для этого нужны двое

      Не проходит и двух дней, как у Азирафеля приходит уведомление на телефон.       «Привет, ты занят?»       Кроули.       Кратко, в несвойственной омегам прямоте, почти в открытую.       Сердце Азирафеля учащенно бьется. Они не виделись с того ужина, и прошедшие дни он провел в запахе патоки и воспоминаниях о взгляде потупившихся от изумления медово-золотистых глаз. Но помимо этого, зарождался страх, что они разойдутся в темпе и будут танцевать под разную музыку.       И тем не менее Азирафель очень хочет его увидеть.       Он торопится напечатать: «Не особо».       «Отлично. Можешь мне кое с чем помочь? Это ненадолго, обещаю. Захвати свои инструменты, у меня дома ни одной отвертки».       Азирафель быстро хватает коробку с инструментами и направляется к нему, словно его тянут за ниточки.       Спустя пять минут он стучится в дверь Кроули, ощущая вдруг каждый сантиметр своего тела, от макушки до пяток, чувствуя, как горят щеки. Боже, он должен был переодеться. Надеть что-то менее формальное, поинтереснее. Белая рубашка с закатанными рукавами и кремовые брюки не заслуживают внимания. Добавить ко всему этому подтяжки — и вот Азирафель уже морщится от собственного стиля. Он еще не знает, что Кроули хочет от него сейчас или в перспективе, но глубокое рычащее желание подталкивает его быть лучше, чтобы показать, что он может быть тем альфой, который ему нужен. Это глупо, старомодно, нелепо.       Чертова биология.       Дверь открывается, вынося вихрь сладкого дыма, который пробирается под ребра Азирафеля, вытаскивает наружу затаенное, живущее в суставах и сопротивлении мышц желание охотиться и прижать добычу к земле. Азирафель подавляет его.       — Привет, Азирафель, давно не виделись.       Господи, эта улыбка. Ослепительные розовые губы вокруг неровных зубов, которые Азирафель помнит едва касающимися шеи, еле ощутимым поцелуем. Ему хочется импульсивно прижать ладонь к частому пульсу, только чтобы освежить воспоминание, но не хочется показывать Кроули, как тот на него влияет.       — Здравствуй, Кроули. Надеюсь, я смогу помочь.       Тот ухмыляется в ответ и говорит:       — О, я в этом не сомневаюсь.       Он впускает его и ведет в гостиную. Азирафель уверен, что квартира очень милая с большими окнами и современным дизайном, но не может оторвать глаз от Кроули и его легкой походки: он словно скользит по воде, неосознанно соблазняя. На нем топ без бретелей и черные узкие, словно нарисованные, джинсы. Азирафель знает, что под этим удовольствием, с которым он, не мигая, смотрит на непомеченную шею Кроули, скрывается животный инстинкт; его челюсть напрягается от всплеска собственничества, в деснах ноют клыки. Его так и тянет оставить там свою метку, тем более, когда он замечает бледные линии босых ступней Кроули, которые говорят о его нежелании бежать от любого альфы.       От него.       На Азирафеля штормом обрушивается волна инстинктов.       Боже, ему очень нужно совладать с собой.       — Чем могу помочь? — Азирафель кладет набор инструментов на пол. Он слегка успокаивается, понимая, что может быть полезен Кроули, что может окружить заботой омегу, на котором так повернут. Альфа внутри него безусловно счастлив.       Каждая клеточка в его теле загорается от мысли, что Кроули позвал его, а не кого-то еще. Не альфу помоложе и не бету понадежнее. Именно его. И может быть, Азирафель читает заметки на полях вместо полных абзацев на основных страницах, но это его приободряет.       Он здесь, рядом с гнездом омеги, и это должно быть неправильно, но времена совершенно изменились, и он не может представить, что Кроули привержен традициям. Осознание этого места, этой свободно предлагаемой близости переполняет его.       Подсознательно Азирафель мурчит.       Кроули пересекает комнату по направлению к полке, прислоненной к стене на полу. На лежащем неподалеку совке осколки горшков — вероятно, остатки того, что упало и разбилось.       Кроули поддевает полку пальцем босой ноги.       — Видишь, эта чертова штука напрочь сломалась. Левый гвоздь разболтался так, что всё рухнуло на пол.       Азирафель подходит ближе с инструментами.       — Можно спросить, что на ней было?       — Просто несколько моих кашпо, — Кроули скрещивает руки на груди и жмет плечами, криво сжимая губы. — Ничего особенного.       Судя по виду, вес предметов был больше, чем то, на что рассчитаны гвозди. Азирафель хмыкает и говорит:       — Здесь нужны шурупы, а не гвозди. Горшки слишком тяжелые.       — А, черт, — Кроули стонет, и в его запахе появляется раздражение. — Да, ты, наверное, прав. Поможешь мне?       «Всегда», закусывает Азирафель, «в любой форме».       Боже, он совершенно помешан на запахе Кроули, на близости, на которую он подпускает. Терпение, твердит он себе, — вот что ему нужно. Сдержанность. Время, чтобы постепенно присоединиться к обществу Кроули.       — Собственно, у меня тут осталось несколько шурупов с дюбелями после того, как я повесил свои полки. Позволь мне.       Азирафель начинает работу, ставя инструменты рядом, прежде чем выбрать шурупы и начать отмерять. Ему не стоит никакого труда и сил поднять деревянную полку и отметить точки для шурупов на одинаковом расстоянии для равновесия.       — Эм, тебе помочь? Подержать эту, эм, штуку? — когда Азирафель косится на него, щеки Кроули розовеют. Он хочет пуститься за румянцем до лезвий скул, до приподнятого уголка рта, который он почти поцеловал. Воспоминания о том вечере снова обволакивают его, как мускус.       — Нет, нет, у меня всё под контролем, — говорит он, и под воротом становится жарко. Лучше сделать всё по-быстрому, а потом подумать о том, чтобы пригласить Кроули на свидание. Заявить, чего он ищет, и позволить тому решать, заинтересован ли он в этом. Азирафель фокусируется на шурупах. — Мне очень жаль, что твои кашпо разбились.       — Ничего, — отвечает Кроули. — Они были пустыми. Я сделал еще. Вон там, видишь? — Он переводит внимание Азирафеля на маленький открытый балкон, полный зелени в цветных вазах. — Это для моих растений.       Они все сделаны из разноцветного стекла, и все разных форм из самых чудесных снов: с завернутым верхом, раздутыми краями — невероятные фигуры, не имеющие смысла. Солнце попадает на стекло, отражаясь золотом, и луч рассыпается на мириады взрывных оттенков. Это небольшой сад, но среди голубого, розового, красного, желтого и обилия зеленого, Азирафель знает, что никогда не видел ничего прекраснее.       Он перевод взгляд на Кроули — и нет. Нет, он ошибся.       Вот теперь он может это утверждать. В нем вспыхивает мысль о том, как он хочет встречать утро среди листьев, вдыхать запах влажной земли и легкого оттенка сахара и дыма, в то время как он оборачивает руки вокруг талии, которая жаждет его касаний.       Он моргает, отгоняя наваждение.       Азирафель никогда бы не подумал, что горшки могут быть такими чарующими, но возможно это особый талант Кроули.       — И ты это сделал?       — Ага, — Кроули растягивает первое «а» и ухмыляется, всё еще скрещивая руки на груди. В глазах проблескивает гордость — Азирафель подмечает это. Она великолепно освещает его лицо с изогнутыми темными бровями и округлыми щеками.       Азирафель очень хотел бы поцеловать его. Но вместо этого он ахает:       — Они восхитительны! Их можно продавать! Уверен, они уходили бы за приличные деньги. Я никогда не видел такой потрясающей работы со стеклом.       — Спасибо. — Улыбка, преобразившая его лицо, не похожа ни на одну эмоцию, которую Азирафель до этого видел у него: немного мечтательная, слегка грустная. Он не давит на него, лишь добавляет успокаивающий звук отвертки, закручивающей шурупы, и тогда Кроули продолжает: — Я пытался однажды… открыть небольшой магазин, продавать горшки и растения. Но не вышло. Я не создан для такой работы, не могу просто молчать, когда клиенты, особенно альфы, ведут себя, как мудаки, из-за моего… бизнеса.       Смешок, которым заливается Кроули, слегка потрепан, но Азирафель чувствует стеклянное напряжение под верхним слоем. Нечто хрупкое, предвещающее лавину.       — Мне жаль, Кроули, — говорит он искренне, потому что знает, каково это — когда от тебя ждут, что ты разорвешься пополам ради удовлетворения желаний всех вокруг, кроме себя; когда люди видят в тебе лишь железы, и гормоны, и предубеждения. И возможно… возможно, он просит прощения и за себя. За голодные, жадные жилки, которые не переставали обвивать Азирафеля, заставляя его чувствовать необходимость подмять омегу под себя, обхватить руками его тонкие запястья, трахать его, пока под ними не сломается кровать, разводить его мягкие бедра в стороны, входить во влажное теплое нутро, находить изгиб шеи и кусать его. Потому что он один из тех альф, грубых и беспощадных, и он ужасно боится показать это Кроули — всё это продиктованное похотью желание подчинить себе потенциального партнера. Подчинить его.       Но Кроули бурчит в ответ:       — Перестань извиняться за всё. Это не твоя вина, и ты не такой, как они.       Солнечный свет рассеивается через окна, и в нем обнаженная кожа Кроули сияет золотом, но Азирафель отрывает от него взгляд, чтобы заняться полкой. Спустя двадцать минут работы вперемешку с беседой на более легкие темы он заканчивает крепить эту чертову полку к стене.       — Всё, готово, — говорит Азирафель. Он проверяет ее на прочность и остается доволен, когда шурупы не поддаются. — Теперь можешь ставить сюда любые кашпо.       Губы Кроули складываются в самую хищническую ухмылку, которую Азирафель когда-либо видел у омеги.       — Отлично. — Он приближается до тех пор, пока не кладет руки на грудь Азирафеля, раскрывая все его секреты: быстрый стук сердца и бродящее по телу тепло. — А теперь ты позволишь мне отблагодарить тебя как следует? Я могу предложить пару-тройку способов. Или даже четверку.              Становится невозможно игнорировать рев, нарастающий в груди, ногти, впивающиеся в кожу — окровавленные полумесяцы, которыми он наслаждается, потому что хочет укусить Кроули за шею — так, чтобы зубы слегка прокусили жилы, как в прошлом делали партнеры. Он хочет растерзать его полностью, пока дырочки не станут мягкими и чувствительными, мокрыми от спермы, пока розовые очертания рта не смажутся от поцелуев.       — Я не откажусь от пива, — говорит Азирафель слегка охрипшим голосом; вся комната пахнет влажной травой и роскошной землей.       Кроули хмыкает и опускает руки, награждает Азирафеля непроницаемым взглядом.       — Хорошо, как хочешь.       

***

      Приглашение на свидание остается на задворках сознания Азирафеля. Учитывая, как быстро Кроули пытается сблизиться, свидания будет достаточно, чтобы с головой пропасть в его зоне притяжения — без времени на развитие дружеских отношений.       Поэтому Азирафель ждет, зарабатывает каждую улыбку и жест, хоть Кроули и был бы готов подарить их бесплатно. В глубине души он опасается, что Кроули может наскучить то, как он раз за разом оттаскивает их от обрыва. Очередной легкий поцелуй в уголок рта, осторожные касания груди, на что Азирафель вечно улыбается. Совершенно отказать ему было бы невозможно, и судя по этой озорной, шаловливой улыбке, Кроули это знает.       Чертов лис.       Идут недели, и Азирафель подстраивается под ритм, в то время как Кроули без запинки входит в его жизнь. Они покупают продукты на обоих и ходят в кафе вниз по улице за ранним вечерним кофе. Пару раз Кроули отвозит его то туда, то сюда, и сладкий привкус патоки заполняет всю машину.       Боже, заинтересованность явно есть, и порой Азирафель не понимает, почему продолжает отмахиваться от своих нужд и желаний, когда Кроули так податлив с ним и пахнет так притягательно. Но он хочет быть не отметиной на изголовье кровати Кроули, а точкой в конце его предложений, последним выдохом полного удовлетворения.       Пару раз он ловит себя на волосок от того, чтобы попросить Кроули быть полностью его, быть вместе; попросить разрешения вывалить на Кроули всю гору своих желаний. Еще один день, — думает он про себя. Еще одна встреча. Еще один камень на их мостовой.       Еще одна мысль мучит его, терзает гранью возможности: при желании Кроули тоже мог бы предложить Азирафелю что-то серьезнее, но он этого не сделал. Переварить эту мысль до однородного состояния тоже требует времени.       Три недели истекают до того, как Азирафель решает что-то с этим сделать. Он выпил крепкий кофе и больше ничего, и теперь у него крутит живот. «Завтра утром», — говорит он про себя, — «нет смысла откладывать».       Он сидит за кухонной стойкой, почти готовый ко сну. Часы бьют полночь. Сегодня пятница, и Кроули, наверное, работает, соблазняет альф, которые не тронут его пальцем. Будоражащее удовлетворение щекочет горло Азирафелю.       Черт, он не имеет права. Совершенно никакого права.       В дверь стучат.       Азирафель спешит ответить. Никто не может навещать его в такой час, и даже владелец квартиры уже должен спать.       — Кто там? — спрашивает он на всякий случай.       — Азирафель? — грубо, сухо и слегка небрежно.       Он открывает дверь, и перед ним предстает Кроули с перекошенной улыбкой; тугая красная веревка виднеется под открытой кожаной курткой, дразня очертаниями лестницы ребер, обнажая легкую впадину на животе и небольшой подъем на мышцах груди, где веревка так прекрасно врезается в кожу. Азирафель чувствует, как горло сжимается вокруг рыка и не может не пожирать его тело жадными глазами: высокие сапоги на каблуках доходят до середины бедра, и черная юбка, которая едва прикрывает Кроули, плотно обхватывает его угловатые бедра. Румянец на коже Кроули, оттенки его искусного беспорядка на голове в мгновение опьяняют Азирафеля, дразнят участками голой кожи, а вишенка на этом прекрасном торте — приоткрытый, расслабленный и блестящий рот Кроули.       Вокруг мир затухает, сужается до янтарно-медового сахара, перчинок костра, щекочущих в носу и бьющих по этому примитивному животному инстинкту. Он кипит изнутри, дым валит из щелей, и он отчаянно и прерывисто, горячо дышит.       Еще секунда — и он завалит Кроули на пол и сорвет с него одежду когтями. Кроули возвышается над ним на пятнадцатисантиметровых каблуках, но Азирафель знает, что он тяжелее — он легко может затащить его в квартиру — свое логово — за эту тонкую талию, которая помещается в ладонях.       А затем:       — Эй, ты, — говорит Кроули улыбаясь — и целует его.       У Азирафеля нет времени завуалировать свое желание и усмирить инстинкты, потому что Кроули уже на нем, обхватывает его теплыми восхитительными руками и ногами, настойчиво прижимаясь голодными и полными жара губами.       Азирафеля заносит обратно в комнату.       Кроули на вкус как пузырящаяся сладость — вино, предполагает Азирафель, и руками залезает под кожанку Кроули, чтобы найти эту талию, стиснуть ее, костяшками пальцев задевая выступающую веревку — единственную преграду. Стоит потянуть за нее — и она тут же развяжется, и тогда он сможет беспрепятственно наслаждаться его кожей. Именно так он и сделает.       Он сделает гораздо больше. Господи… он возьмет его на этом полу, как животное.       Тяжесть в животе почти невыносима. Алый пульс скользит между ног, член твердеет и начинает течь, узел намекает на спазмирующее желание найти узкое влагалище Кроули, развратно растягивать его, чтобы тот кричал. Ничего не имеет смысла, только бы эта омега оказалась на его члене, где он и должен быть.       В полубреду он затаскивает Кроули в квартиру, захлопывает дверь и прижимает его к белому покрашенному дереву. Кроули издает звук — стон переплетенный с мурчанием; поцелуй становится влажным, грубым, и у Азирафеля гудят губы. Он проникает языком в его рот, в то время как руки Кроули обхватывают его талию и шею, притягивая вплотную. Хватка Азирафеля становится фиолетово-жесткой, пока его руки опускаются по мягчайшей кожаной юбке.       Он задирает ее, стонет от желания, целуя Кроули до сбитого дыхания.       В голове туман, и все его сознание сузилось до трех слов: бери, целуй, хватай. Это далеко не тот первый поцелуй, который он себе представлял — здесь не место медлить.       Здесь намеки на совершенно противоположное тому, к чему он стремился.       Если он поддастся, то может совсем отпугнуть Кроули, потребовав от него то, чего тот может вовсе не хотеть.       Азирафель отстраняется, и физическое отсутствие этого жара, этого вкуса, языка Кроули и его запаха в носу пронизывает до мозга костей. Не то чтобы поведение Кроули совсем неожиданно, но Азирафель хочет хотя бы поговорить, получить подтверждение, что Кроули делает это не ради забавы, не чтобы выбросить его после. Азирафель думает, что не вынесет этого.       — Кроули, — говорит он. — Милый.       Но Кроули эффектно стонет, когда Азирафель отступает от него. Неловко, по-прежнему с закрытыми глазами, он обхватывает пальцами запястье Азирафеля и направляет его между раздвинутых бедер к влажным и ужасно горячим трусикам. Азирафель знает, что перестает дышать; его член так набух, что нетерпеливо и болезненно пульсирует, и он не может пошевелиться, когда Кроули отодвигает белье, чтобы Азирафель мог провести пальцами по теплым пухлым губам.       Блять. Боже, блять.       В голове Азирафеля ни одной оформленной мысли, кроме «омега», «мой», «взять», когда он скользит двумя пальцами вдоль влажного жара, рыча, когда Кроули поворачивает его руку и она проникает внутрь сжимающейся киски. У Азирафеля перехватывает дыхание, спина напрягается от невозможности сдерживаться. Он чувствует, как мягкие бедра удерживают его руку, чувствует запах сладкого огня, жгущего реальность, начинает часто дышать и поглаживать большим пальцем промокший пучок волос на лобке.       Рука, которой он всё еще обхватывает бедро Кроули, сминает искусственную кожу, и он знает, что вот-вот болезненно кончит с набухшим узлом, скованным брюками. Он уверен, что уже испортил свои боксеры смазкой, и какая-то его часть борется с тем, чтобы не расстегнуть молнию и не вытащить член, не войти с полунабухшим узлом внутрь Кроули, чтобы его яйца прижимались к широко расставленным ногам и терлись о его влажную вульву.       У Азирафеля сводит челюсть, он хочет впиться в железу Кроули, оставить свою метку. Он представляет, как зубы медленно впиваются в плоть.       Он уже не может отступить. Всё его тело напрягается, чтобы наброситься и поймать.       Кроули издает резкий стон и подается вперед, чтобы прошелестеть на ухо Азирафелю:       — Чувствуешь? Видишь, как я вымок из-за тебя? Помнишь их? Я был в них, когда мы познакомились. К концу вечера они насквозь промокли… хотел, чтобы ты трахнул меня.       Слова медленные и неровные, они проходят сквозь Азирафеля резкими трезвыми озарениями и словно выводят его изо сна. Они странные, почти неестественные. Дрожа, он отклоняется на сантиметр, чтобы сфокусировать взгляд на Кроули.              Вот оно — ясно, как день. Глаза Кроули блестят, слегка расфокусированы, поддернуты дымкой — он явно слишком много выпил.       Азирафель сжимает челюсть до боли в зубах, эмаль стучит об эмаль, в висках раздается дребезг. Он был ослеплен быстротой и запахом Кроули, его горячими поцелуями, и не разглядел другие знаки. Он отвратительный альфа.       Нет, они не могут. Азирафель не зверь, чтобы взять омегу, который только наполовину соображает, что делает.       Он старается убрать руку, но Кроули вновь прерывисто стонет, удерживает его между ног, потому что он очень упрямая, непоколебимая особа. И Азирафелю нравится это в нем, черт побери.       — Дорогой, — стонет Азирафель, останавливая руку Кроули и свои пальцы, которые всё еще наполовину погружены в узкое горячее шелковое влагалище, — ты слишком пьян. Что ты делаешь?       — Что должен… должен был сделать, как только ты сюда въехал, — говорит он, почти умоляя.       Нет. Нет, это не случится вот так.       Господи, у Кроули такие сильные бедра. Азирафель не может отстраниться без того, чтобы силой не отодвинуть Кроули, и это вызывает диссонанс.       Он напрягает горло.       — Омега, — рычит он и чувствует, как Кроули становится сладко-податливым, смотрит на него широкими великолепными глазами. Это призыв повиноваться, который не может остаться незамеченным, хотя Азирафель никогда не использовал его на омеге — он слишком хорошо воспитан, чтобы опускаться до такого. Азирафеля трясет, но он намерен сделать как лучше для Кроули. Он боится навредить и пойти у него на поводу, о чем тот потом может пожалеть.       — Нет, Кроули, — строго говорит он, наконец высвобождая руку. — Ты сейчас не в здравом уме. Давай я уложу тебя спать, и мы поговорим завтра, хорошо?       Кроули дает знать о своем недовольстве, но его мышцы всё еще слишком ослаблены командным рыком Азирафеля.       Зарывшееся глубоко желание защищать и заботиться сияет и растет, воодушевляя Азирафеля. Это его предназначение, то, чего он желал многие годы.       Но он всё еще альфа, и это совершенная пытка — вести Кроули к его кровати, помогать ему распутывать веревки. Если он будет спать с ними, то может навредить себе. Азирафель думает о том, чтобы найти пижаму, но кажется слишком неправильно раздевать Кроули догола, когда он не полностью осознает окружение. Поэтому он снимает только веревку, кожаную куртку и каблуки.       — Прости, я бы дал тебе что-то более удобное для сна, но не буду переходить границы, — говорит он улыбающемуся Кроули.       — Ты очень хороший, — мечтательно отвечает Кроули, мыча между словами. Его глаза плотно закрыты, и в речи больше воздуха, чем звука. — Никто уже давно не относился ко мне хорошо. Никто не относился ко мне так хорошо за всю мою жизнь.       Азирафель замирает, укладывая Кроули в кровать. Он хотел бы верить ему, тешиться этим утверждением, но он отдает себе отчет, что не стоит вкладывать много смысла в неровные неотчетливые нежности.       Кроули натягивает одеяло повыше и улыбается. Он снова застает Азирафеля врасплох, когда раскрывает глаза и говорит:       — Блять, ну почему ты такой невероятный? Это нечестно. Я просто выгляжу так, в то время как ты — выглядишь так. Ты такой прекрасный, я хочу… забраться на тебя, как на чертово дерево, — он издает хрюкающий несексуальный звук, который врезается в сердце Азирафеля с намерением стать центром его Вселенной. Ему нужно знать каждую географическую отметку на теле Кроули и в его душе, он хочет из каждой сделать красивую закладку. Кроули широко улыбается и снова закрывает глаза:       — Привет, сосед.       Азирафель понимает, что пора уходить.       — Спи, дорогой. Мы поговорим об этом завтра, — говорит он и позволяет себе убрать кудри со лба Кроули.       Азирафель беззвучно закрывает дверь.       

***

             Той ночью Азирафель почти не смыкает глаз, а когда наступает утро, тревожно ждет очередной стук в дверь, пока не проходит полдень и послеобеденная золотая взвесь не опускается на город.       Может быть, Кроули испугался, или боится его реакции. Может быть, настала очередь Азирафеля строить мосты.       Он дышит три раза по квадрату и шагает к двери Кроули. Когда он стучит, его костяшки ощущаются хрупкими, и его всего подташнивает.       Ждать приходится недолго, потому что спустя десять секунд Кроули открывает дверь в водолазке, обычных черных джинсах и жестких на вид ботинках. Он хмурится, словно обижен на весь мир.       В разрушительное мгновение Азирафель вспоминает чувственное тепло тела Кроули в его руках, хотя сейчас его запах лишь слегка сладковатый.       Сердце Азирафеля, кажется, выпрыгивает из груди.       — Привет, Кроули.       Глаза Кроули увеличиваются, а затем он морщится и торопится сказать:       — Привет, Азирафель. Прости за вчерашний вечер… за все причиненные неудобства, я просто… — Он вздыхает и закусывают губу. — Прости.       — Пустяки, вовсе не проблема, — говорит Азирафель. Он заламывает руки и решает отбросить все преграды. — Я тут подумал…       Лифт звенит за его спиной, и до носа Азирафеля доносится приторный запах.       Другой альфа.       Азирафель разворачивается и видит дьявольски красивого мужчину лет тридцати в эффектном костюме с зачесанными назад гладкими черными волосами.       А затем он обращается к Кроули, кивая Азирафелю с улыбкой, словно его вообще не волнует, что он тут:       — Кроули, ты готов?       В животе Азирафеля что-то обрывается, грудь и бока сжимает горячими тисками. У него кружится голова, и он вот-вот сорвется и перегрызет этому альфе глотку.       Но Кроули отвечает:       — Да, пойдем. — В дверях лифта он склоняет голову и говорит: — Пока, Азирафель, увидимся.       И уходит.