Вещь

      Общий сбор происходит спонтанно. Минхо, пребывавший в кабинете весь день, уходить не собирался. Санха, посланный созвать обед, так и не вернулся, затянутый интересным размышлением. Так подтянулись и остальные. Хиджин накрыла обед прямо на рабочем столе, снабдив трапезу достаточным количеством салфеток, чтобы подтереть любое посягательство на опрятность тёмного дерева.       Джисон восседал на большом кожаном кресле, записывая идеи на бесполезный, но уже чем-то исписанный лист. Минхо стоял рядом, облокотившись на стол — ему пришлось оперативно покинуть тёплые бёдра, когда Санха сообщил, что заходит.       — Значит, камеры будут расставлены только на первом этаже? — Хиджин нависает со спины, вчитываясь в намётки. Её большая грудь почти касается плеча Джисона, из-за чего он тактично съезжает ещё ниже, только бы избежать контакта.       — Что, если самое важное будет происходить в комнатах наверху? — резонно спрашивает Санха.       — В таком случае, придётся установить камеры абсолютно везде, — Джисон делает небрежную пометку. — К тому же, было бы странно, если бы я свято охранял первый этаж, не поставив камеру в самых важных местах дома.       — В кладовой, — уверенно кивает Доён, жуя сэндвич. — Там все запасы еды.       — В кабинете и в моей спальне, — поправляет Джисон. — Как я могу охранять дом, но не охранять себя во время сна?       Доён и вправду было невдомёк. О детективах она читала только в стареньких романах, в которых мало что было правдивым — бульварный шерпотреб, написанный после возникновения нуара, где фемфаталь возвели в абсолют, подарив не только гротескный характер, но и невиданное доселе влияние, не присущее женщинам. Романы, разумеется, зарубежные. Как бы ни старался думать Санха, почёсывая за рогами, у него тоже мало что выходило, хотя иногда он задавал правильные вопросы:       — Поставить на наблюдение единственную ночь в году… Умно, лучше и не скажешь.       Минхо еле заметно кивает, когда ловит вопросительный взгляд Джисона. Не то чтобы ему нужно было его одобрение, скорее он хотел получить некую поддержку, хотя явно обращался не к тому человеку. Только Джисону было известно, зачем он заставляет Минхо думать теми категориями, о которых он никогда и не слышал.       — Не лучше ли записать несколько дней?       — Конечно, лучше, — усмехается Хиджин. — А начать нужно прямо сегодня, мол, только поставили систему. Слышали странные звуки там-сям, пугались, решили обезопасить себя. Всё-таки в глуши живёте, совсем один.       — В таком случае, мне придётся выехать в город, — Джисон следит за временем. — Сегодня не успею, придётся отложить на завтра.       — А будет со звуком? — тихонько пищит Доён.       Хороший вопрос. С одной стороны, звук может помочь распознать личности, если лицо не попадёт в кадр, с другой — хороший компромат и на самого Джисона, в планы которого не входило выбирать выражения. Чтобы мысль дошла до отца правильно, необходимо было действовать грубо, чётко и без метафор.       — Нет, — выводит Джисон. — И записываться будет только ночь. Днём все бодрствуют, работают, ходят по дому, а вот ночь нужно контролировать.       — Тогда начинайте в полночь и до пяти утра. Рекорд, поставленный другом вашего отца пока никто не побил, — хохочет Хиджин.       — До восьми. Всё-таки, они должны фиксировать пробуждение, как минимум моё. Иначе смысл теряется.       Санха играется с колечком лука, пытаясь словить его рогом.       — Получается, они запишут все домогательства и вы понесёте это дальше, так?       Джисон кивает. Заметив крепко задумавшегося Минхо, он аккуратно ведёт ладонью вверх по его колену, привлекая внимание. Он очухивается и выдаёт, пожалуй, самую важную вещь.       — Если честно, я много наблюдал. Со стороны может показаться, что вы всё делаете по своей воле. Вы даже хотите этого. Наша задача — доказать обратное, не так ли?       Даже Хиджин прекращает есть. Об этом-то никто не подумал. Конечно, когда ты сидишь в клетке собственного тела, и обдумать произошедшее удаётся только опосля, даже в голову не придёт, что тебе нравится заглатывать по самые гланды три часа к ряду. Однако, учитывая особенность, которая появилась после пребывания у поставщиков, со стороны действительно нельзя было прикопаться. Наверняка именно поэтому господа чувствовали безнаказанность — всё более, чем по обоюдному согласию, вон, сама лезет на колени, да ещё и так остервенело, как уж отказать милой даме?       — Есть какой-то вариант? — Джисон напряжённо осматривает комнату. — Вариант, при котором можно сфабриковать кадры? Если я пойду в полицию с нарезкой, она будет равна пустому слову. Органы захотят просмотреть записи в первозданном виде, это нельзя исключать. Копаться в ваших головах никто не будет, тем более, ваш… вид не так уж и известен в узких кругах.       — Есть! — брови Хиджин подлетают в озарении. — Один фрукт любит, когда ему сопротивляются.       — И? — Джисон лишь вздыхает от разочарования. — Поломаетесь немного, не так уж и страшно.       — Не, вы не понимаете, — часто кивает Санха. — Он прям драться любит! Ему пока не вмажешь под коленом, у него не встанет. И постоянно вырываться надо, как будто насилуют. Он всегда с таким запросом приходил.       — В последний раз он тоже был?       — Был, — кивает садовник, — и я тогда ему хорошенько вмазал. Было бы здорово, если бы от души, а не потому что он об этом подумал.       — В таком случае, он становится нашей главной целью. Имя известно?       — Только ваше, молодой господин, — Доён успешно доела и сидела больше для моральной поддержки, чем для реальных идей. — Никто не обращается друг к другу по имени, только «друг».       — Тогда придётся надеяться на случай. Он пропускал хоть раз?       — Никогда. Кто в здравом уме будет воплощать его фантазии? — возмущается Хиджин.       Итак, план был готов. Успешно отобедав и обсудив пару деталей по поводу вечера, Джисон распускает всех заниматься делами насущными, и когда кабинет пустеет, он разворачивается к притаившемуся Минхо, который старался не отсвечивать, чтобы его не привлекли сиюсекундно помогать в саду.       — Хозяин, — они настолько привыкли быть наедине, что оба успокаиваются, когда слышат обращение, — вам следует удалиться с места до начала записи.       — Разумеется, — Джисон протягивает руку, чтобы Минхо подошёл ближе, — и ты пойдёшь со мной. И ты ни на шаг не отойдёшь от меня. Ни на секунду.       По ненавязчивому захвату Минхо догадывается, что его просят оседлать бёдра и закончить то, чем они занимались до того, как оказались под прицелом глаз. Нужно признать, такая секретность доставляла ему особое удовольствие где-то очень, очень глубоко внутри.       — Вам придётся отказаться от мыслей на некоторое время. Если ночью вы подумаете обо мне, я не смогу отказать, вы знаете.       Джисон притягивает ближе за галстук и оставляет глубокий, громкий и ленивый поцелуй.       — Очень жаль, но ты прав. Я должен быть абсолютно чист.       По инструкции Джисон устанавливает множество камер на следующий же день. Конечно, Минхо помогает и с этим, учась подключать их с особым усердием. Ежедневно запись ведётся неделю, затем вторую, третью, и наступает тот день, к которому все были готовы, но которого никто не желал.       Джисон переживает больше обычного, глядя во окно в ожидании кортежа из тонированных машин. Пару часов назад начался такой же ливень, как в день его переезда. Минхо и остальная прислуга занимались последними приготовлениями дома. Хиджин кипела над горячими блюдами для приветственного ужина, Доён помогала расставлять наполненные алкоголем бокалы по гостиной, Санха таскался за ней прилипшей туалетной бумагой, бесконечно много раз пытаясь вырвать из рук то тяжёлый поднос, то множество бутылок шампанского и многолетнего коньяка.       Работу Джисону, естественно, никто не дал. На распределении обязанностей Хиджин смотрела на него с некой жалостью и пониманием, а затем, заметив страх в глазах Доён и недоверие Санха, с надеждой, потому строго настрого распорядилась не нагружать молодого господина лишним — он и так сделал немало.       Минхо спускается в привычном образе, за исключением белоснежных перчаток. Джисон не может отвести от него восторженный взгляд, к тому же, ни на кого больше он смотреть не мог из уважения, пусть они и были в одежде. Гости должны были приехать с минуты на минуту.       По привычке Минхо сразу следует к входной двери, замирая как предмет интерьера. Джисон снова стучит ногтями по зубам, скалясь неприятно — в сегодняшнем вечере в принципе было мало приятного. Задумывается крепко. Заметив это, Минхо исчезает в гостиной и возвращается с бокалом шампанского, молча протягивая.       — Спасибо, — Джисон принимает бокал, от волнения осушая залпом. Тяжело сохранить беспристрастие ума, когда каждый житель дома стал в его глазах близким другом. Минхо возвращается на место, ожидая. Фары слепят даже через окно, и Джисон громко озвучивает роковое. — Приехали.       Доён наскоро ставит последний бокал, поправляет коротенькую юбочку и семенит к входной двери. Санха напряжённо следует за ней, и перед тем как сесть на колени, заботливо поправляет её длинные густые волосы. Хиджин выходит последней, но не спешит занимать выученную позицию и подходит к Джисону.       — Весь вечер пялились в окно, будьте добры держаться как следует, — надменность в её голосе помогает заземлиться, но она смягчается и кладёт изящную ладонь на его плечо, слабо сжимая. — Если это и вправду в последний раз, от нас не убудет.       — От меня убудет, — усмехается Санха. Хиджин стреляет в него осуждением.       — Вам стоит освободить свою голову от забот прислуги. Будьте в числе господ, и ваша победа обеспечена, — она тепло улыбается, а у Джисона в сердце колет.       — Всё будет хорошо, господин Хан! — щурится Доён. Совсем по-детски, так наивно, что выбора не остаётся — устранить все смятения, и чёрт с ними. Обе правы, исход заранее благоприятен, нужно всего лишь перетерпеть несколько долгих часов.       Минхо напоследок смотрит в глазок, и как только гости начинают толпиться у порога, широко открывает дверь, придерживая.       — Молодой господин Хан, ваш отец и его ближайшие друзья, — объявляет он, пропуская мужчин внутрь.       Господин Хан сразу же поворачивается к Минхо спиной, и тот снимает мокрое от дождя пальто, размещая на вешалках в прихожей. Пока он так же разбирается с остальными, Джисон встречает отца.       — Сынок! Рад, что ты осознал все прелести моего поместья, — хрипло хохочет он.       — Моего поместья, — поправляет Джисон. Отец заминается, но спешит приторно улыбнуться и потянуться за объятиями.       — Нашего поместья.       Решив не пререкаться дальше, Джисон молча соглашается и сдержанно обнимает в ответ. Дом наполняется жизнью и смехом, от которого становится тошно. По пути к обеденному столу какой-то дружок успевает шлёпнуть Хиджин по заднице, на что она кокетливо смеётся, игриво прося не распускать руки. Закончив с верхней одеждой, Минхо присоединяется к шествию, и когда господа занимают места за столом, а прислуга отходит в гостиную дожидаться участи, садится на колени рядом с Джисоном. Его отец мерзко хихикает.       — Смотрю, ты нашёл любимчика. Я как-то не успел опробовать его, всё откладывал напоследок.       Джисон не торопится с ответом: даёт себе время дожевать мягкое мясо, запивает вином, притворно вдумчиво осматривает Минхо.       — Он весьма талантлив.       Стол загудел, и ужин продолжился. Благо основного действа не пришлось ждать долго. Джисон сразу же пригласил всех пройти в гостиную, следя за временем. На откровенные разговоры с отцом и разогрев остался всего час, после чего ему необходимо скрыться на втором этаже в спальне. Мужчины вальяжно рассаживались по креслам и диванам, Джисон присел рядом с отцом. Минхо тенью следовал за ним и всегда находился у его ног.       — Ну что, кто ещё тебе приглянулся, м? Знаю, ты бы не остановился на одном, тем более таком молчаливом. А ещё говорил, что прислугу нужно убрать. Ты хоть разобрался, для чего она на самом деле? — отец кряхтит и спешит смочить горло дорогим коньяком.       — Меня не впечатлило, — поджимает губы Джисон и на пробу закидывает удочку. — Однако для таких вечеров этого набора маловато.       — Я и сам хотел купить кого-нибудь ещё, но как-то не сложилось. Отмывать деньги не так-то просто, а? — он пихает сына в бок, и Джисону приходится показать короткую улыбку.       — Где можно достать ещё?       Отец напрягся. Было видно, что тайну поставщиков знает только он, иначе смысла в вечеринках не было бы. Знали бы все — завели бы таких в собственные дома, а так приходили посмотреть на диковинку, заинтригованные сказками о послушании и настоящих кошачьих хвостах. Конечно, им было невдомёк, что по улицам подобных разгуливает полно, стоит лишь присмотреться. Это к лучшему — не пристают к прохожим.       — Этих достаточно. Намного лучше, когда у них много работы. Смотри, как она пытается обслужить всех, — он кивает на Хиджин, которая уже вовсю наминает сразу два члена через ткани брюк, сидя между двумя огромными пузами. Джисон может поспорить, если они сядут немного ближе, её засосёт в чёрную дыру или сдавит, словно гидравлическим прессом. — Красота.       — Одного крольчонка мне мало, — упрямо гнёт Джисон. — Понимаешь, хвост коротковат.       — Ну-ка, пусть пойдёт сюда, — он хлопает себя по бедру, приглашая, но Минхо даже не смотрит на него. В этот момент Джисон чувствует себя истинно достойным называться хозяином. — Давай, мальчик, забирайся на богатого дядю.       — Он не подчинится.       — Посмотрим.       Джисон видит, как у Минхо стекленеют глаза, как кроличьи уши дёргаются в поисках звука, и тело подаётся вперёд. Он выставляет для подстраховки ногу, перекрывая быстрый и короткий путь.       — Нельзя.       «Хороший мальчик. Покажи, как ты верен мне, сиди смирно,» — это всё, что Минхо нужно услышать сейчас, и это то, что он слышал весь вечер, передвигаясь исключительно на дрожащих ногах. Он так переживал, что над ним возьмёт контроль кто-то посторонний, что не заметил, как весь вечер Джисон только и делал, что думал о нём. Не слушаться было сложно — нельзя просто вздумать эдакое и сидеть, важно вожделеть от макушки до кончиков пальцев, иначе не услышат. Однако Минхо то и дело слышал томные оды о верности и вознаграждении, о том, какое удовольствие он доставляет хозяину, сохраняя отстранённость. Держаться рядом — сугубо его инициатива, и Джисон додумался защитить в ответ, будучи рядом в мыслях, заполняя голову без остатка.       Минхо не двигается с места, только возбуждённо подёргивает пальцами в напряжённой судороге. Отец смотрит на него яростно, непонимающе, долго хмурится и всё пытается, пытается, пытается, но ничего не выходит.       — Зубы вздумал показывать?! Подсунут же, — с досадой отец меняет стакан с коньяком на наполненный. — Стоило один раз довериться, обойтись без проверки — всё. Отвалил такую сумму за некачественный товар.       — О, товар очень качественный, — Джисон подзывает Минхо присесть поближе, вжаться в ногу, и забирается пальцами в его волосы, вальяжно почёсывая за ушами, — просто я не люблю делиться.       — Так ты знаешь.       — Испытал в первый же день. Он так хорошо принял меня, я даже удивился, но потом понял. Ты хорошо воспитал их, отец.       Хиджин, сидевшая не так далеко, улавливает разговор, и от Джисона такие слова звучат столь натурально, что она сомневается. Она оглядывает комнату. Доён, которая притворно смеётся над шутками господ; Санха, рассевшийся лишь рядом с одним, в попытках сделать из себя женоподобное нечто извивался змеёй и выгибался турецким огурцом. Закрадывается мысль, что и камеры не пишут, что всё это молодой господин придумал лишь для того, чтобы поиграться вдоволь, а затем начать проводить время с отцом, добавив бедной прислуге нового клиента в виде себя и забрав Минхо в вечное рабство до невозможности сидеть.       Отец удивлённо разворачивается к сыну, осматривает с головы до ног, а затем по-своему гордо похлопывает по плечу и громко смеётся. Джисона потряхивает от крепкой руки, он на грани того, чтобы отбросить её в сторону, как делал обычно, но терпит, улыбается, будто они на одной волне. Хиджин видит и это, и в тайне надеется на лучший исход. Ей приходится вернуться к господам, отбросив тревогу.       — А ты знаешь толк.       — Так где взять ещё? Один крольчонок не справляется с моими потребностями, ему нужен помощник.       — Хочешь сам выбрать? — получив короткий кивок, отец улыбается и отпивает немного коньяка. — Завтра же договоримся о встрече. Так уж и быть, оплачу первого из своего кармана. Будет подарком.       Джисон незаметно поглядывает за временем, и, поняв, что осталось пару минут, для верности допивает шампанское.       — В таком случае, мы уединимся, а вы развлекайтесь.       Он очаровательно усмехается, поднимается с дивана, и Минхо тут же подскакивает за ним. Отойдя на безопасное расстояние, Джисон щёлкает пальцами, созывая прислугу. Осталась одна минута.       — Он здесь? — руками он описывает в воздухе нечто абстрактное, будто раздаёт указания.       — Я уже начала его обрабатывать, чтобы он не надумал сменить привычки, — Хиджин еле заметно кивает головой в сторону мужчины на кресле.       — Будьте осторожны.       Прислуга отвечает хором, кланяясь на девяносто градусов.       — Да, молодой господин Хан.       Джисон заходит в кабинет ровно в полночь, подлетая к рабочему столу. Он открывает крышку ноутбука, чтобы проверить, началась ли запись. Всё в порядке. Он облегчённо выдыхает, берёт его с собой, запирает кабинет и следует в комнату. Минхо бесшумно идёт за ним на трясущихся ногах. Ещё пару шагов, и — он чувствует — он свалится от головной боли. Выдерживать такой поток мыслей два часа подряд — задача не из лёгких, и его организм находился на пределе. Стоит Джисону разложить вещи и расправить постель, тем самым закончив все самые важные дела, Минхо расслабляется, падая в его сильные руки.       Джисон молча усаживает его на кровать и снимает перчатки и пиджак, туфли и удушающий чёрный галстук. Минхо без сил сидит куклой с расшатанными шарнирами и то и дело падает на подставленное плечо. Его укладывают на кровать, прикладывая ладонь ко лбу. Горячий донельзя, Джисон переживает, что на следующий день Минхо не сможет подняться. Судя по его тяжёлому дыханию, на ближайшее время ему прописан только покой и хороший сон. Под прицелом камер приходится сесть рядом с кроватью и попытаться уснуть в неудобном положении.       — Хозяин, — тихо хрипит Минхо, — поднимитесь.       — Нельзя. Если камеры засекут, как я пристаю к тебе, не получится отправить их в полицию без последствий. Я должен быть чист и вне подозрений.       — Вам не стоит спать на полу. Ничего не случится, если вы выспитесь на другой половине кровати.       Джисон сомневается. Если план провалится, отвечать придётся не только перед собой, но и перед всей прислугой, а после может аукнуться от отца и его не менее влиятельных друзей. Уж он-то не пожалеет сына, если встанет вопрос его безопасности и благополучия — безнаказанности.       — Вы нужны нам выспавшимся, чтобы продолжить план, — начинает Минхо, но осекается, осознав беспонтовость аргумента. — Вы нужды мне здесь.       Джисон слаб перед словами так же, как в первый день и всегда. Он даже понимает, что им жалко манипулируют, но от такой заботы даже приятно. Действительно, ничего не случится, если он просто приляжет рядом, на самый край, чтобы провалиться в сон и точно снять с себя все подозрения. Скажет, что Минхо настаивал, и ему было так плохо, что для его благополучия проще было согласиться, к тому же, свободных комнат не оставалось. Придумав это, Джисон всё-таки поднимается и аккуратно устраивается рядом.       Между ними можно положить ещё одного человека. Минхо, успокоенный чужим комфортом, совершенно исчезает, и Джисону не остаётся ничего, кроме как последовать его примеру. Стоны и плач, разносящиеся с первого этажа, отражаются в черепной коробке, усиливаясь и стреляя эхом по ушам. Мысли забредают в представления, что же там может твориться, и получится ли инсценировать всё так, как задумывалось. Его плечи невольно поджимаются, а брови крепко сводятся к носу, добавляя пульсацию во лбу к итак заболевшей голове.       По простыням и большому одеялу, поделенному на двоих, распускается жар. Джисон чувствует его сначала спиной, затем шеей, руками, даже кончиками пальцев на ногах. Минхо тяжело дышит, его длинные уши беспорядочно дёргаются и вытягиваются в попытках отдать тепло воздуху, но всё напрасно. Его успокаивают только широкие холодные ладони: одна ложится сверху на живот, а другая пробирается между шеей и подушкой, накрывая лоб. Весь Джисон холодный, и когда он прижимается к его спине, горячка отпускает. Минхо снова дышит ровно, кроличьи уши расслабляются, а хвост больше не шуршит брюками.       Джисон тоже согревается, перенимает всё тепло на себя и его морит так сильно, что веки тяжелеют сами собой. Он впервые думает о том, как приятно на самом деле обнимать Минхо. Вообще-то, любая его попытка получить его заканчивалась в своей сути объятиями, даже когда Джисон думал — прости, господи — о собственном члене в его рту. Странно. Джисон, заехавший в дом почти месяц назад, на такое покрутил бы пальцем у виска и отвесит отрезвляющую пощёчину. Не может такого быть, что он, пошедший весь в отца, открыл нежность. Если в отце она была тоже, становилось мерзко не только от него, но и от самого себя. Это ведь напускное. Абсолютно точно. Джисон не может сказать, что он другой.       И вот опять. Он тянется губами к макушке, задерживается в долгом поцелует, вдыхает слабый аромат апельсина, трётся носом, задевая корни расслабленных кроличьих ушей. Такого покладистого и верного человека, как Минхо, нужно только целовать размашисто, долго и томно, нежно, прижимая к себе как можно крепче, чтобы он извивался и плавился под прикосновениями, тёк лужей от жара между телами, тяжело дышал и просил как можно больше, ластился сам и всё думал, как угодить в ответ.       Опять одна пошлость.       Опять одна большая дыра в сердце, прикрытая пошлостью.