Вещь

      Джисон больше не запирается в кабинете. Просторная гостиная обрела нового жителя в компанию к большому мягкому дивану. Ноутбук, непривычная чашка кофе — чтобы дымилась и напоминала о присутствии — и тихая музыка из аудиосистемы. Доён поначалу поглядывала с опаской, но вскоре быстро привыкла, поняла, что надзора не ведётся, и осмелела — начала прибираться на славу, а в свободное время читать книги с полки, которая отцу была нужна больше для украшения. Хиджин не оставляла попыток высокомерно хмыкнуть, напомнить об обеде или ужине. Она будто специально расхаживала туда-сюда, нарочито обеспокоено подходя к остальным обитателям дома.       — Хиджин, — однажды обращается Джисон, — прошло только пятнадцать минут с вашего предыдущего обхода, ничего не изменилось.       — И? Мне теперь не ходить здесь?       Хиджин возвышается над диваном, уперев руки в бока. Джисон поднимает голову, когда замечает себя в тени её груди, и поправляет очки на переносице.       — Вы вольны ходить там, где захотите, однако мне действительно не понятна цель столь частых визитов в гостиную. Сядьте, почитайте книгу, прогуляйтесь в саду.       — Это ваше распоряжение?       — Это моё предложение, — Джисон медлит несколько секунд, а затем резво откладывает ноутбук с колен. — Не хотите выпить вина в саду?       Хиджин ощутимо затихает. От былой возвышенности не остаётся и следа, однако появляется задумчивость и нескрываемая настороженность. Она анализирует, смотрит вкрадчиво, до самых костей, но это помогает не многим — не в костях дело. Поняв, что предложение не содержит подвоха, Хиджин хмыкает так, будто ей всё равно, однако Джисон коротко улыбается и идёт за бутылкой. Прихватив два бокала и остатки сырной нарезки из холодильника, он сначала пропускает кухарку, а затем сам выходит на террасу.       С кирпичного помоста открывался дивный вид на ухоженный сад. Благодаря Санха газон был без проплешин, розы зеленели и были готовы зацвести в отведённый срок, а под деревьями не валялись ветки и опавшая листва. На пригород тихо начинают опускаться сумерки. Солнце не слепит, но продолжает греть в отместку прохладному ветру. Зима кончилась, не успев толком начаться. Благо длинный рукав рубашки спасает от пронизывающий дуновений. Хиджин же по своему обыкновению светит открытыми плечами. Она присаживается на одно из кресел.       — Позвольте поухаживать за вами.       Хиджин пожимает плечами и отворачивается. Джисон разливает немного вина по бокалам, протягивает ей один, другой оставляет на столике; разворачивает из пищевой плёнки сыр, ставит в центр и садится рядом. Сначала они молчат. Джисон осматривает сад при свете впервые, поэтому искренне занят появившимся делом. Хиджин не может найти места. Сад она видела десятки, если не сотни раз. Наверное, не найти такого часа, в который она не застала бы растущие розы, колышущуюся листву или лоснящийся газон, пусть сейчас он подтекал от частых дождей.       — Скажите, Хиджин, — слишком громко начинает Джисон, — неужели отец сам выбрал эти цветы?       Он этого не видит, но чувствует: кухарка осматривает его как умалишённого, затем делает глубокий глоток вина и со звяком ставит бокал на столик.       — Это Санха. Для покупки этих роз понадобилась целая операция по выклянчиванию, — Хиджин впервые улыбается нежно, но тут же приходит в себя. — Доён настолько сильно вжилась в роль, что тоже их полюбила.       — Так сразу? Просто полюбила цветы?       Допив залпом, Хиджин размашисто кивает. Джисон усмехается и дёргает головой — ну и ну, взять и влюбиться в цветы? Хотя он мог её понять. Влюбиться в вещь намного проще, чем в человека. Вещи всё равно, стираешь ты её или нет, гладишь или надеваешь мятой, чинишь или оставляешь поломанной — она всё равно будет с тобой, пока ты её не потеряешь или не выбросишь. Особенно важные вещи даже жалко было терять, но грусть проходила быстро, стоило купить новую. Так и с розами. Если куст завянет, можно посадить новый, и если он надоест со временем, его можно выдернуть с корнем. Пуф! И нет больше никаких роз.       Джисон прокручивает ножку бокала и смотрит на кусты сквозь стекло. Их стебли забавно кривятся, листья то увеличиваются, то уменьшаются, и ни один участок не остаётся таким, каким бывает на самом деле.       — А вы любите розы? — спрашивает он.       — Да, — коротко отвечает Хиджин и подливает вина.       Беззвучно смеясь, Джисон кивает.       — Конечно. Кто же не любит розы.       И как бы она не старалась выглядеть невиновной, Джисон отлично понял, что она солгала. Возможно, Хиджин и правда нравились розы. Они симпатичные, яркие, вкусно пахнут. Однако она их не любила. Не пустыми глазами люди смотрят на то, что дорого, это даже Джисону известно.       — И зачем вы приехали в эту дыру?       — По-моему, здесь очень мило. Тихо, немного одиноко, но в этом и прелесть для меня.       — Мило, значит, — Хиджин поджимает губы и часто кивает, но это совсем не означает согласие.       — Переубедите меня. Вам же хочется, так вперёд.       — Это приказ?       — Хиджин, я никогда не буду приказывать вам, только предлагать и просить. Вы вольны отказаться от всего, кроме вашей прямой обязанности — готовки.       Ей требуется пару мгновений, чтобы поумерить пыл, но всё равно вскочить с насиженного места, спуститься с террасы и проследовать глубже в сад. Джисон, поняв намёк, заново наполняет бокалы и берёт их с собой, держась на умеренном расстоянии, чтобы не смутить. Чем дальше они проходят, тем гуще становится высадка ещё голых деревьев, и тем неувереннее шагает Хиджин — сомневается, однако она зашла слишком далеко, чтобы дать заднюю сейчас. В конце концов, если господин просит, необходимо выполнить. Отговорка успокаивала намного больше, чем признание самой себе — она хочет поделиться.       Они останавливаются у заметного изделака участка газона. При стрижке его как будто долгое время обходили стороной, поэтому там проросли высокие сорняки и пара полевых цветов, затесавшихся в посевочные мешки. Хиджин выхватывает свой бокал и залпом осушает до дна, становясь в наигранно уверенную позу.       — Молодой господин, — обращается она, — вы знали, что ваш отец и его друзья очень не любят презервативы?       — Вы были беременны, — Джисон не спрашивает. — Исключительно для точности, он здесь?       — Она, — пусто поправляет Хиджин. — Прямо у ваших ног.       Перезимовавший газон совершенно приветлив. Вряд ли кто-то не знающий мог бы догадаться, какой секрет зарыт глубоко под ним. В тени раскидистого дерева рядом, которое было намного выше, гуще и летом наверняка заленее остальных, покоился маленький новорождённый ребёнок. Он слишком рано начал питать близлежащие корни. Для себя такой участи Джисон хотел хотя бы ближе к семидесяти, а то и позже.       — Мне очень жаль, — он протягивает Хиджин второй бокал, и она тут же его принимает.       — Я сама закапывала её здесь. Санха помог вырыть яму, — она присаживается и пропускает длинные мёртвые влажные стебли цветов между пальцами. — Я не хотела говорить Доён, но она всё поняла сама. Живот не мог исчезнуть без последствий. Только после родов ему взбрело в голову накормить нас таблетками. Если у Доён получится сбежать, она тоже не сможет обрести этого счастья.       Джисон затихает и присаживается рядом, когда видит пустой взгляд Хиджин. Казалось, она так же смотрела на розы в саду. Спокойное лицо, поджатые от нервов губы, и полное безучастие. Однако её глаза говорят совершенно другое. Не осталось больше сил на слёзы и сожаления, ей даже не жаль себя. Только бесконечно больно от житейской коварности. И даже осознание беспомощности уже не так сильно бьёт под дых, как ноющее чувство обиды. На обстоятельства, на гостей дома, на яркую лужайку под деревом.       — Она была такой крохой. Чистая, с ангельским лицом, такими маленькими кулочками и большими-большими глазами! Я никогда не хотела быть матерью. Даже после того, как кто-то подумал, что хочет трахнуть беременную, я не задумалась. Я не могла. А потом она появилась на свет. Моя малышка, к которой не следовало испытывать так много чувств.       — Вы знали, что он заберёт её.       Хиджин медленно кивает.       — Да. Я думала, он заберёт её, и мы расстанемся навсегда, но, — она глотает большой ком, раздирающий горло и глаза, — он придушил её прямо на моих глазах. Мразь, мог бы просто свернуть шею, чтобы… просто чтобы…       — Не мучалась, — шёпотом заканчивает Джисон. — Ещё вина?       — Я побуду здесь, с ней. Обед будет готов вовремя, не беспокойтесь.       — Не утруждайтесь. Считайте, что у вас выходной.       Хиджин поворачивает голову, чтобы заглянуть в глаза. Действительно, с обедом она погорячилась. Джисон не отругал бы её за задержку, он бы вообще слова не сказал, потому что всё прекрасно понимал. Хиджин не знала, по какой причине он смотрел настолько осознанно, но знала, что это искренне. Похожий взгляд был у Санха и у Доён, и даже если они не пережили эту потерю, они могли её почувствовать.       — Вы и правда другой, молодой господин. У вас есть что-то кроме чувства похоти.       Джисон слабо улыбается и забирает пустые бокалы. Он последний раз смотрит на проросшие сорняки и сжимает зубы.       — Его у меня тоже достаточно.       По пути в дом Джисон замечает резвящихся в саду Санха и Доён. Её горящий забавой взгляд не без труда получается расшифровать. Любит она вовсе не розы, а того, кто их сажает, поэтому выпрашивала их с особым усердием, и когда увидела улыбку Санха, наверняка влюбилась и в её причину ещё сильнее.       Заметив молодого господина, Доён ойкает настолько широко, что аж подпрыгивает на месте. Джисон не удосуживает её эмоциями, но ей не составляет труда додумать его недовольство, поэтому она убегает в дом, чтобы продолжить уборку.       Оставив бокалы на кухне, Джисон поднимается на второй этаж. С каждой ступенью он всё больше теряется. Он как-то и не задумывался. Ни о том, что пока мир движется, изолированный дом также живёт, ни о том, какие серьёзные последствия, помимо житейской физической боли, могут иметь действия людей.       Рассредоточенный взгляд цепляется за Минхо, который замер в паре метров, чтобы уступить дорогу.       — Можно тебя на секунду?       Учтиво кивнув, Минхо присаживается на колени. Жёсткие полы коридора неприятно давят на кости, но он лишь послушно склоняет голову и ждёт дальнейших указаний.       — Нет, встань, — тихо просит Джисон, перебирая телефон в руке.       Минхо поднимается и снова ждёт. Его как будто стеснялись, и очень плохо это скрывали. Учитывая слегка откровенный разговор, после которого они лишь изредка пересекались в доме, можно подумать, что Джисон всё понял. Печально было воображать, что из-за этого он потерял интерес, который держал серьёзность Минхо на совсем низких значениях.       — Ты правда не можешь мне отказать? Совсем? — беззубая надежда задрожала в его голосе, и Минхо не мог её не поощрить правдивым ответом.       — Сейчас могу.       Под пристальным взглядом Джисон откладывает телефон в передний карман неизменных брюк, обходит кругом, придерживаясь странно большого расстояния, и глубоко вздыхает где-то сбоку.       — Я тебе нравлюсь? Хоть немного.       — Конечно, хозяин.              — Нет, — резко перебивает Джисон, — нужно честно.       — Я честен с вами, хозяин.       — Да что ж такое. Нет, Минхо, когда я задаю этот вопрос, меня не нужно воспринимать как господина или гостя, как хозяина и так далее. Мне нужен твой честный ответ.       Минхо усмехается, это слышно по короткому вздоху, но его губы изгибаются в улыбке совершенно незаметно.       — Вам трудно в это поверить?       Джисон начинает стучать ногтями по зубам. Раньше у него не возникало такой проблемы. Обычно он нравился по умолчанию: красивый, богатый, довольно галантный и тихий, с очень сильной широкой аурой, которую невозможно не заметить издалека. Однако Минхо видел таких десятками, наверняка не испытывал к ним приятных чувств и уж точно был готов к любого рода выходкам. Минхо в нём не нуждался ни как в клиенте, ни как в охране, ни как в ком-либо другом. Он вообще как-то жил без него, а теперь и с ним. Джисон сомневается, что с его приходом что-то изменилось.       — В чём ты нуждаешься? — он решает пойти в обход.       — В сухих ушах и хвосте, — наивно, но честно отвечает Минхо. — Много болезней могут свалить с ног, когда затекает вода… На этом всё.       Джисон начинает злиться.       — Просто скажи. Защита? Забота? Деньги? Всё, что угодно.       — Зонт и работа — всё, что мне необходимо.       — Считай, у тебя появились новые обязанности.       Минхо охает, когда оказывается прижат к стене рядом с дверью в ванную комнату. Под его головой ладонь, защищающая от удара, и Джисон целует его поначалу невесомо, еле цепляет губы, оттягивает зубами и часто вертит головой в попытках найти положение, совместимое с надоедливыми круглыми очками. Он сдаётся быстро — резко снимает их и потуманившимся взглядом смотрит на размытую по краям шею, придушенную галстуком, стоячий воротник белой рубашки и идеально выглаженный чёрный костюм. Джисон берёт Минхо за руку и перекладывает её себе на затылок, чтобы ей же прижать себя к линии челюсти. Не остаётся путей отступления: приходится целовать и её. Мягко касаясь нежной кожи, он шумно дышит носом, втягивая почти испарившийся аромат геля для душа.       «Нуждайся во мне, ну же,» — кроличьи уши озираются по сторонам и пальцы на ногах поджимаются от удовольствия.       Только Минхо хочет открыть рот, из транса выводит подпрыгнувшая на лестнице Доён. Вытаращившись, она прикрывает аккуратный рот ладонями, совсем позабыв про грязную тряпку, которой она вытирала перила. Её тоненький пальчик боязливо указывает на Джисона, самозабвенно расцеловывающего шею, будто спрашивает, нужна ли помощь. Минхо не думает — прикрывает глаза, успокаивающе качает головой и просит умолчать об увиденном, прикладывая палец к губам. Доён спешно кивает и пулей соскальзывает на первый этаж, чтобы отполировать и так чистые там перила.       Без лишних глаз Минхо повисает безвольной куклой, позволяя двигать себя, как Джисону вздумается. Он действительно задумывается о собственной нужде. Зонт и работа. Что ж, и то, и другое у него было: зонт лежал в шкафу, а обязанности в последнее время дополнились посещением кабинета. Пусть Минхо не в состоянии отказать чужим мыслям, его собственные не противились после того, как он выходил из некого астрала. Это наводило на мысли.       — Извините, хозяин, — Джисон оставляет последний поцелуй прямо над галстуком и выпрямляется, не убирая руку из-под затылка Минхо. — Я соврал. Я нуждаюсь в ваших приказах.       — Только если ты так хочешь.       Минхо понимает всё. Неприязнь Джисона к приказам и принуждению, его тайные желания, его склонность к ведущей роли. Принимает собственное желание подчиниться беспрекословно, принадлежать, потому что иначе он продолжит существовать без смысла. Он понимает это ещё лучше, когда Джисон бегло смотрит в глаза, наклоняется обратно к шее и до приятного покалывания засасывает тонкую кожу. Роскошное багряное пятно расплывается постепенно мелкими красными точками, темнеет и от контраста температур пробирает до мурашек.       «Идеальный,» — слышит Минхо и успокоенно прикрывает глаза.       — Ты свободен?       — Ваши приказы не ждут, хозяин.       — Я спросил, есть ли у тебя другие дела, которые ты хотел бы закончить, — давит Джисон.       — Вы вольны отвлечь меня от дел в любое время суток, хозяин.       Поставленный голос начинает нервировать. Не они ли решили, что Минхо испытывает взаимное влечение? В таком случае, Джисон вообще ничего не понимает, он не может смирится с безоговорочным согласием, потому что в природе так не бывает. Даже те, кого он покупал за деньги, были рады ему только в отведённое время, ни раньше, ни позже, хотя за приличную доплату могли бы и согласиться, например, приехать пораньше.       Заметив напрягшиеся плечи, Минхо мягко ведёт по ним ладонями сверху вниз. Из-за того, что одна рука всё ещё была под его затылком, на ней он останавливается на локте и надавливает, чтобы спустить вниз.       — На любое ваше пожелание, хозяин, я отвечу согласием. Нет нужды в постоянных расспросах.       Когда Минхо второй раз за последнее время опускается на колени, Джисон тоже многое понимает. Существовать без чётких команд сложно, даже немного утомительно. Учитывая, как дом воспитывал обитателей, любая несогласованная инициатива наверняка наказывалась по всей жестокости. Однако чего на самом деле хотелось Минхо: избежать наказания или всегда быть безоговорочно желанным и полезным — теперь для него не было загадкой. Безусловно, второе.       — Поможешь с работой, — твёрдо просит Джисон и кивает, показывая, что можно подняться.       Они действительно следуют в кабинет. Вопреки фантазиям Джисона, Минхо не строит никаких ожиданий. Он вообще редко действует с определённой целью, если она не приходит извне. Кресло тихо поскрипывает под весом, ящики звенят и бьются о выемки в столе, когда Джисон достает ноутбук и перебирает бумаги. Минхо тенью ждёт позади.       — Можешь присесть, — он машет на диван, — я возьму пару бумаг и приду.       Джисон находит его ровно на том месте, куда случайно указал — где-то посередине дивана, не слишком далеко от края, но и не близко. С идеально ровной спиной он смотрит себе в ноги, сложив руки на коленях, и как будто не дышит без разрешения. Даже длинные кроличьи уши стоят по стойке смирно и не двигаются ни на один шорох. Джисон проводит ладонью по его волосам, чтобы расслабить, но ничего не меняется. Тогда он присаживается по левую сторону, растекаясь по спинке.       — Ты знаешь о том, что случилось с ребёнком Хиджин, не так ли? — Минхо разворачивается и вежливо кивает. — В таком случае, доходчиво объясняю один раз. Моя задача — посадить отца. Помимо участия в торговле людьми, связи с наркотиками и применении всех видов насилия, теперь его можно обвинить ещё и в умышленном убийстве. Как мы выяснили ранее, выписки со счетов, которые у меня получилось достать, действительно отображают снятия средств для вашей покупки. Ты знаешь, где тебя выкупили?       — К сожалению, нет. Однажды я оказался в этом месте, а потом внезапно оказался здесь.       — Ясно, — досадно говорит Джисон и постукивает ногтями по зубам. — Дело в том, что просить отца выдать местоположение продавца — слишком рискованно. Ни он, ни его друзья не доверяют мне в нужной мере, чтобы так просто открыть тайну. Но, кажется, придётся идти ва-банк.       — Гостям никогда не стать прислугой, ваш отец это знает. Почему бы вам не устроить вечеринку, пригласить всех действующих лиц? Станьте таким же гостем.       — Я думал об этом. В таком случае, за крупицы доверия мне придётся пожертвовать вашим благополучием, а я свои обещания привык сдерживать. Нужен другой вариант.       — Камеры! — Джисон плавно поворачивается, вздёргивая бровь. Уши Минхо крутятся в беспорядке, и можно поспорить, его хвост трясётся из стороны в сторону в предвкушении. — В том месте мне постоянно говорили, что камеры снимут нас, если мы попытаемся сбежать, и нас вернут обратно.       — Если я запишу всё происходящее на камеру, ваши страдания можно будет хоть как-то оправдать. Но вряд ли скрытая съёмка будет считаться доказательством. Это материалы, полученные нелегальным путём.       Кроличьи уши вмиг поникают.       — Странно… Если это ваш дом, почему вы не можете снимать в нём?       — Действительно, — хмыкает Джисон и задумчиво наматывает галстук Минхо на кулак, — об этом я не подумал. Умница.       Минхо притягивается всё ближе и ближе, пока не утыкается носом в рубашку на груди. Он не может отстраниться — рука крепко держит на месте, и даже если он попытается, галстук затянется и задушит его. Однако Джисон отпускает, тянется к месту за ушами и неспешно почёсывает. Минхо млеет, безвольно подёргивает ступнёй, когда ногти задевают самые приятные места.       «Тёплый. Мне нужно расслабиться. Если он поймёт намёк и сделает что-нибудь, у меня точно встанет,» — Минхо обмякает и скатывается ниже, лицом в живот, трётся, глубоко вдыхает осевший на белой ткани парфюм. Кроличьи уши крепко прижимаются к голове, открывая пространство для манёвра, и он разворачивается в последний раз, выдыхая тепло прямо на полувставший член под брюками.       — Иди ко мне.       У Минхо нечто похожее на дежавю. Он точно знает, что нужно сделать, когда его так приглашает Джисон. Не медля ни секунды, он поднимается, не беспокоясь о том, насколько высоко перекидывает ногу, задевает специально, будто никак не хочет отлипать, и усаживается на бёрдах. Его наверняка не должно вести так, будто Джисон подумал об этом. Возможно ли выработать рефлекс на простые слова? Как собаке.       Джисон невесомо ведёт ладонями по пояснице и слегка надавливает пальцем на позвоночник, заставляя прогнуться и лечь на грудь. От Минхо становится жарко, как под тяжёлым пуховым одеялом. Джисон обмякает сразу же, как чувствует горячие губы на шее, глубоко дышит, лёгкими поднимая грудь ближе и ближе, приземляется уже твёрдым ощущением на диван, и весь мир сжимает до расстояния между ними, где нет документов, планов со скрытыми камерами и проблем с законом.       Спина Минхо тоже чрезвычайно тёплая, поэтому так тяжело оторвать от неё ладони. Они совсем не двигаются, чтобы не растрачивать накопленное тепло — как ложатся под пиджаком, так и остаются. Минхо поднимается выше, зарывается носом в волосы, и Джисону открывается невероятная возможность — уткнуться в шею, которую он совсем недавно целовал с особым пристрастием. Кровь начинает бежать по сосудам с особой скоростью, когда Минхо своей обжигающей ладонью гладит его по рёбрам.       «Вот бы он упёрся в грудь. Я могу быть отличной опорой, ему понравится,» — Минхо дуреет на глазах. Конечно, он выполняет просьбу, и очень далеко на подкорке сознания, где оно осталось нетронуто чужими мыслями, вправду оценивает крепкие упругие мышцы, которые проминаются под его весом.       — Скажи честно, ты читаешь мысли? — улыбается Джисон, грея кончик носа под углом челюсти, пока губы несуразно мажут по шее, раскрытые от вот-вот вырывающегося томного вздоха.       — Да.       Джисон подвисает. Слишком быстрый и короткий ответ мало того, что сам по себе настораживает, так ещё и был выдан так, будто эту истину знают все, и он в том числе. Отодвинув Минхо за плечи, он смотрит ему в глаза. Полусонный, Минхо будто не совсем соображает, что делает, и оттого выглядит ужасно притягательно, так, что хочется залезть ему под кожу и поселиться там, лишь бы быть окружённым теплом его тела.       — В каком смысле?       — Я слышу ваши мысли, хозяин. Вы не знали? Все так могут.       — Почему тогда никто до сих пор не понял, чего я хочу на самом деле? Я постоянно думаю о работе, не это ли лучшая гарантия моих намерений? — Джисон задумывается о всех пошлых мыслях в сторону Минхо во вторую очередь, за что сам себе отвешивает лёгкий подзатыльник. Наверняка сначала надо бы разобраться в этой неловкости, и уже после переходить к следующей.       — Вы думали о ком-то ещё, хозяин? Как обо мне.       — Как о тебе? А что я думаю о тебе?       — О том, как вы хотите, чтобы я называл вас хозяином. Или о том, как вы хотите расслабиться, когда войдёте в меня. О том, как…       — Достаточно!       Джисон вспоминает всё. Вот, почему Минхо был таким идеальным и безотказным — он знал все его желания наперёд и беспрекословно исполнял с самого первого дня, когда услышал его мысли в ванной комнате. И Джисон действительно не звал его в кабинет в тот самый день, он лишь подумал о том, что это было бы здорово, немного пофантазировал, ни на что не надеясь. Стоило понять это раньше — желания не исполняются вот так просто, и долго скидывать всё на совпадения не вышло бы как минимум из-за острого ума, которым он обладал.       — Вы думали о ком-то ещё так же? — не унимается Минхо.       — Нет, — хмурится Джисон. — Нет, я вообще больше ни о ком так не думал! И о ком мне думать? О Хиджин, которая при высоком желании мне в матери годится? Или о Доён, которой даже восемнадцати нет?       — В таком случае, ваши мысли не являются тайной только для меня.       — И много ты слышишь? — плечи зажимаются в напряжении сами собой.       — Всё, что вы думаете обо мне, когда хотите меня. Больше ничего.       Джисон пытается подумать о чём-нибудь милом. О том, как он держит Минхо за руку, пока они гуляют вместе в саду. Он больше представляет картинку, нежели проговаривает, и тут же исправляет ошибку.       — О чём я подумал? — строго спрашивает Джисон. — Не смей врать.       — Я не знаю, — уверенный взгляд разбивает все сомнения. Минхо не лжёт, действительно не слышит ничего.       «Сними пиджак, хочу посмотреть. И рубашку тоже.»       Прежде, чем Джисон успевает озвучить такой же вопрос, Минхо под гипнозом медленно стягивает пиджак, как будто на обдумывание мыслей и действий требуется в два раза больше времени. Из-за этого взгляд стекленеет и будто проходит сквозь, рассматривая картинку, к которой ни у кого больше нет доступа.       — Погоди, — Джисон накрывает пальцы, расстёгивающие пуговицы, своими, но их как будто не чувствуют. — Эй, просыпайся! Минхо, подожди. Достаточно.       Заторможенно проморгавшись, Минхо возвращает каплю интеллекта во взгляд и молча наблюдает.       — Ты не можешь отказать моим мыслям, не так ли? Только подобным фантазиям ты не в силах противиться. Эй, ты здесь?       — Именно так, — белые кроличьи уши забавно наклоняются, когда Минхо кивает. — Однако каким бы ни было ваше распоряжение, я всегда отвечу согласием.       — Это меня сейчас мало интересует. Скажем, когда я думал о том, что хочу, — он заминается, прикусывая щёку от неловкости, — хочу, чтобы ты нуждался во мне, ты правда нуждался? Или просто делал вид? Как это ощущается? Если я захочу, чтобы ты испытывал удовольствие, ты его испытаешь?       — Ощущения тела не изменить, однако изменить волю возможно. Если вы хотите, чтобы я нуждался в вас, хозяин, я буду это делать, — Минхо бегло облизывает пересохшие губы. — Однако я признался вам. Я нуждаюсь в ваших командах. Таково моё искреннее желание.       Джисон надолго замолкает. Оправдать собственное отчаяние не представляется возможным: он так просит о взаимности, что совсем не обращает внимание на такое явное согласие. Едва ли способность Минхо влияет на их отношения. Скорее, она открывает глаза на то, почему он так понравился с первого разговора. Возможно, если бы Джисон узнал об этом намного позже, его мир перевернулся бы с ног на голову, однако они не успели зайти в дебри, бродя по кромке между простым удовлетворением потребностей и искренней романтической симпатией.       — Слезай, — суетится Джисон. — Слезай, я так не могу.       Минхо слушается, но намеренно не торопится, надеется, что Джисон передумает. Однако он отворачивается и смотрит в пол, подпирает голову рукой, стучит ногтями по зубам — думает о важном, думает много и сложно, не так, как выбирают то, что съедят на завтрак. Единственный способ дать ему время — наблюдать, поэтому Минхо тихо садится в его ногах.       «Ну же, сделай хоть что-нибудь! Покажи, как ты хочешь меня!» — Джисон жмурится, и когда чувствует крепкую хватку на бёдрах, вытягивает ногу, чтобы коварный Минхо не мог до него добраться. Он не может контролировать свои мысли, не может не думать вовсе, и оттого предстаёт честнее многих. И пусть его потуги касаются исключительно вожделения, по ним тоже можно судить.       — Уходи.       Минхо отстраняется и поднимается, отряхивая колени. Что ж, пора признаться и себе: Джисон как нельзя лучше закрывает его потребности, и если выяснение отношений требует от него настойчивости, он намерен её проявить вопреки правилам и приказам. Стоит попытаться всего раз, этого достаточно, и если не получится, долго извиняться, принимая поражение и возвращаясь к привычному образу. Минхо не умрёт, если не сдержит отчаяния. Всего один раз.       — Вы никогда не даёте мне закончить начатое, хозяин.       — Прекрати.       — В чём причина?       Джисон с радостью ответил бы, если бы знал. Такой проблемы никогда не было, да и за проблему это считать было сложно. Мальчиков по вызову хотелось. Причина этому невероятная скука от безделья — отец обеспечил всем, бери и не жалуйся. Они где-то существовали до, куда-то уходили после, и Джисон всегда был уверен во взаимности. А у Минхо не было ничего. Он как чистый лист, фигурка из фарфора — тяжёлый, но полый внутри, оттого невероятно хрупкий, но притягательный. Однако за внешним, в куклах нет никакого удовольствия.       — Послушай, мне от людей нужен только секс по согласию. Я не остаюсь надолго, так я устроен, но если ты не можешь мне этого дать — всё.       — Вы не ответили на вопрос, — поняв, что предстоит долгая беседа, Минхо снова оказывается у широко расставленных ног. — Вам не нужно спрашивать, я даю своё согласие, так почему не заканчиваете? Всё думаете и думаете, а потом ваша голова пустеет.       — Откуда мне знать?       — Вы уверены, что вам нужен только секс? М, хозяин?       Джисон от удивления поворачивает голову. Минхо целился взглядом прямо в него, если выстрелит, неминуемо попадёт между глаз. Его тон сменился. Сквозь поставленную интонацию рвался твёрдый стержень, который держал его на плаву. Минхо определённо бросал ему вызов, который не хотелось принимать из-за шаткого положения.       — Мне не нужны отношения, — Джисон складывает руки на груди.       Минхо на такое только забавно оттопыривает длинное ухо, вторым сканируя пространство. Джисон больше не собирается что-то предпринимать, понимая, что посыпется со следующего слова, однако не желает выходить из-под прицела, смакуя напряжение. Такое неудобство, испытанное впервые, покалывает кончики пальцев, спирает дыхание, вынуждая наслаждаться болезненным из чистого любопытства.       Минхо хочет сказать что-то ещё. Джисон догадывается, что именно, поэтому думает наперёд усерднее, чтобы ответом поставить точку в неприятном диалоге. Но Минхо молчит, держа всё внимание то на левом глазу, то на правом, иногда спускаясь к губам из чувства такта: всё-таки открыто пялиться на господ — неприлично.       — Ты знаешь, чего я хочу? — тихо спрашивает Джисон.       — Вам лучше знать, чего вы хотите, хозяин.       — Не увиливай. Знаешь же.       — В данной ситуации увиливаете вы, хозяин.       Джисон прикусывает губу. Минхо слишком уравновешен, когда его самого рвёт на части. Это заставляет улыбнуться.       — Зубки показываешь. А с виду милый кролик. Покажешь ещё что-нибудь?       — Одно ваше слово, и я покажу, что вам угодно. Не теряйтесь. В первые дни вы лучше справлялись со своей ролью.       — Ах, так! — широко улыбается Джисон. — Что ж, я очарован. Не думал, что ты можешь выдать что-то, кроме «да, хозяин».       Минхо чувствует странный зуд в копчике, будто привычное ощущение хвоста изменилось и теперь давало о себе знать лёгкой щекоткой. Он приятно волнуется, когда отвечает, и последниеперебрасывания вопросами больше напоминают игру, в которой он совсем не прочь принять участие.       Перемену во взгляде сложно не заметить. Холод сменяется конкретной целью и интересом, азартом достигнуть её. Он заставляет признаться самому себе, и это выходит так легко и просто, более того — снимает тяжёлый груз с плеч. Джисон поражён до глубины души.       — Так чего я хочу?       Минхо задумывается на жалкую секунду, но этого хватает, чтобы удивить:       — Полагаю, верности, почтения и необходимости. Возможно, контроля. Точно — выгоды.       — Верности? — насмехается Джисон. — Выгоды?       Насмехается, потому что Минхо попадает точно в цель. Его неуверенность — лишнее, оба это знают. Просвечивают рентгеном насквозь, это даже немного пугает, но больше восхищает и невероятно интригует. Дать шанс страшно. Джисон неминуемо пропадёт, если окунётся в эту игру с головой, а проблем у него и так хватает. Радует то, что Минхо не стыдно предложить делать всё, что угодно, без ответных обязательств.       — В таком случае, будешь верен только мне и никому больше. Господ больше не существует, и в твоей голове есть только я. Почитать разрешено только меня, и нуждаться нужно только во мне. И как ты сказал, я хочу выгоды, поэтому…       — Да, хозяин, — Минхо нет нужды дослушивать до конца, он принимает всё без остатка, сгибаясь в поклоне. Длинные уши покачиваются, а коротенький хвост ёрзает под плотной тканью брюк. Его наконец признали, дали подходящую работу, новый смысл просыпаться по утрам. Ставка сыграла.       Джисон похлопывает себя по бедру.       — Забирайся, — Минхо подчиняется быстрее, чем обычно, с охотой прижимается телом к телу, накрывая собой полностью. Джисон не может поверить, когда обхватывает его талию руками. Прекрасное чувство владения собственностью. — Слушай только мои мысли.       Минхо вытягивает шею, когда чувствует прикосновение мягких полных губ. Дыхание в мгновение учащается, и он нагревается, пока широкие холодные ладони изучают его спину.       — В таком случае, я начну нуждаться в вашей защите, хозяин. Мы ничего не можем поделать с собой, когда слышим такие приказы. Никто не исключение.       Джисон заставляет его съехать чуть ниже, припасть к шее, чтобы прошептать на ухо:       — Тогда я надёжно спрячу тебя. Моё никому не дозволено трогать.