для этого нужны двое

      На мгновение нависает тишина, после чего Азирафель спешит отойти в сторону, пытаясь не замурчать от очевидного удовольствия.       — Пожалуйста, заходи.       Он ни за что на свете не мог бы себе представить, что снова будет стоять напротив омеги, который являлся ему во снах вот уже несколько недель. Азирафель может с уверенностью сказать, что сцена в пабе, когда Кроули полуголый сидел у него на коленях, глубоко врезалась в память. Он тратил часы драгоценного сна, потея в кровати со стояком в штанах, представляя, как он водит руками по стройной спине, сминает эти округлые ягодицы и шикарные бедра.       Но сейчас он не здесь и не там.       Кроули присвистывает и неспешно заходит с уверенностью человека, который знает, что на него приятно смотреть. Он слегка развязно покачивает бедрами, но это достаточно заметно, чтобы напомнить Азирафелю, каково это — чувствовать изгиб этих узких бедер в руках.       — Подумать только! — Кроули смеется. — Я и представить себе не мог, что ты мой новый сосед! Если честно, я ожидал, что на место Миссис Янг и ее суетливого омеги въедет кто-то вроде них. Идеальная семейка 2.0.       Азирафель улыбается и мягко прикрывает дверь, запрещая себе любоваться им дальше.       — О нет, боюсь, это всего лишь я.       — Как по мне, так намного лучше, — Кроули расплывается в улыбке; он пахнет горячей сладостью с перчинкой дыма.       А этот голос...       Слабое, как шепот, но вполне различимое тихое вибрирующее мурчание, обволакивающее слова Кроули, ясно, как день. Это на секунду сбивает его с толку: дело в том, что омеги никогда не мурчат впустую и не позволяют таким чудесным мягким звукам вылетать так легко, когда они только что познакомились с кем-то, — разве что показать свою заинтересованность.       Азирафель загоняется и хватается за соломинку надежды, словно от этого зависит его жизнь. Он по крайней мере на двадцать лет старше Кроули, если не больше, и благодаря своему внешнему виду тот очевидно может заполучить любого, кто ему приглянется: омеги, альфы или беты. Просто нелепо надеяться на то, что он выберет Азирафеля для каких-либо длительных отношений, но мысль о том, что это возможно, взрывается в нем всплеском откупоренного шампанского, сносит всё на своем пути, вспенивается и поднимается выше, выше, перекрывает горло пузырьками воздуха.       — Я… Очень приятно снова тебя видеть, — говорит он на одном дыхании, но не спотыкается. Он заправляет все наглые нотки заинтересованности и делает вдох, чтобы сконцентрироваться на собственном запахе и оставить его в оттенках успокаивающей мяты, не давая превратиться в густую влажную траву. Что касается флирта, Азирафель осознает, что потерял форму, но надеется, что Кроули поймет, что ему не некомфортно и что он принимает его заинтересованность.       В его груди беспорядочный гулкий стук.       — Ах, да. Сюрприз. Но охуительно классный и для меня, — Кроули неторопливо идет и садится на барный стул за кухонной стойкой. Он осматривает место, не переставая ухмыляться. — Долго уже здесь?       — Нет, буквально пару дней, — Азирафель суетливо направляется за остров, чтобы вернуться в свою стихию. — Я пробую всё новое, в том числе места. Новые начала и всё такое, понимаешь?       — Мне кажется, это замечательная идея, — Кроули подпирает подбородок сложенной рукой и оглядывает Азирафеля с туманным ожиданием. Его длинные пальцы обводят пухлую нижнюю губу в очень отвлекающей манере. — Значит, никаких… друзей в этой части города, я полагаю?       — Нет, не то чтобы. Да и где-либо еще. — Глаза, которые приковали его к месту, гипнотически блестят, и Азирафель упорно ищет слова, чтобы продолжить. — Хочешь стакан воды?       Просто идеально, как по маслу. По истине великолепное начало. Азирафель чувствует, как краснеет от щек до груди.       Но его предложение вызывает у Кроули смех — к счастью, совсем беззлобный:       — Да, хорошая идея.       Азирафель поворачивается, чтобы негнущимися пальцами взять кувшин с водой, стоящий рядом с холодильником, и слышит:       — Это причуда пожарных? Предлагать воду всем в ближайшем окружении?       В животе Азирафеля тревожно сосет под ложечкой. От этого будоражащего чувства по всей коже распространяются иголки — потому что Кроули помнит его имя, помнит вечеринку, помнит о его старой работе. Легко вообразить, что сцена с атласным телом, гнущимся на коленях Азирафеля, — таким горячим и приятно-тяжелым, тоже заняла особое место в воспоминаниях Кроули. Что он позволил себе заполнить щели свободного времени деталями об Азирафеле.       Он чувствует, как уголок рта приподнимается, когда ставит стакан перед Кроули.       — Возможно.       Дни его новой жизни можно пересчитать по пальцам, а его уже захлестнуло великолепным освежающим опытом быть избранным и желанным омегой, которого он сам бы выбрал в качестве пары, будь мир не настолько жестоким. Это радостно и жутко, потому что они у Азирафеля дома, и он уже чувствует, как скрипят кости, пытаясь согнуться и рвануть, чтобы не дать Кроули уйти. Его переполняет собственничество и голод и желание защитить того, кому скорее всего не нужна защита и забота.       Очень трудно бороться с инстинктами.       Почему Кроули? Почему сейчас? Азирафель не имеет понятия и верит, что физиология объясняет лишь половину вопросов — запахами или тональностью голоса. Потому что они из плоти, и крови, и синапсов, и сотен тысяч инстинктов, но помимо этого — они люди, которых притягивает друг к другу, как огонь к кислороду. Словно они разгораются ярче с каждым порывом ветра — с каждой улыбкой и дуновением аромата.       Азирафель не знает, почему это происходит, но всё равно готов окунуться с головой.       Находиться с Кроули в собственной квартире ощущается, как какой-то секрет, хотя это вовсе не так — словно слабое пламя, окруженное двумя ладонями.       Боже, он совсем превращается в Остин.       — Ух ты, у тебя много книг, — говорит Кроули, завороженно смотря на заставленные книжные полки, переполненные коробки с россыпью страниц и обложек, на корешки «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» и «Поворот винта». Затем он выгибает шею в сторону слева от Азирафеля, где подвесные крючки украшает тефлон. Только эти два места были по-настоящему приведены в порядок.       — И… чересчур много сковородок? Интересное комбо. — Его глаза неописуемо расширяются, и улыбка становится глуповатой.       — Мне нравится и то, и другое в равной степени, — объясняет Азирафель. — В смысле, чтение и готовка.       Кроули хмыкает.       — Значит, погружаешься с головой, когда тебе что-то нравится?       «Да», — хочет ответить он. Глубоко, как океан, и крепко, как шторм.       Его полностью разоблачили, хотя признавая это, он чувствует себя свободным, а не проклятым. Может быть, он сможет показать Кроули, как сильно увлекается чем-то, когда подвернется подходящий момент. Когда его губы прижмутся к этой длинной шее, а руки поймают извилистую талию, очертания которой он помнит до сих пор.       — Можно и так сказать.       Кроули обводит указательным пальцем грань стакана. Когда он начинает говорить, его слова не окутывает откровенное жалобное урчание, как секунду назад, вместо этого они звучат более взвешенно, осознанно:       — Гм, готовка — это здорово. Не многие альфы по-настоящему умеют готовить. Большинство так сильно налегают на доставку, что начинаешь задумываться, варили ли они хоть раз в жизни яйцо.       — Тогда возможно мне стоит доказать это, — отвечает Азирафель, с уверенностью несясь на полной скорости, и добавляет к предложению улыбку. Он едва ли может поверить, что озвучивает свои искренние желания, что осмеливается раскрыть ладонь и показать, что спрятано между пальцев.       Кроули ухмыляется, как чертенок, которым, как выяснил Азирафель, он является.       — О, от этого я не откажусь.       Стук в дверь в ритме «Собачьего вальса» разрушает момент, и Азирафелю приходится в буквальном смысле закусить губу, чтобы не зарычать. Он сжимает руки в кулаки и знает, что кожа на ладонях становится белой.       — Кто там? — кричит он.       — Это Шедвелл. Господин Кроули тут?       Чертов хозяин квартиры.       — А, да, конечно, — отвечает Азирафель, игнорируя сильнейший порыв забаррикадироваться в собственной квартире.       — Так и знал, — Кроули, в отличие от него, рычит. — Впервые за пять лет не приходится ждать его целую вечность. — Он соскакивает с табуретки, неловко повернувшись. — Еще увидимся, Азирафель?       — Конечно, я буду здесь, — по-идиотски отвечает он. Замечательно. Ничего дельного в последние секунды уже не добавить.       Кроули останавливается у двери и разворачивается к нему, закусывая неровными зубами нижнюю губу.       — Помни, я буду ждать приглашения на ужин. Или ланч. Мне непринципиально, если только позовешь.       Он оглядывается и берет блокнот и ручку, которые Азирафель оставил на небольшом столике у входной двери; что-то черкает на бумаге и кладет блокнот обратно.       — Оставил свой номер, чтобы ты знал, как меня найти. Чао.       Он уходит, утонченно мурча и оставляя после себя облако патоки, которое разносится по квартире. Что касается заинтересованности, Азирафель считает, что Кроули вел себя вполне однозначно, не заставляя сомневаться в своих намерениях.       И сердце Азирафеля бьется чуточку громче от удовольствия и понимания, что впервые за многие годы он знает, что находится на своем месте.       

***

      Привет, Кроули. Это твой сосед, Азирафель.       Привет, пожарный. Наконец-то ты добавил мой номер.       Прошу прощения, что так поздно. Сможешь ли ты прийти на ужин в пятницу? Я знаю, что приглашаю в последний момент, но мне хотелось исполнить обещание.       Конечно! В 7 нормально? И это не в последний момент. И совсем не поздно. Ты мог бы пригласить меня когда угодно 😌       Это очень любезно с твоей стороны. Семь отлично подходит. Спасибо большое, Кроули. До пятницы.       💋 💃       

***

      Следующие два дня Азирафель прилагает немалые усилия, чтобы не перечитывать их разговор каждые три минуты. Это невозможно. Ему стыдно каждый раз, когда он пролистывает сообщения и видит, как стеклянный экран телефона становится липким от пота.       Боже, он пишет так сухо. Это очень характерно для него, тут ничего не скажешь. И надо полагать, Кроули тоже успел это заметить за несколько минут их знакомства.       Это хорошо — Азирафель не притворяется, чтобы обманом понравиться Кроули. Потому что если Кроули в конце концов выберет его, то это должно быть несмотря на все углы и неровности его характера, а так у него есть время развернуться и уйти, если захочет.       Боже. Может быть, Азирафель совершает ужасную ошибку, так уверенно двигаясь вперед, торопясь с ужином, хотя они едва ли успели поговорить друг с другом.       Он не видит в словах Кроули ничего, кроме того же беспечного заинтересованного отношения, что само по себе бесценно.       Азирафель надеется, что не обожжется из-за своего выбора.       

***

      Итак, спустя два дня он готовит.       Он решает самостоятельно приготовить оссобуко, с утра раскорячившись на кухне, нарезая и подготавливая ингредиенты. В перерывах на организацию шкафов с горой продуктов из Sainsbury’s можно и улыбнуться.       Возможно, это станет началом.       Сказать, что ему нравится еда, будет большим упущением. Дело в текстуре и вкусе и труде… Дело в заботе. Азирафель расцветает, когда шипят кастрюли, а на дне сковородки шкворчит, темнеет и хорошеет на огне мясо. Еще лучше, когда он разделяет трапезу с кем-то, когда он может добавить щепотку каждой специи и красиво всё выложить на тарелку, чтобы было видно, что это сделано с душой, что это не только вкусно, но и питательно.       Особенно, когда он готовит для потенциального партнера.       Он заканчивает за полчаса до семи, когда лиловый закат окрашивает окна целой палитрой оттенков.       Азирафель ополаскивается в душе и надевает свободные бежевые брюки и бирюзовую рубашку. В физическом плане ему особо нечего предложить, что может хоть как-то сравниться с великолепием Кроули, но он старается. Он зачесывает копну кудрей назад и тренируется улыбаться так, чтобы не дрожали губы, пока он ждет стука в дверь. Пытается успокоить сердцебиение.       Выдох опаляет горло, когда он наконец смотрит на себя в зеркало.       Он полагает, у него приятная внешность. В лице скромная мягкость, которая, как считает Азирафель, если всматриваться слишком пристально, иногда начинает трескаться. Он никого не хотел обманывать, но когда он вспоминает аромат патоки, который целый день не выветривался из квартиры, когда он думает о белоснежной шее Кроули и о том, как ее украсят засосы вдоль жилки и до нежной железы внизу, он чувствует медленный прилив взращенных инстинктов альфы.       Они кричат: «Мой, мой, мой». У Азирафеля ноют десны, он рычит про себя и глубоко вздыхает. Повторяет это четыре раза до кучи, сжимая край раковины до белых костяшек.       Медленно. Он должен сделать это так, чтобы они наслаждались каждой секундой.       Он не упустит этот шанс.       

***

      — Оссобуко, — Кроули улыбается с противоположного конца стола, слегка искривляя губы так, что у Азирафеля что-то переворачивается в желудке. — Это прям готовка-готовка. Ты всё сам сделал с нуля?       — Д-да, — говорит Азирафель, надеясь, что не выдаст поглощающее его нетерпение.       Когда Азирафель открыл дверь, он не знал, чего ему ожидать. Разумеется, восхитительные резкие черты Кроули. Звон его голоса и пощечину запаха. Вместе они представляют смесь, которая определенно будет подталкивать Азирафеля к отчаянию весь вечер. И он мысленно готовился к этому в течение всего дня.       Но он не ожидал вырезы на одежде, которую Кроули надел к ужину, и чрезмерную площадь кожи, которую она не покрывала.       На Кроули своего рода незавершенная кофта, облегающая торс. Она слишком короткая, чтобы прикрыть его плоский живот, и слишком эшеровская, чтобы быть симметричной. Вырез горловины обводит плечо Кроули и оголяет его изгиб, целиком обнажая колонну шеи. Блузка выглядит поношенной, учитывая хлипкую структуру, и Азирафель сжимает зубы, потому что знает, что нельзя возбуждаться от вида жилистой шеи красивой омеги — он не животное.              Но Кроули надел еще и юбку — черную и, судя по всему, кожаную. Она задирается и сминается при каждом шаге Кроули, когда он заходит в квартиру. Проблема кожи в том, что это материал не для прикрытия. Это ткань, одежда, но она не мешает Азирафелю наслаждаться твердым изгибом его крепкой задницы, как если бы он был голый: как оттягивается кожа на юбке, привлекая внимание к длинной линии бедер, которые Азирафель помнит широко расставленными на его коленях.       Это пошло. Обезоруживающе. И ему невыносимо тяжело с этим справляться — такого он не испытывал уже много лет.       Его бешено стучащее сердце подскочило к небу, пока Кроули наконец не сел напротив него.       — Не буду врать, я больше ожидал еду навынос, замаскированную под домашнюю, если не наггетсы с картошкой фри, — говорит Кроули, аккуратно отрезая кусок мяса. Он почти закончил со своей тарелкой, и довольный рык грозит вырваться из груди Азирафеля.       Он специально не делал ничего с атмосферой, чтобы у Кроули не сложилось впечатление, что он что-то от него ждет. Квартира прибрана, но весь свет полностью горит, и единственная музыка — это приглушенный гул машин и голоса людей на улице. Есть вино, но только потому, что пить что-то еще кажется кощунством.       Это просто ужин двух людей, которые знакомятся друг с другом, а не свидание состоявшейся пары.       Азирафель потянулся к бокалу, чтобы сделать глоток вина, пытаясь отмахнуться от такого рода мыслей.       — Ох, я не стал бы вести себя так низко и обманывать кого-либо.       — Я знаю, — Кроули жует. Сглатывает. А затем снова улыбается и говорит: — К тому же, я весь день чувствовал запах, когда ты тут всё готовил и резал. И не только мяса.       Брови Азирафеля ползут вверх. — Да?       Кроули смеется.       — Да, в какой-то момент был сильный запах жженой кожи.       Боже, Азирафель, вероятно, вонял на весь коридор. И насколько у них тонкие стены? Понимает ли Кроули, что на самом деле значит так сильно переживать, когда хочется предложить что-то стоящее? Что-то хорошее, сделанное своими руками для кого-то, кто мог бы это оценить.       Решит ли он, что это достойно, чтобы остаться на несколько часов и позволить ему двигаться в своем темпе?       — Ох, прости, пожалуйста, — говорит Азирафель, зная, что его румянец распространяется и заползает под рубашку.       — Не стоит, — тут же отвечает Кроули. — Это… — Его голос, кажется, обрывается на последнем куске, поэтому он запивает, а затем уже добавляет: — Это приятный запах. Особенно в сочетании с базовыми нотками влажной почвы. Очень заземляет. Было приятно концентрироваться на этом в выходной. Поверь мне, чувствовать исключительно свой запах жженого сахара весь день надоедает.       Обсуждать, как пахнут омеги и альфы, не принято. Особенно между едва знакомыми людьми. Почти все посчитают это невежливым или неуместным, но Азирафель не может заботиться о приличиях, когда Кроули говорит о нем в таком свете.       Настойчивый запах дыма становится головокружительно сладким, и Азирафель видит, как нос Кроули розовеет до переносицы.       Азирафель хочет вдохнуть запах из первоисточника — это будоражащее, пенящееся, жертвенное желание начинает всплывать наружу, но он берет себя в руки и спрашивает:       — А, выходной! Значит, у тебя регулярный график работы?       Кроули фыркает, жуя последний кусок оссобуко.       — Может быть в это трудно поверить, но я довольно популярен в своей сфере. Достаточно, чтобы работать в полную смену.       Азирафель без труда представляет, насколько может быть популярен Кроули, несмотря на совершенно не прошенный всплеск накопившейся ревности, которая сверкает в тот же момент.       — Ох, нет, в это вовсе не трудно поверить. Ты весьма… очарователен.       — Спасибо. Очаровательным меня определенно раньше не называли, — добавляет Кроули с ухмылкой.       Квартира пропитана запахами специй и солоноватым привкусом мяса, но невозможно игнорировать то, как собственный запах Азирафеля вплетается в сладкий подкопченный аромат Кроули. Ему кажется, что они гармонично сочетаются, и его новая квартира ощущается, как дом, больше старого места.       Азирафель осторожно отрезает последний кусок мяса, оставляя твердую кость в середине.       — Как ты решил заниматься тем, что ты делаешь?       — В смысле стриптизом? — Кроули заканчивает со своей тарелкой и балансирует бокал вина между двух пальцев, подперев подбородок рукой.       Он выглядит расслабленно и комфортно и смотрит на Азирафеля изумительно яркими глазами, и тот думает, что было бы хорошо не делиться этим ни с кем: если бы Кроули позволил, если бы Азирафель мог сохранить этот момент не из своих грез. Он делает вид, что у него не возникает горячего всплеска желания, когда он думает об этом, когда он это представляет.       — Да, — отвечает Азирафель и чувствует, что изнемогает от жары в комнате.       — А как ты решил, что хочешь быть пожарным?       Было бы легко уйти от ответа или сказать что-то бессмысленное, но это новые начала, и Азирафель хочет прекратить саботировать себя и полагаться на свои инстинкты.       — Наверное, я… Я всегда хотел помогать людям. Заботиться о них, — говорит он неуверенным шепотом.       — И чтобы тебя благодарили в ответ, я полагаю, — добавляет Кроули, кивая головой.       — А, что ж, — Азирафель усмехается и кладет вилку на тарелку, аккуратно промокнув рот салфеткой. — Было приятно, когда это случалось, но я не поэтому… не поэтому этим занимался.       Он никогда толком не говорил о своей работе пожарным и причинах такого выбора, почему он продолжал возвращаться несмотря на грубых коллег и недостаточное финансирование. Потому что в глубине души Азирафель не хочет признавать, что действовал не совсем самоотверженно, а для исполнения своих нужд.       — Я бы благодарил тебя до последнего слога, — говорит Кроули, его слова смягчаются в мурчании, слегка поддразнивая.       Азирафель оборачивает пальцы вокруг ножки бокала и не обращает внимания на бешеный стук сердца.       — Ты тот еще чертенок, не так ли?       Кроули смеется, запрокидывая голову. Его шея — длинная арка натянутой кожи, и у Азирафеля сводит челюсть.       — Ох, милый, ты и представить себе не можешь.       Вдалеке шум — живые звуки улицы, просачивающиеся сквозь щели в окнах, — становится громче, но Азирафель даже не уверен, что осознает материальность своего тела или чего-либо еще, за исключением выступающего клыка в улыбке Кроули и того, как на пучок его рыжих волос падают полосы света.       Азирафель ловит на себе взгляд желтого золота.       — Итак? — спрашивает он, смачивая губы вином.       Кроули наклоняется всего на сантиметр ближе, его асимметричный топ опускается ниже, и Азирафель видит небольшой участок с россыпью редких рыжих волос.       — Да?       Боже, Кроули должен полностью отдавать себе отчет, насколько он сногсшибательный. Что он делает с чувствами Азирафеля, оставляя все двери открытыми. Его сердце подскакивает к горлу, а мышцы борются с мозгом, который твердит им оставаться в таком состоянии, оставаться расслабленными, не тянуться и не трогать изгиб крепких бедер Кроули и гибкое наслаждение в виде его талии.       — Как ты решил, что стриптиз — это то, чем ты хочешь заниматься? — спрашивает Азирафель, сжимая пальцы свободной руки до пульсирующей боли.       Нижняя губа Кроули исчезает между сжатых зубов.       — Хочешь честный ответ?       — Всегда, — выдыхает Азирафель совершенно безответственно.       Стрелки часов движутся вперед. Проходит одна секунда, вторая, пока Кроули наконец не делает медленный выдох и не складывает губы в улыбку, в которой нет и намека на веселье.       — Внимание, — говорит он, почти выдавливая из себя. — Все взгляды обращены на меня. Они не могут не видеть меня, не следить за моими движениями.       Он выглядит почти дико, когда говорит это — его лицо преображается в резкой великолепной честности. Его глаза блестят, а темно-винные покрасневшие губы поджаты, и Азирафелю хочется укусить его.       Желание настолько сильное, что он упирается пятками в пол, прежде чем сконцентрироваться на Кроули со своего места.       Внимание. Для омеги, который не позволяет никому приближаться во время работы. Без имени и примет. Может быть, он тоже так утоляет свои инстинкты.       Азирафель думает, что возможно они не такие уж и разные.       — Но они видят только часть тебя, — осмеливается сказать Азирафель. Потому что это кажется важной частью.       — Если честно, мне так больше нравится, — говорит Кроули, разваливаясь на спинке стула. — Так было всегда. Я знаю, что думают альфы, когда смотрят на меня.       В его словах слышится обвинение… но, судя по всему, оно не направлено на Азирафеля. И он не станет защищать перед Кроули всех представителей своего второго пола, которые не заслуживают права находиться в приличном обществе. Как альфа, он знает, что многие живут в соответствии со стереотипами, укрепляя рамки, в которые людей загоняют, как в ловушки.       — И что они думают? — спрашивает он вместо этого.       — Что я легкая цель, — Кроули пожимает плечами. — Что мной можно воспользоваться и бросить. Я не говорю, что все одинаковые, — добавляет он, — но по опыту обычно так.       — Тебе не нужно оправдывать свой опыт, дорогой, — говорит Азирафель, не беспокоясь о словах, лишь желая успокоить Кроули, унять его сладко-подгорающую злость. — Мне очень жаль.       — Пустяки, — Кроули снова фыркает, проворачивая тонкое запястье. Он делает глоток вина, и подгоревший сахар вновь возвращается к жгучему дыму. — Вот я и решил это монетизировать.       — Это очень практичный подход, — заключает Азирафель.       — Это бизнес, — говорит Кроули и почти пренебрежительно взмахивает рукой. — И я с самого начала научился разделять работу и личную жизнь. Никогда их не смешиваю.       Азирафель знает, что в словах Кроули есть подтекст, но ради всего святого не может понять, к чему он. Предупреждение, чтобы он отстал? Он переживает, что мог неправильно истолковать заинтересованность Кроули, как многие альфы до него, решившие, что они достойны его внимания только потому, что омега решил показать чуть больше тела в их присутствии.       Может быть, Кроули пришел на ужин только с дружескими намерениями, хотя Азирафель был уверен, что в его запахе, манерах и движениях рта и глаз считывалась заинтересованность.       Черт, он совершенно сбит с толку и не понимает, что делать.       — И ты в этом очень хорош, — говорит он, не испытывая судьбу, и благодарит удачу за то, что его голос не надламывается в конце предложения.       Кроули хмыкает и подается вперед, скрестив руки на столе.       — Тебе ведь понравилось тогда?       Он говорит это почти оценивающе, в голос закрадывается легкая хрипотца, и это сильно отличается от того раза на улице, когда он задал этот же вопрос намного беспечнее.       Это можно было бы даже списать на флирт, если бы глаза Кроули не были такими темными, а зрачки не расширились бы до полных блюдец чернил. Азирафель чувствует электрический ток, дугой бегущий от затылка, проникающий в нервы под скромной одеждой, словно он был жертвой, а не охотником.       Он чувствует, словно идет по зыбучим пескам, его раззадоривают до предела.       — Не напрашивайся на комплименты, хвастун, — говорит он, но у него не получается зарычать. «Веди себя прилично, омега», — мысленно добавляет он с трудом выдавив рык, потому что его пальцы застывают, бедра напрягаются, под слоем хлопка набухает член. — Ты и так знаешь, что да.       — Я припрятал кое-какие движения, — говорит Кроули без капли раскаяния, поднимаясь со стула и возвышаясь над Азирафелем, пальцем ведя по краю дубового стола.       Очертания намерений Кроули ясны, Азирафель видит их мерцание в выставленном бедре, чувствует это в его сладко-пьянящем аромате. В том, как Кроули улыбается, так что его губы превращаются в ослепительную манящую линию, которую Азирафель жаждет растерзать.       Изумительно и страшно понимать, что он хочет этого, хотя Азирафель знает, что ему стоит обозначить границы, затормозить их у края, чтобы сказать Кроули, что это не должно быть что-то легко рассеивающееся под утро. Он упирается ногами в шероховатую землю на обрыве мгновения, и гравий сыпется в бездну.       Он знает, что упадет.       Для Кроули это просто секс? Может быть, он здесь только чтобы утолить желание — Азирафель точно не знает, и он тяжело дышит, пульс стучит под кожей рук и бедер.       Но…              — Вот как? — спрашивает он, ослабленный близостью Кроули.       Тот просачивается между столом и Азирафелем, словно жидкость, и отодвигает стол назад изгибом своей очаровательной задницы. Мебель скрипит по полу, пока Кроули не освобождает себе достаточно места, чтобы свободно двигаться.       — Хочешь, я покажу? Бесплатно.       Он закусывает губу, расплываясь в улыбке; розовый и белый цвета будоражат чувства Азирафеля. Он должен сказать нет и отступить, иначе это плохо кончится.       — Да, — слышит свой голос Азирафель. — Я бы очень сильно хотел этого.       Кроули растягивается на его коленях, непринужденно разводя ноги и обнимая Азирафеля за шею, улыбаясь солнечно и слегка дерзко. Их словно отбрасывает назад в ту ночь в пабе, где они встретились на глазах пятидесяти незнакомцев, и Азирафель понимает, что ему трудно вдохнуть и остановить стучащую кровь, приливающую к щекам и скапливающуюся между ног.       Потому что это ни разу не похоже на ту ночь. Вокруг — никого, их запахи переплетаются, Кроули улыбается ему, зная его имя, зная, кто он такой — никаких миражей.       Азирафель не может обуздать свои чувства, но его руки скользят по талии, которой ему так не хватало. Она гладкая, горячая на ощупь и извивается в его руках.       — Ах.       — Да, ты знаешь, что дальше, так ведь? — Кроули улыбается во все зубы.       Его теплые бедра снова расставлены по обе стороны от Азирафеля, кожаная юбка мнется и задирается, пока не становится видно почти всё. Азирафель думает, что потеряет сознание; он так возбужден, что член топорщится в брюках и выделяет смазку, болезненно сдавленный тканью. Они так близко, что он чувствует давление собственной эрекции на влажную промежность Кроули через, по ощущениям Азирафеля, кружевные трусики. Боже, без этого барьера он бы уже входил в него, дразня мягкую раскрасневшуюся плоть его вульвы головкой члена. Азирафелю приходится закусить губу, чтобы не натворить никаких глупостей.       Перед ним, под его аккуратными ногтями разрушительная телесность. Очертания смуглого соска под вырезом черной укороченной кофты, голый покатый изгиб шеи, покрытый веснушками, и великолепные длинные ноги, обрамляющие его.       Он хочет схватить Кроули за его тонкие, как хрусталь, бедра и бросить на кровать, обхватить пальцами эти мягкие ляжки и развести их шире, трахать его так глубоко, чтобы ничего не вылилось после сцепки. Азирафель хочет надолго оставить его в своей постели, оставлять розовые влажные засосы на его шее, на сосках — чтобы никто больше не смотрел на него, чтобы можно было кормить его чем захочет, делать для него всё, позволить Кроули управлять ритмом его сердца, как ему заблагорассудится.       Но Азирафель выше этого, он выше себя, он никогда не возьмет никого без их желания.       И кроме того… спешка — не то, к чему он должен стремиться. Он должен ждать, дать себе время.       — Кроули, — выдает он надломленно. Он чувствует, как нависающие надо лбом кудри липнут от пота, а над губой выступают капли испарины.       — Часть удовольствия в том, чтобы не думать, Азирафель, просто наслаждайся, — отвечает Кроули. Но затем он на мгновение останавливается, мягко хлопает ресницами, а затем говорит: — Всё хорошо?       Боже, Азирафель так слаб.       — Идеально.       Улыбка, которой Кроули отвечает ему, может оттенить полуденное солнце в погожий летний день.       Азирафель завывает, когда Кроули покачивает бедрами и трется о давящую и донельзя очевидную эрекцию. Ляжки напрягаются и расслабляются, колени упираются в бедра, словно подначивают и раззадоривают Азирафеля. Боже, его щеки алеют.       Кроули, кажется, не возражает против любого движения, фокусируя взгляд на Азирафеле и сжимая ляжки в никому не слышный такт. Он вскидывает бедра и ведет пальцем по загривку Азирафеля, чтобы склонить его голову ближе.       — Будет лучше, если ты присоединишься, — говорит Кроули, наклоняясь, чтобы нежно-нежно выдохнуть теплые слова на ухо Азирафелю. — Всегда лучше, когда аудитория принимает участие.       Да, может быть, во время семинаров, но точно не когда ты трешься своим стояком об омегу, сидящего у тебя на коленях.       Блять. Блять. Азирафель знает, что ему стоит отстраниться, но в воздухе пахнет приторно-сладким сгущающимся дымом, пожаром — это практически порнография.              — Что… Что мне делать?       Он хочет погрузиться в аромат горящей древесины, окунуться и утонуть, обжечься.       Без лишних слов Кроули находит руки Азирафеля и кладет их на свою задницу, разводит пальцы шире, чтобы Азирафель плотно обхватил его обнаженные ягодицы. Это довольно-таки нескромно-сексуально, особенно когда средний палец Азирафеля почти попадает в плотно сжатую щель меж этих роскошных ягодиц и касается полоски кружева. Он хочет сжать сильнее, чтобы плоть прогнулась под пальцами, чтобы услышать стон Кроули.       Почему Кроули его не останавливает? Он должен был почувствовать дерзкий обличительный стояк под собой, должен был учуять запах горячей кожи вокруг. Азирафель уверен, что его член вздрагивает в брюках, когда влажный рот Кроули прислоняется к его шее и остается там.       Боже. Он мурчит.       Азирафель издает короткий агрессивный рык. Он в секундах от того, чтобы смахнуть всю кучу тарелок со стола и бросить на него Кроули, чтобы жестко взять его. Развести его бедра и разорвать белье, чтобы смотреть на его влажную красную голодную киску. Растянуть и заполнить ее своим членом, узлом, спермой. Покрывать его рот поцелуями, которые не исчезнут, оставить на нем свой запах, пометить его.       И возможно…       Возможно, это не то, чего ищет Кроули. Возможно, он хочет чего-то мимолетного, чтобы удовлетворить потребности с кем-то достаточно дружелюбным, чтобы не быть полным идиотом.       Возможно, Кроули интересуют только краткосрочные романы.       Он как длинная книга, и, может быть, Азирафель совсем неправильно его прочел.       Сердце заходится в бешеном ритме, Азирафель отрывает руки от Кроули, они безвольно падают по бокам, и он заставляет бедра остановиться.       За мгновение он превращается в пустое ничто.       Кроули тут же отстраняется с широко распахнутыми глазами.       — Что не так?       — Ничего, – отвечает Азирафель, пытаясь натянуть улыбку для вежливости. — Ты такой чудесный, спасибо за то, что показал мне это, — мягко говорит он, но начинает шевелиться, справляя Кроули со своих колен и подавая ему руку для баланса. У Кроули до сих пор читается шок, застывший во взгляде и губах, но он поправляет юбку и отступает на шаг назад. — Просто я вспомнил, что завтра у меня очень ранний прием у врача.       — А, – он звучит почти сбито с толку. — Что-то серьезное?       Азирафель посмеивается, изо всех сил пытаясь усмирить свою эрекцию:       — Нет, нет, просто плановый осмотр.       Пару неловких минут спустя Кроули уходит, на ходу коротко целуя Азирафеля в уголок рта. Азирафель не знает, как это интерпретировать.       Он дразнит его? Не рассчитал угол? Намекает на открытость к продолжению?       Но Азирафель не хочет обрывков, он не хочет воспользоваться Кроули и бросить. Он хочет продолжительных отношений, хочет знать, что заставляет его смеяться и что его злит, он хочет дать им время сблизиться, превратиться во что-то стабильнее простого влечения.       И возможно, его сосед другого мнения.       Когда Азирафель ложится спать той ночью, ему снится, что он падает. Но приземление не мягкое, а острое и удушающее.       В носу стоит дым.