственное, что вас здесь угнетает. — Жаловаться у нас, англичан, не принято, но по секрету отвечу, что мне, как миссионеру, не дают покоя индийцы и их богохульная вера. Христианская религия понятна даже младенцу, ведь она подобна лоскутному одеялу, в которое вплетены рождение, познание, любовь и смерть. Говоря про индуизм, я не могу осознать их обычаи и правила. — Отчего же? — вежливо поинтересовался Филипп. — Мне одновременны объяснимы и непонятны их ценности. Безусловно, Бог един, но то, как люди к Нему приходят, заставляет о многом задуматься. Я надеюсь, вы согласитесь со мной, что, в поиске сакрального смысла существования и поклонения множеству ликов, они, в конце концов, жаждут обрести единый с нами смысл. — Ваше мнение мне вполне понятно. На самом деле я немного изучал их веру: она сильно отличается от европейской, и к ней тоже нужно долго привыкать. Священник вздохнул и сложил руки на коленях. — Их храмы поражают глаз, где бы вы их ни увидели. Трудно не восхищаться их мастерством, зная, что они вложили так много сил и времени, чтобы Он их заметил, — преподобный Эшли слегка прокашлялся. — Но все эти люди рано или поздно повернутся лицом к истинной вере. — Позвольте не согласиться. Любые традиции могут держаться тысячелетиями. — Однако рано или поздно даже каменные крепости рушатся, а новшества окутывают бренный мир, — парировал Эшли. Священник ненадолго замолчал, а затем подался вперед. — Я много думал о вашем предназначении, мистер Эванс. Простите старика за то, что он так часто меняет темы, мне лишь хочется успеть обо всем побеседовать... Филипп улыбнулся, таким образом выказывая благодушие к гостю. — ... Перед вами стоит крайне сложная дипломатическая миссия, мистер Эванс. И ваше положение, к сожалению, обязывает к беспристрастности, поскольку ваша основная цель — это учиться понимать одну сторону и грамотно доносить требования до другой. Представить сложно, через сколько трудностей вам предстоит пройти. — Неужто вы вызываетесь мне помочь? — посмеялся Эванс. — Если вы того желаете, милорд. Я всегда к вашим услугам. Мы довольно похожи, и я считаю, что Господь неслучайно свел нас с вами в одной колонии. В этот момент мальчишка-слуга вынес прохладительные напитки, и оба джентльмена поблагодарили его. — Однако я хотел бы вас предупредить, что в Бомбее настали неспокойные времена, и молодому господину, вроде вас, не стоит выбирать себе дурные компании и выбираться тайком туда, где никогда не стоит показываться. — О чем же вы? — Мистер Аллертон поделился подробностями вашей неуспешной прогулки по окрестностям Бомбея. Также он упомянул, что вы оказались втянуты в конфликт, возникший между различными слоями индийского общества. Тяжело представить, как вам удалось выбраться оттуда без единой царапины. — Думаю, раз вам уже все известно, то отвечу, что это благодаря Кэтрин. — Позвольте спросить: вы подчинились ее воле? Филипп отмахнулся от этого неудобного вопроса. Элизабет Аллертон спрашивала то же самое. Вероятно, её довольно сильно волновал этот вопрос, поэтому она попросила священника узнать побольше. Однако Эвансу совсем не хотелось, чтобы в его личную жизнь вторгался преподобный Эшли. — Это неважно. Важно лишь то, что я в целости и сохранности и имею возможность беседовать с вами. — Вы, конечно же, правы, — замялся священник, осознавая, что затронул довольно важную тему. — Я лишь хотел сказать, что всегда есть люди, которые готовы воспользоваться вашим положением, вашими связями и вашими природными талантами себе в угоду. Милостивый Господь не всегда может предугадать, кто окажется рядом с вами. На этом позвольте откланяться. Преподобный Чарльз Эшли поспешно встал. — Что вы, я вовсе вас не выгоняю. Я благодарен, что вы нашли время навестить меня, и мне бы очень хотелось, чтобы вы остались тут подольше, — Филипп старался умаслить старика, как мог, однако тот не желал сдаваться. — Мне уже пора, потому что совсем скоро у меня вечерняя служба. Обязательно приходите в церковь на литургию. Быстро повернувшись спиной, священник вышел за калитку, оставив недопитым свой напиток. Филипп был в смятении: что могло напугать этого невинного старика? Неужто его ответ был достаточно груб в отношении такого уважаемого лица? Эванс несколько призадумался, пока вдруг не вспомнил, что дома осталось письмо от Блейка. Он, дождавшись ухода священника ради приличия, спустя время бросился в дом, и в шкатулке, которая стояла в самом дальнем углу шкафа, нашел скрученный лист бумаги. Филипп немедленно его развернул и стал вчитываться в буквы. Чем больше он читал, тем сильнее недоумевал: что же это было такое? Казалось, что речь шла о переговорах, но условия были исключительно британскими. Судя по всему, англичане рассчитывали именно на такой договор, где формально Индия никак бы не считалась независимым государством, а становилась подручной Великобритании в трудные для нее времена. В любой другой момент Филипп бы усмехнулся подобному плану, поскольку в нём всегда воспитывали гордость, уважение и чувство любви к Родине. Однако сейчас его глодала некоторая несправедливость и ощущение, будто обманули его лично. Конечно, ему, как ярому патриоту своей Родины, было неприятно осознавать, что Аллертоны решили обвести всех вокруг пальца с индийском вопросом. С другой стороны, Кэтрин бы стала жужжать над ухом, что от Англии только такое и ожидается, ведь достаточно вспомнить этапы ее колонизации и отношения с более великими державами. Ему тотчас захотелось разорвать это письмо и больше никогда в жизни не совать свой нос в дела колонии. Эванс не мог объяснить это внезапное чувство обиды, которое возникло при прочтении. Он понимал, что если не прекратит, то втянется в то, во что явно не должен.

* * *

Утром он снова встретился с Кэтрин на главной площади, как и обещал. Сегодня Милтон отказался его сопровождать и разрешил отправиться только со священником. Преподобного Эшли тут же утянула волна индийцев, а Филипп аккуратно пробрался через улочки к назначенному месту. Кэтрин была одета более закрыто. На её голове даже красовалась соломенная шляпка. Рыжая грива, точно медь, была заплетена в громадный пучок, а на плечи ниспадала шелковая накидка. — Вы вовремя, — сказала она тихо, пытаясь придать таинственности их встрече. — Я не понимаю, сколько ещё мы будем вот так видеться, — пожаловался Филипп. — Мне казалось, что Аллертоны остынут, но они лишь больше нам препятствуют. Кэтрин сложила руки на груди. — А ведь так и будет, я же предупреждала. Аллертоны никогда не захотят раскрыть общественности свой жалкий секрет. Вы ведь узнали, что было в письме? — То, о чем я мог в теории догадываться. Спланированный ими план переговоров, чтобы Раджа стал посланником Британии от Индии. Однако есть то, что не дает мне покоя: знает ли об этом сам князь? То, что его используют ради надуманного мира и фальшивой независимости? — Князь Раджа представляет волю нескольких княжеств. Как вы понимаете, я все ему рассказала. Да, можете считать, что я проныра, ирландская ищейка или пытливая журналистка. Но я уже это сделала и не испытываю угрызения совести. Теперь Раджа в курсе, кто такие Аллертоны на самом деле и ждет новых, действительно независимых переговоров. Филипп оперся о стену боком. — Аллертоны действует от лица Англии или это алчность изъела их душу? Впрочем, мы с вами от них сейчас не так уж сильно отличаемся. Кэтрин продолжила развивать мысль, не отвечая на реплики Филиппа. — Большего мне не удалось узнать, но я надеюсь, что мы сможем выспросить об этом мистера Блейка. Уверена, это не единственный козырь в его рукаве. Мимо внезапно пролетел велосипедист, расталкивая всех на своем пути. — Движение здесь просто безумное. Я бы отошел в более тихое место. Фостер взволнованно ответила: — Не стоит, боюсь, что Милтон в этот раз может начать вас искать. — Сегодня меня сопровождает священник, поэтому я нисколько не волнуюсь. — А, преподобный Эшли, — засмеялась она, и от этого смеха у Филиппа полегчало на душе. — Тогда точно не стоит беспокоиться. Он может стоять у одного прилавка часами, рассматривая все предложенные индийцами безделушки. — Что вы о нём думаете? — Он много о чём знает, но уж точно в этом не участвует. Скорее, позволяет событиям развиваться своим чередом. — Но при этом обо всем ведает, — недовольно протянул Филипп. — Конечно. Они все об этом знают. Мэрион, вероятно, единственная, кто далека от этих козней. Хотя ей и не нужно: бедняжка уже утопила себя в безответной любви. Эванс, выслушав Фостер, вдруг сказал: — Помните майора Бэкингема? Я совсем упустил это из виду, но помните, как в разговоре с нами он упоминал, что навещал одну даму недалеко от места нападения? Именно она и позвонила патрульным. Внезапно лицо Кэтрин, даже спрятанное за шляпой, игриво озарилось. — Действительно, он же и сам об этом нам говорил... Почему я не обратила внимание на возможных свидетелей? Ох, Филипп, нам во многом предстоят разобраться, потому что я нисколько не верю в то, что это проделки мусульманских индийцев. Филипп понимал, что время для встречи подходит к концу, но хотел ещё немного провести его с Фостер: не ради того, чтобы снова слушать о преступлениях Аллертонов; ему просто была приятна ее компания. — Они постоянно ставят нам палки в колеса, — заявила Кэтрин с укоризной. — Думают, что если оградят нас в общении, то у них получится контролировать каждый наш шаг? Английские упыри! Только и могут, что ограничивать, запрещать и уничтожать. — Успокойтесь. Давайте выстроим план встреч. Хотя бы раз в неделю или две нам нужно видеться здесь, чтобы обмениваться новостями. Раз им не нравится наша компания, будем делать это тайно, но не позволим ситуации обрасти слухами. Кэтрин наконец последовала примеру Филиппа и также оперлась о стену. — Я прекрасно это понимаю. Тогда я выясню, кем была эта загадочная женщина, а вы тем временем внимательно изучите требования британской стороны. Возможно, мы что-то упускаем, потому что Аллертоны далеко не единственные, кто участвует в этой схеме. — Но вы же понимаете, что не сможете идти против системы? — Мне и не нужно лишать их должностей. Я хочу огласки, а наша местная газета это с радостью сделает. Мне нужна сенсация, и я готова идти до последнего. Когда Кэтрин говорила нечто подобное с этой искрой в глазах и самодовольной ухмылкой, то Филипп понимал, что она действительно заряжена на результат. — Я действительно прошу вас быть осторожнее: вы не знаете, кто они такие, — предупредила она. — Поэтому о том же самом прошу и вас. Не ввязывайтесь туда, откуда сами знаете, не сможете вылезти. Кэтрин по-отечески хлопнула его по плечу и тут же скрылась в толпе: лишь некоторое время виднелась её шляпка, затем и она растворилась.

* * *

Вечер у Аллертонов. Бокалы с красным вином, алый тюль, развевающийся от ветра, музыка на граммофоне и танцующие пары. В центре зала Филипп видел лишь индийских танцовщиц, от которых местные завсегдатаи были как обычно в восторге. Филипп же скучал, и в такой момент он отчего-то вспоминал вечера у леди Бритни и как ему всегда хотелось там покрасоваться. Действительно, не было ни дня, чтобы он там чего-то не вытворил. Он с некоторой ностальгической грустью вспоминал время, когда он коротал вечера в её библиотеке и они вдвоем листали книги. В тех обстоятельствах он никогда не пытался очаровать леди Чэттауэй ради того, чтобы она обратила на него внимание. Всё как будто происходило само собой, и Филиппу нравилось это безмятежное чувство. На некоторое время он даже подумал, что из того мимолетного романа могло что-то получиться, если бы не... Йенс. От упоминания его имени свело мышцы на лице, и Эванс неосознанно сжал стакан. Он долгое время старался его не вспоминать и не возвращаться к нему мыслями. Филипп приложил все усилия, чтобы продолжить существовать, думая о чем-то ином, но сейчас это чувство вновь расцвело в его теле. Филиппу на мгновение стало любопытно, как поживал этот чертов дамский угодник? Всё-таки, его секрет Эванс никому не раскрыл, хотя мог оболгать и заявить, что видел нечто ужасное. Он не стал ничего делать, и этот сумасшедший вернулся в свою страну, где наверняка зажил лучшую жизнь. На секунду Филипп даже допустил мысль спросить про него у Кэтрин, но вовремя одумался. Нельзя, чтобы хоть кто-то узнал о его с ним связи. Зная, как близок Хоффман с Риббентропом, трудно было представить, на что способно это чудовище. Точно заметив его размышления, к нему подошла Мэрион, очаровательная латинянка. — Я увидела ваш разочарованный вид, поэтому хочу пригласить на танец. — Вот так смело? — Филипп приподнял брови. — Это всё ради одного человека, — засмущалась Локвуд. — Знаете, в каждой женщине живет это чувство – как бы сделать какую-нибудь подлость понравившемуся ей мужчине, чтобы завоевать его внимание. — Извините, я, наверное, откажусь от вашего предложения, — тут же пробормотал Филипп, зная, в какую опасность мог попасть. — Да ладно вам, ничего не случится. Мне лишь ненадолго нужна ваша компания. Вы меня очень выручите, я буду перед вами в неоплатном долгу. Обещаю, что обязательно помогу чем-нибудь взамен. Она была слишком настойчивой, поэтому Эванс согласился. Его подкупило её обещание впоследствии рассчитаться: Филипп надеялся, что сможет заручиться её поддержкой в ближайшем будущем. К тому же на такую крохотную просьбу он не мог ответить отказом, хотя и собирался изначально. Он мягко улыбнулся и взял её за руку. В этот раз играла новая песня, не более печальная, чем предыдущая: женщина томно пела о тяжелой разлуке. Филипп почти не смотрел на Мэрион и в это время искал глазами майора Бэкингема, на которого положила глаз эта миледи. Однако его пока что в поле зрения не наблюдалось: неудивительно, что Эванс мог его не заметить, ведь Бэкингем наверняка работал шпионом на Британию. Отчего-то её пальцы стали ощущаться чужими, словно это была не Локвуд. Все её шаги, постукивание туфель о кафель и даже амбре стали напоминать Филиппу о Йенсе. Каким же образом она вдруг воплотилась в него? Эванс от страха сглотнул: вероятно, дело было в огромном количестве выпитого вина. Они кружились все чаще, Филипп виртуозно поддерживал даму из высшего света, а внутри все существо клокотало от чувства странного дежавю. Йенс никогда с ним не танцевал. Более того, он никогда не видел его на подобных вечерах, кроме той самой злополучной ночи в доме леди Чэттауэй. У Филиппа совершенно помутился рассудок. Вскинув голову, он увидел перед собой Йенса. — Я думал, ты не умеешь танцевать. Оказывается, в тебе скрыто очень много талантов. Эвансу хотелось заголосить на весь зал, чтобы проклятый Хоффман проваливал отсюда. — По лицу ведь вижу, что не забыл. Мне даже приятно. Такую сволочь нельзя забыть! Ни за что в жизни! Филипп стиснул зубы, почувствовав запах сигарет. — Люблю, когда ты так себя ведешь. Потому что твой мстительный вид заставляет меня думать, будто я небезразличен тебе. Поганый немец, ещё хоть слово! Йенс был выше и статнее, казалось, иногда он сам брал верх и кружил Филиппа по зале. Временами перед ними появлялась Мэрион, ничего не подозревавшая, улыбающаяся куда-то в сторону, наверняка довольная собой. Эванс, напротив, видел в ней врага, но нисколько это не показывал, потому как всецело был занят монологом в голове. — Я до тебя доберусь. Ты пожалеешь, что родился на свет, — про себя повторял Эванс. — И что же ты сделаешь? Станешь угрожать расправой? Позовешь ирландцев на помощь? Может, припахаешь к этому Кэтрин? Услышав это имя на его устах, Филипп вышел из себя. — Я не врал, когда сказал, что ты пожалеешь о своем рождении. Время настанет, и я обязательно исполню задуманное. Песня закончилась, и на место Йенса вновь вернулась Мэрион. Она была крайне счастлива; ее щеки заалели от танца, руки были разгорячены. Затем послышались хлопки: оказалось, целый зал наблюдал за их сольным дебютом. — Господи, извините меня пожалуйста. Я вовсе не хотел привлекать их внимание, — Эванс, осознав, как крепко его руки держались за ткань её платья, мгновенно их разжал. — Ничего страшного: посмотрите, публика в восторге. Он бросил взгляд на окружающих их людей: аплодировали даже Аллертоны, держась друг возле друга. — Тот мужчина видел наш танец. Предполагаю, он взорвется от ревности и сделает первый шаг. — Почему бы вам самой не подойти к нему? Такое дерзкое решение нисколько не устроило Мэрион. — Что вы, я ведь не какая-то распутница, я уважаемая леди из рода Локвудов и не вправе перекладывать ответственность с мужчины на себя. Зная Фостер, она бы никогда так не сказала. Дело было не столько в положении, сколько в ее крайне радикальных взглядах. К своему удивлению, с Кэтрин было гораздо интереснее спорить, чем Филипп мог сперва подумать. — Надеюсь, что он примет этот танец как шаг к действию. Люди вновь стали танцевать, потягивать алкоголь, и до них с Мэрион уже никому не было дела. — Я надеюсь на это. Всё-таки, он очень уважаемый человек в светском обществе. Возможно, мы сегодня с ним снова свидимся. — И вас это устроит? — Филипп несколько усмехнулся её крохотным запросам. — Вполне, — ответила она невинно. — Есть распутницы, которые прыгают в постель к мужчинам, лишь глянув на них. Я такое презираю и нахожу данное поведение бессовестным. Ежели ум у девицы занят похотью, это плохо говорит как о роде, так и о воспитании. Более того, это значит, что она отвернулась от Бога. Таких не стоит жалеть, ведь они всегда потом состариваются в одиночестве. — Не могу не согласиться. Но вы довольно жестоки к ним. Разве не каждый сам выбирает свой путь? — Может, и так, но мне никогда их не понять. Я была воспитана самыми лучшими гувернантками в Лондоне. Я получила такие знания, которые и не снились этим простушкам. Филипп снова предложил выпить. Мэрион согласилась, и они ещё несколько часов вели беседы на самые различные темы. Эванс не чувствовал к ней особой симпатии и поддерживал разговор из простой вежливости. Локвуд же довольно много рассказывала про свою жизнь, образование и кичилась достижениями, которые сама никогда бы не получила. Иногда Филипп ловил себя на мысли, что засыпает, поэтому в скором времени захотел уйти и предупредил об этом Мэрион. Она лишь кивнула головой и продолжила сидеть в кресле, ища взглядом майора Бэкингема. Филипп тем временем уже успел собраться и выйти на свежий воздух. Даже ночью здесь было душно. Среди этой листвы он чувствовал себя пещерным человеком. Пробирался он долго, так как ноги не слушались, но он дошел до дома без повреждений и обрадовался этому. Внезапно вспомнив о Йенсе, Филипп пнул появившийся из ниоткуда столб. Ему хотелось выпустить пар. Он понимал, что диалог с Хоффманом был лишь плодом его помутненного воображения, но этот образ был столь ярок и правдоподобен, что Эванс без устали злился на виновника своих несчастий. Обращенными к нему словами Филипп в очередной раз напомнил себе, что ничего не забывал и по-прежнему желал отомстить. Если нельзя было это сделать силой, то он обязательно попытается найти иной путь через общественный резонанс. Журналюги любят такие дела и нисколько не откажутся услышать сенсационный материал лично из уст барона Эванса. Предвкушая будущий триумф, Филипп растянул губы в улыбке. Ему нравилось думать о подобном, хотя он обычно и гнал прочь мысли о Хоффмане. Препятствия были преодолены, а перед ним раскинулась большая кровать. Филипп уснул, едва коснувшись подушки.

* * *

Утром в его беседке сидела не Кэтрин и даже не Элизабет Аллертон, а Мэрион Локвуд. Филипп урывками помнил, как они танцевали и как позже он самостоятельно добирался домой. Помнил печальный тенор, их медленный танец и море вина. Эванс понадеялся, что хоть в этот раз он не совершил какую-нибудь глупость. — Доброе утро, мисс Локвуд. — И вам не хворать, мистер Эванс, — Мэрион пребывала в крайне оптимистичном расположении духа. Филипп тотчас перешел к делу. — Что-то произошло? — Я просто захотела поделиться новостями. Как и предполагалось, загадочный возлюбленный сам сделал первый шаг, как я и хотела, — она широко улыбнулась. — Но, возвращаясь к теме... Меня послали сюда Аллертоны, чтобы передать вам вот что: мистер Блейк куда-то запропастился. — Что значит «запропастился»? — недоуменно поинтересовался Филипп, облокотившись о стол. — В последний раз его видели позавчера, поэтому, когда преподобный Чарльз Эшли решил его навестить, то не придал его отсутствию особого значения. Однако это стало беспокоить священника, поэтому вскоре он рассказал об исчезновении Аллертонам. Ну а я пришла к вам, чтобы донести информацию и попросить помочь в поисках. — Непременно! Куда же нам отправляться? — Боюсь, что придется исследовать весь Бомбей, — насупилась Локвуд. — Учитывая, что мы практически ничего не знаем о мире за пределами нашей колонии, кроме, конечно же, четы Аллертонов, они сами предложили взять в качестве поддержки Кэтрин Фостер. С каждым сказанным словом изумление Филиппа становилось все сильнее. — Неужто сэр Аллертон действительно мог такое сказать? — Эванс даже издал истеричный и крайне глупый хохот, сразу же прикрыв рот рукой. — Передаю слово в слово. Поэтому давайте отправимся к ней вдвоем и предложим участие в поисках. — Обязательно. Позвольте лишь собраться. Филипп, забежав в спальню, быстро глянул на себя в зеркало, причесал заметно отросшие волосы, оделся максимально легко, чего никогда бы не смог сделать в старой доброй Англии, и отправился с Мэрион к Кэтрин впервые за все время, что он здесь находился.