Вещь

      Джисон просыпается ближе к полудню, полностью разбитый. Он слышит тихий шум душа в личной ванной, и таким образом сразу находит Минхо. Для полного пробуждения приходится перевернуться на спину и разлепить глаза. Яркое солнце по большей части скрыто плотными шторами, и в полумраке кромка света из ванной даже немного слепит. Это к лучшему, она мешает заснуть обратно, как бы Джисон ни ворочался и изгибался.       Минхо выходит через долгих полчаса с сухой головой и в костюме, будто и не спал беспокойно всю ночь. На его лице ни следа усталости, в отличие от помятого Джисона, который еле присаживается, чтобы по-человечески отреагировать.       — Доброе утро, хозяин. Я не стеснил вас ночью?       — Доброе, — угрюмо хрипит Джисон. — Не стеснил.       Минхо подходит ближе, опускаясь на колени у изголовья кровати.       — Желаете завтрак в постель или чего-нибудь ещё? Судя по тишине, бодрствует только прислуга. Если не хотите пересекаться с гостями на общем завтраке, можно спуститься сейчас.       — Желаю тебя, — Джисон валится обратно на кровать и тянется руками к Минхо, чтобы затащить его наверх. — Камеры не пишут, так что я могу немного поприставать к тебе.       Минхо подчиняется, забирается на кровать так, как Джисон желает, и падает прямо на него, еле успев выставить руки, чтобы не придавить, однако их тут же подсекают, и приходится упасть. Джисон исполняет свои фантазии перед сном. Сразу же припадает к шее, растягивает удовольствие, целует совсем невесомо, просто чтобы прикоснуться, облюбовать единственный открытый участок тёплой нежной кожи. Минхо полностью его копирует, облизывает там, где приходится, потирается лбом и носом, и Джисон удовлетворённо выдыхает. Это именно то, чего он хотел — ответа такого же, как заданный вопрос.       Дверь с грохотом распахивается, и Джисон подпрыгивает на месте. Заметив в проёме отца, он набирает побольше воздуха в лёгкие и смотрит так искренне недовольно, что становится не по себе. Только Минхо, не остановившийся ни на секунду, возвращает его к реальности, не давая потерять лицо.       — Отец, — недовольно выдыхает Джисон.       — Извини, перепутал дверь, — он с гаденькой улыбочкой вроде собирается закрыть дверь, но отчего-то продолжает стоять на месте.       — Мешаешь, — напоминает Джисон.       — Столько энергии, даже с утра пораньше обхаживаешь его, — гордится отец. — Всё-всё, ухожу.       Как только дверь закрывается, Минхо отстраняется, чувствуя, как Джисон замер, глубоко дыша в шею. Он тянется за ним, прижимает ближе, и Минхо сдаётся и кладёт голову на подушку. Его губы оказываются прямо рядом с ухом, и он не может не воспользоваться возможностью.       — Я позабочусь о том, чтобы запираться изнутри, хозяин.       — Испортил мне всё настроение, — бормочет Джисон, грея воротник рубашки своим дыханием.       — Я могу что-то сделать для вас?       — Раз уж он проснулся — ничего. Я не выпущу тебя в открытый космос, пока в доме находятся посторонние, особенно отец, — он прижимает к себе крепче, и Минхо приходится выдохнуть, чтобы потерять в объёме груди. — Так и хочет отобрать тебя.       Минхо очень хотел бы сказать, что его нельзя отобрать, но, к сожалению, это было возможно. Одна непрошеная мысль, и он пропадёт, даже не заметив, в какой момент потерял контроль над телом. Он хочет отстраниться, потому что не достоин такого отношения. Той ласки, которую даёт Джисон, и тех надежд, что он питает по отношению к нему.       — Мне жаль, что я не могу сдержать своё обещание, — тихо говорит Минхо.       — Мы об этом не договаривались, — Джисон плотно ведёт руками вдоль рёбер, спускаясь к талии, и обвивает её, — но ты не отходил от меня ни на шаг, хотя я сказал, что спрячу тебя. Это приятно. Ты полностью справляешься, остальное не важно.       — Я не могу ничего сделать для вас, хозяин. Принести еду, стакан воды, набрать тёплую ванную.       — Это всего до вечера, потом все уедут, и мы останемся одни. Только ты, я и эта замечательная широкая кровать.       — Кресло в вашем кабинете тоже достаточно удобное, — пробует шутить Минхо. Джисон удивлённо хохочет, почёсывая за длинным кроличьим ухом.       — Действительно, сначала работа. Но потом тебе не отвертеться.       — Фантазировали обо мне весь вечер, но так ничего и не сделали. Скорее, вам не отвертеться.       Джисон готов вот-вот запищать от восторга. Минхо оживает, когда говорит своим языком. Пусть его речь так же хорошо поставлена и сдержана, он становится не таким строгим и отстранённым, а тембр забавно повышается. Деловой тон тоже в тоску не вгонял, даже очень привлекал, но почувствовать, что Минхо такой же человек с эмоциями, всегда было приятнее. Так вопросов об его искренности больше не оставалось. Если у него есть своё мнение, значит есть и возможность отказать, и как бы Джисону не хотелось столкнуться с этим, он бы принял любой исход, и оттого становилось только интереснее.       — Нужно спуститься вниз, — ноет Джисон. — И кто меня заставит?       — Ваш отец, хозяин. Вчера он обещал вам раскрыть точку торговли.       Разочарованию нет предела. Минхо же должен был потакать ему во всём, вот и сейчас — заставил бы остаться в тёплой от жара его тела постели, дал бы прощупать себя как следует, чтобы подпитаться энергией на оставшийся день.       И всё же, правда была за ним. Спуститься на завтрак приходится. Хиджин уже работала ртом под столом. Джисон сомневается, принял ли этот гость хотя бы короткий душ, чтобы так расслабленно сидеть и уплетать яичницу, приготовленную по его желанию. Опустив взгляд, Минхо украдкой следует за ним, лишь немного выглядывая из-за спины. Держится уверенно, но внутри явно паникует — для ошибки требуется всего одна неверная мысль.       — Сынок, — блаженно лыбится отец. На его коленях крохотной тростинкой сидит Доён, дрожа словно осиновый лист. Только несколько мгновений спустя Джисон замечает небольшой округлый пульт в отёкшей ладони, и всё понимает — бедная девчонка вибрирует от импульсов внутри.       — Вы заняли единственного повара в доме с утра пораньше, — Джисон обращается к гостю, игнорируя отца. — Вам не кажется, что это слегка невежливо?       Мужчина усмехается, его живот противно встряхивается, словно мясное желе, и Хиджин бьётся об него лбом, жмурясь от мерзости.       — Могу обменяться, — он кивает ему за спину. Брови сдержанно дёргаются наверх — ну и наглость.       — Делиться собственностью не в моём стиле, — холодно отвечает Джисон и поворачивается к навострившимся кроличьим ушам. — Сделай что-нибудь на скорую руку.       — Да, молодой господин Хан, — Минхо учтиво кланяется и исчезает на кухне — самом безопасном месте, где нет лишних глаз.       Джисон вальяжно присаживается рядом с отцом, который жадно осматривает Доён с головы до ног. Она на грани слёз, извивается беспомощным ужиком от сверхстимуляции, но не смеет жаловаться или издать хоть какой-либо звук. Джисон рад бы помочь, подумать о чём-то, что отвлекло бы девчонку от занятия, заставило прижаться к нему и ничего больше, как это происходит с Минхо, когда он заглядывает в кабинет, но не может. Санха того же мнения, это видно по тому, как он переминает пальцы, которые уже перестали хрустеть от длительности занятия.       Глухой грохот с кухни привлекает внимание. Голова резко дёргается на звук, и не трудно догадаться, кому он принадлежит. Быстро просканировав комнату, Джисон понимает, что видит всех гостей, кроме одного. Он подскакивает на месте и широким шагом преодолевает расстояние за считанные секунды.       Таким падением Минхо наверняка разбил себе все колени, и его идеальная слегка бледная без солнца кожа покроется синими подтёками. Над ним возвышался мужчина, который был целью Хиджин ночью. Тот, кого ни в коем случае нельзя было спугнуть или расстроить. Однако ночь прошла, и Джисон чувствует, что его руки больше не связаны, поэтому успевает выставить ногу, прежде чем Минхо губами потянется к оголённому стоящему члену.       — Что ты творишь, мелюзга?! — хохочет мужчина.       — Я не ясно изъяснился вчера? Этот принадлежит мне и только мне, — немыслимо, сколько же желающих испачкать его дражайшую игрушку.       — К ноге, крольчонок, — самоуверенно улыбается гость, знает, какую силу имеют не только его слова, но и мысли.       Джисон в замешательстве. Держать Минхо в голове всю ночь было трудно, и сил фантазировать совсем не осталось. Ничего пошлого не хотелось. Ошибка была допущена тогда, когда он отпустил Минхо, надеясь сберечь подальше ото всех. Тепло, согревающее его ногу, постепенно исчезает, расползается по пространству между мужчинами и в конце концов почти переходит оппоненту.       «Минхо,» — Джисон перебирает любые варианты: «ты же верен своему хозяину? Стоит тебе только сказать ему, кто твой хозяин, и я сразу заберу тебя. Представляю, как ты будешь тереться о мои ноги, показывая свою верность. Будь хорошим мальчиком, иди ко мне».       Всё тело прошибает током, взгляд проясняется, и Минхо осознаёт, какую ошибку чуть не совершил, уставившись на член у своего носа. Он боязливо поднимает голову на Джисона, ошарашено раскрыв рот. Молча просит прощения.       — Я не разрешаю, — властный голос проходит сквозь напряжённые кроличьи уши. — Иди ко мне.       Минхо пугает автоматизм, связанный с этими словами, но он рад ему как никогда раньше. На брюках остаются белые следы пыли, когда он подползает к Джисону, ныряя под тёплую безопасную ладонь, которая сразу же заботливо чешет за ухом и путает волосы. Униженный, Минхо ластится на вид слишком карикатурно, но Джисон знает — искренне, когда слышит сдавленное: «Хозяин».       — Хозяин?! Не много ли чести, малец?       — Хотите потягаться со мной в этом — попробуйте. На будущее, — Джисон наклоняется к уху, чтобы прошептать сквозь зубы, — все в этом доме зовут меня хозяином. Удачи переубедить их в этом.       Намотав галстук на кулак, он заставляет Минхо подняться. Крепкая хватка держит его до самого конца, пока они не вернуться на кухню. «Будь хорошим мальчиком, посиди у меня между ног. Нуждайся во мне прямо у всех на глазах, и только попробуй ослушаться». Минхо рвётся вниз сам, его ноги разъезжаются, чтобы плечи оказались под давлением широко разведённых бёдер. Он обездвиживает себя сам, лицом утыкаясь в ширинку. Длинные уши щекочут живот через рубашку, пока он трётся носом о промежность, а затем укладывает голову на сгибе.       — Видишь, к чему это приводит? — глаза Джисона горят диким пламенем. — Их не хватает на всех, и я не собираюсь отдавать крольчонка в общее пользование.       — Ладно-ладно, — склизко улыбается отец, — я тебя понял. Как можно скорее.       — Немедленно, — давит Джисон.       Отец тушуется как в первый день. Сладким голосом просит оставить их наедине и отдохнуть перед дорогой в гостиной, даже предложил забрать Доён, уверяя, что она разработана для всего, чего гости могли бы пожелать. Когда они остаются одни, Джисон не говорит ничего, только напрягает молчанием и яростным взглядом.       — Я рад, что ты приобщился. Хотя это его заслуга, — он кивает на скулящего снизу Минхо. — Скоро твой день рождения, съездим, оплачу любой подарок.       — Нет, — отрезает Джисон, — быстрее. Завтра.       — Сынок, у меня собрание. Завтра никак не получится, — столько неискренней печали нужно ещё поискать.       — Дай адрес, оплачу с твоей карты.       — А-а-ай!— отмахивается отец. — В этом деле нужно осторожнее. Я всё подготовлю к твоему дню рождения, всего месяц остался.       Джисон вздыхает. Минхо будто чувствует, где подыграть, и активнее трётся о полувставший член, руками обводит мощные икры — успокаивает. Холодная ладонь грубо зачёсывает волосы, спускается к подбородку и приподнимает за него голову. Джисон внимательно всматривается в лицо, крепко раздумывает, играет. Отцу невдомёк, что привычка фальшивая.       — Ладно, — сдаётся он, и это сродни празднику, что отражается на лице отца. — Но если получится быстрее…       — Конечно! Всё сделаю в лучшем виде, — от приторности сводит зубы. Мужчина кидает взгляд на наручные часы и прочищает горло. — Пора уже. Надо развести всех по семьям, пока не хватились.       Джисон отрешённо кивает.       По семьям. Знали бы их жёны и дети, где кутят господа, плакали бы навзрыд и разъезжались бы по матерям в провинции, какой бы голодной ни была жизнь до встречи с супругами. И без высокой морали тошнит от мысли, что этими губами они целуют своих детей на ночь и этими руками сжимают крохотные детские по дороге в школу. Отсчёт секунд до свободы начался.       Джисон не вникает в процесс сборов, выходит их кухни только на проводы, чтобы коротко обнять отца, кивнуть остальным гостям и проследить за Минхо, выдающим верхнюю одежду. Строй вымученной прислуги за его спиной подстёгивал прощаться без лишних любезностей. Он выставляет руку, смотрит в глазок, и когда видит трогающиеся с места машина, опускает — вольно. Никто ничего не забыл, и наконец можно полностью расслабиться.       — Бегите переодеваться. Сначала отдых, затем уборка. Никак иначе, — пусто говорит Джисон — разочарован. Хиджин первая отмирает и поднимается, кладёт мягкую изящную ладонь на плечо и легонько тянет на себя. Джисону от заботы становится только хуже. Дело затягивается на неопределённый срок, дурацкая поездка случится лишь через месяц, и подвешенное состояние растекалось невнятным туманом, сквозь который хоть и видно очертания конца, но путь к нему скрыт, и даже прикинуть расстояние не представляется возможным.       — Молодой господин, — игриво улыбается кухарка, поняв, что лирика только больше заводит в тоску, — отметите с нами вечером, м-м? С нас вкусный ужин, с вас выбор шампанского.       — Возьмите всё, что посчитаете нужным, — коротко кивает он. — Меня не беспокоить.       Вымученное молчание сохраняется до того, как Джисон скрывается на втором этаже. Доён печально смотрит вслед и ищет поддержки во взглядах остальных, пока Санха незаметно поглаживает её пальцы своими. Хиджин досадно упирается языком в щёку, уперев руки в бока. Режущее напряжение, когда хочется сказать многое, но слова никак не вылетают изо рта. Виновата неуверенность, что какое-либо мнение вообще необходимо.       — Ну, чего встали? Последний раз нагадили, можно и убраться, — бойко салютует Хиджин. — Через час все с тряпками, а вечером побалую вас.       Прислуга вяло марширует в общую комнату под предводительством кухарки, но Минхо остаётся внизу. Всю ночь он сладко спал, и хотя утром голова немного побаливала, он осознавал своё положение по сравнению с остальными, и принялся за уборку.       Первым делом идут персональные комнаты. Убрать постельное бельё, протереть пыль — всего делов. Когда Минхо небрежно сворачивает влажные мятые простыни, его голова пуста. Он немного пугается этого. Вероятно, с его мыслями не всё в порядке, иначе почему Джисон выглядел таким расстроенным. Минхо привык быть по одну сторону баррикад и не видел причин для беспокойства. Что закончится это, что нет — всё одно, другой жизни он и не знал, однако почему это было важно для остальных? Предположить возможно, почувствовать — никак.       По привычке он обновляет наполнение тумбочек. Из кладовки несёт маленькие бутылочки смазки и пачки презервативов, сухие и влажные салфетки. Подкладывает реквизит по уставу: шёлковые ленты в одну комнату, ошейник с поводком и короткий хлыст — в другую. Когда очередь доходит до личной комнаты Джисона, он теряется. Она не поддавалась никаким правилам, с тех пор как обрела постоянного жильца, и Минхо не решается лазить по ящикам. Монотонно проходят три часа.       Прислуга давно присоединилась и прибиралась в гостиной. Грязные тарелки из-под нарезок, битые бокалы, въевшиеся стеклянной пылью в мягкий текстиль, высохшие капли алкоголя на полу, окрасившие светлый деревянный пол. Минхо к ним не присоединяется, хлопочет на втором этаже, помня благодарный взгляд Доён, которым она одарила его в прачечной, когда он засовывал новую партию белоснежных наволочек и пододеяльников. С шёлком он работать умел.       Хиджин брезгливо осматривает гостиную. За её спиной Доён и Санха, стряхивающие пыль с колен — корячились, пока оттирали грязь под тяжеленным диваном. Идеально выверенное пространство, всё будто прикручено и приклеено по местам, даже книги на полках стоят в определённом порядке, который нарушать не то чтобы запрещалось — не было надобности. Заключив, что дом по какому-никакому праву принадлежит им, кухарка начинает:       — Ну, — тяжко вздыхает она, — я видела журналы на таких столиках.       — А? — Доён даже не может повторить слово, которое никогда не слышала.       — Жур-на-лы, — по слогам повторяет Хиджин. — Там пишут про одежду, есть фотографии красивых людей. И иногда страницы вкусно пахнут от духов.       — Просто книги, — хмыкает Санха.       — Просто книги вон, на полке, а журналы — это глянец, искусство. Я помню, как мама приносила домой журналы раз в месяц. Они были детские, с картинками из мультиков, они мне никогда не нравились. Мне больше нравились те, которые читала она. Однажды, — она усмехается, опуская взгляд, — я начиталась рецептов весёлых завтраков.       — Про улыбашку писали в книгах?! — нетерпеливо улыбается Доён.       — Я еле уговорила маму попробовать приготовить. Мне потребовалось две недели, чтобы научиться делать улыбку внутри омлета… Как вам идея, — она разворачивается к младшим, хлопнув в ладоши, — напишем список покупок, чтобы украсить дом. Думаю, молодой господин нам не откажет. К тому же, он выделил нам немало денег, как раз будет, на что потратить.       — И что будем просить? Ещё книг? Лучше обновить холодильник, еда начинает заканчиваться, — Санха дёргает плечами, — и подкормка для газона.       — Кто о чём, а лысый о расчёске, — закатывает глаза Хиджин. — Садись, милая. Я этого не рассказывала, потому что думала, что соблазн перед большим миром будет слишком велик. Однако я на своём веку видела не только журналы.       Горящие глаза девчонки — самое лучшее утешение. Присоединяется даже Санха, хоть и делает вид, что безразличен. Хиджин рассказывает о разноцветных подушках, плакатах, наклейках и красивых цветных карандашах, тех, что по сто штук в упаковке. Рассказывает про альбомы для рисования, косметику и диски с музыкой, под которую хочется танцевать, а не впадать в уныние. Про гитару, учебники, прописи, маленькие Тамагочи — зверёнышей из пикселей в кармане, про печенье и Рождество, ёлочные игрушки, карамельные тросточки и подарки с пышными бантами. Доён теряется, восторженно ахает на каждое слово, хочется всё и сразу, особенно праздник и большой колючий свитер, связанный собственными руками по инструкции из книги по рукоделию. Санха соглашается со всем, стоит ему услышать, что Доён свяжет ему перчатки на зиму.       Хиджин жалеет, что не рассказывала раньше. Возможно, её знания могли спасти от бесконечно повторяющихся дней в изоляции. Она даже умалчивала про дни рождения, а свой вовсе не отмечала, хоть и знала, когда приходит время. Остальные считали возраст от Нового Года. Так и повелось каждое первое января прибавлять по одному к цифре, которую они услышали когда-то давно и запомнили.       — Какое число себе хочешь? Выбирай с умом, его больше не изменить, — нежно улыбается Хиджин.       Видно, как Доён напрягается, чтобы вспомнить, сколько дней в каждом месяце. Выбрав самый безопасный вариант — двенадцатое чисто уж точно есть везде, она радостно объявляет: «Двенадцатое марта!» Хиджин смеётся вместе с ней, крепко обнимает и обещает устроить лучшее совершеннолетие с большим вкусным тортом, покрытым воздушным сладким кремом и шоколадом.       — Завтра, — хитро режет Санха. — Мне торт полагается?       — Если устроит капустный — конечно, — язвит Хиджин.       — А ты какое число выберешь?       — Мой день уже давно прошёл. Узнаете в следующем году, — подмигивает она.       На ужин решено прикончить остатки роскоши. Отправив всех отдыхать, Хиджин принимается за говядину, однако долго в одиночестве пробыть не получается — Доён рвётся к поварёшке, помогает с нарезкой лука и забавно кладёт одно пёрышко себе под нос, зажимая верхней губой, уж очень похоже на тоненькие усы.       Хиджин всегда сбегала от мыслей на кухне. Работа руками не требовала большого ума, зато придиралась к вниманию, и когда она с головой уходила в рецепт, времени помечтать и погрызть раны внутри не хватало. Хиджин пересматривает своё отношение к готовке. Её маленькая девочка такая счастливая, прыгает на месте, когда очередная попытка наконец приносит успех, бьётся за место за плитой не на жизнь, а на смерть! Играется, так беззаботно, как когда-то игралась на кухне Хиджин, вырывая у матери палочки, чтобы помешать лапшу обязательно самой — она ведь взрослая, маленький повар в дорогом ресторане, и пусть лапша стоила копейки.       Вместе веселее. Доён пачкает нос Санха в панировке для овощей, когда он прибегает из гостиной на визги. Приняв правила игры, он улыбается, но перебарщивает, высыпает целую горсть муки прямо на волосы, отчего Доён почти превращается в блондинку с дорогим окрашиванием. Глаза неприятно щиплет, ведь Санха не улыбался искренне никогда. Хиджин знает, чувствует, как на его душе легко, радостно, до трясущихся от возбуждения рук, когда съедаешь пачку сладких конфет на ночь и не можешь уснуть.       Хиджин рада, что они напоминают ей о прошлом. Она скучает, иногда воет по ночам, не знает, жива ли ещё мать и отец, в порядке ли они. Но она всё ещё рада. До возраста Доён она была самым счастливым ребёнком на планете, и она готова передать детство дальше, тем, кто в нём нуждается больше всего.       Появление Минхо привносит с собой густое молчание. Остатки смеха рассеиваются по кухне, и шкварчащая сковородка теряется, пока всё внимание приковывает официальный чёрный костюм.       — Уборка второго этажа окончена.       — Ой, — тихонько сжимается Доён. — Извини, я совсем забыла про второй этаж. Мы тут втроём, а ты…       — Ничего. Вы плохо спали ночью, у меня было преимущество.       Санха и вовсе не пытается, Доён не может смириться с такой несправедливостью, а у Хиджин не получается подобрать слова. Вот, что они забыли, увлечённые списками, сказками и готовкой. Казалось, всё наладилось после общего собрания, когда они готовились с приезду гостей, однако Минхо продолжал оставаться белой вороной.       — Расслабься, все свои, — отмахивается Хиджин. — Помогать больше не с чем, так что можешь позвать молодого господина.       — Конечно, — Минхо медленно кивает.       Вот же задачка. От извечной собранности тошнило, а сегодня — сильнее обычного. Вечер веселья и праздника совсем не предполагал рабочий тон и полное спокойствие на лице. Доён такому явно не доверяла. Полное отсутствие эмоций её настораживает. Даже Санха, привыкший соглашаться со всем, делал это в своей неповторимой манере, а если отказывался — глаза выдавали его с потрохами. Хоть огрызания и язвительность были призваны скрыть его всеобъемлющее раздражение или слишком сильное желание, у Доён получалось считывать его верно. Минхо же был плоским, повернётся боком — и исчезнет, ничем не наполненный.       Хиджин, будучи старше, могла разглядеть в холодности искренность, но отказывалась. Не мог человек с такой тяжёлой судьбой оставаться безразличным ко всему, а за два года он ни разу не срывался, не плакал, не смеялся, только кивал и кланялся болванчиком, даже когда гости уезжали. Правда была в том, что Минхо действительно не был посвящённым, сидел без дела и лишь наблюдал, а когда долго наблюдаешь, ко всему привыкаешь, переставая делить на хорошее и плохое. Есть только то, что есть, и если другого не дано, чего вздыхать? Всё познаётся в сравнении.       Минхо стучится в кабинет смелее, игнорирует тишину и приоткрывает дверь на свой страх и риск. Джисон просматривает записи с камер, делая пометки со временем. Некогда чистый лист с каждой минутой обрастает новыми и новыми пунктами, и чем свежее запись, тем неопрятнее и волнистее она становится.       — Хозяин, ужин будет подан через несколько минут. Желаете присоединиться или останетесь здесь?       — Я просил не беспокоить, — ровно кидает Джисон через плечо. — Я не голоден.       — Мне подойти через пару часов с ужином?       — Нет. Передай остальным, чтобы в кабинет не совались. Всё.       Джисон прекрасно знает, что нагрубил, более того, он знает, что грубость Минхо проглотит, оставит тихий поклон и плотно закроет за собой дверь. Так и происходит. Джисон сам виноват в угрызениях совести. Не обещал бы золотых гор и процветания — не мучился бы с записями один, а так чувствует, что остался в долгу. Он слышит, как на первом этаже весело визжит Доён и хохочет Хиджин. Интересно, Минхо вне его глаз так же веселится? Беззаботно смеётся, травит шутки, корчит смешные рожицы, как это обычно бывает под градусом, когда лицо в сознании как будто стягивает, и необходимо выдать максимум мимики, чтобы сдвинуть одубевшие мышцы и выглядеть более-менее трезвым.       Минхо спускается вниз. Его встречают громким улюлюканьем, словно героя, хотя он не припоминает, чтобы делал нечто выдающееся, только крупно подставил молодого господина, оказавшись недостаточно осмотрительным.       — А вот и наш крольчонок! — Хиджин бодро хлопает по дивану возле себя, приглашая присесть. — Кажется, наш молодой господин к тебе неровно дышит, м? Признавайся, что такого делал с ним, что он так тебя выгораживает?       Минхо невесомо опускается, складывая ладони на бёдрах. Ничего он не делал, его услуги вообще не особо нужны Джисону. Он больше походил на развлечение или способ расслабиться, только и всего.       — Молодой господин Хан и вправду не любит делиться. За это я ему очень благодарен.       — У-у-у, — хитро улыбается Доён, — молодой господин собственник. Ещё в первый день провёл опрос, выбрал себе нетронутого!       — Ты так радуешься, потому что у него мордашка симпатичная? — брезгливо морщится Санха. — Не думаю, что тебе такое понравилось бы, будь на его месте пузатый старик. Да вообще любой старик!       — Я думаю, гораздо приятнее, когда тебя трахает кто-то хоть немного красивый, — защищает её Хиджин. — Ну что, Минхо. Признавайся, он тебя до утра, да?       — Вовсе нет, — спокойно хмыкает Минхо, отчего Хиджин меняет позу с расслабленной на более заинтересованную.       — В каком смысле? Доён сказала, что господин Хан сказал ей, что застукал вас в кровати перед завтраком.       — Это так, но молодой господин…       — Так, — нахмурилась Доён. Она хотела быть устрашающей, серьёзной, но из-за милого худого личика это совсем не получалось, однако Минхо считал — лучше притвориться, будто так оно и есть, — оппа, тебе лучше выпить. От твоего официоза меня тошнит. Да! Вот так!       Хиджин тихо посмеивается, находя в этом собственные черты. Всё-таки, малышка успела впитать её заносчивость и гордость за все годы, проведённые вместе. Пусть частые гости не позволяли ей выпустить натуру наружу, с отменой рабства раз и навсегда она посвежела и наконец стала подростком — бушующим, бестактным, живым человеком.       Минхо уже хочет сказать что-нибудь в своём духе, но осекается. Возможно, ему не помешало бы поделиться насущной проблемой. Остальные были куда опытнее в ублажении и наверняка могли помочь советом. Минхо давно не переживает о том, что Джисон может оставить его без внимания, поэтому довериться — уже вовсе не потеря.       — Если честно…       Доён тихо-тихо пищит, взволнованная грядущим откровением. Хиджин, навострив уши, наклоняется вперёд — готова слушать очень внимательно, чуть ли не читать по губам при надобности. Даже Санха затихает, сосредотачиваясь. Для Минхо это нечто новое, впрочем, как и для остальных, и если их восторг можно было распознать легко, своих эмоций на этот счёт он пока не понимает.       — Молодой господин никогда не даёт мне закончить. Я вижу, что он всегда возбуждается, когда я начинаю исполнять его приказы, но он никогда не даёт мне заставить его кончить. Он просто говорит, что это пройдёт, как будто я не знаю, как это работает.       В молчании Минхо чувствует себя странно, как будто сказал что-то неподходящее. Его слова действительно огрели как обухом по голове, и даже Хиджин, у которой на любой случай жизни находился совет, усердно пыталась свыкнуться с мыслью.       — Чё, просто ждёт, когда встанет и отсылает тебя? — первым очухивается Санха.       — Получается, так.       — А что ты делаешь до этого? — Доён хмурится, и ей не хватает только круглых очков для демонстрации бурной мозговой деятельности. Она ужасно похожа на немного взбалмашного преподавателя химии, который пытается разобраться, почему не произошла реакция в колбе.       — Было всякое, — задумчиво произносит Минхо, пытаясь выудить более показательный пример из памяти.       — Всякое?! И ты молчал?! Я думала, что первый раз он домогался до тебя в коридоре, когда я вас застукала случайно.       — Застукала?! — охает Хиджин. — Так это давно началось?       — В первый же день я начал слышать его мысли, а после прошла неделя, и молодой господин снова пригласил меня к себе. Как-то так. И молодой господин не домогался, я… — он заминается, думая, стоит ли говорить. — Он очень аккуратен.       — Вот как, — опустошённо выдыхает Хиджин. Её беспокоило такое недоверие. Минхо точно хотел сказать что-то о себе, но ограничился пустым дополнением. — Почему не рассказал раньше?       Помимо простой ревности, у Минхо была и другая причина:       — Это могло негативно сказаться на вашем отношении к нему. К тому же, это личное дело молодого господина, и он не делал ничего, что могло причинить мне вред.       Мысли Джисона иногда были полны отчаяния и некой печали. Такие Минхо слышал с перебоем, поэтому хитрил и имитировал безотказность. Пусть он был не против, думалось, Джисон с лёгкостью отличит его осознанный взгляд от слепого подчинения. Такая конспирация неплохо работала, особенно когда Джисон просил нуждаться. Минхо думал, что исполнять именно эту просьбу так приятно и просто, потому что она более размытая, но потом понял, что действительно испытывает нужду, и его мысли будто тянулись навстречу, отчего разум терялся намного проще.       Доён не совсем понимает, о чём речь, ищет поддержки в Хиджин, и, видя, как понятливо кивает женщина, начинает кивать тоже.       — Тот, кому пришла в голову эта идея — дурак, — кухарка не знала наверняка, кого оскорбляла, но предполагала, что Джисона. — Если он бережно относится с одному из нас, почему остальные должны сомневаться в нём? А член свой он не вытаскивает, потому что ты ему нравишься. Как малышке Доён нравится Санха. Мне тоже в школе так мальчики нравились, и я тоже не спешила лезть к ним в штаны.       Конечно, Минхо рад. Он не совсем понимает, как Доён нравится Санха, но это определённо было что-то хорошее, поэтому он рад. С другой стороны, попросил бы Джисон ему отсосать, и что тогда? Без его мыслей в голове он точно не справится, просто не поймёт, что делать, пусть и видел множество раз. Намного лучше, когда Джисон точно знает, чего хочет, думает об этом, и тело Минхо само подстраивается.       Посидев ещё немного и выслушав тонны разговоров о покупке милых торшеров в личную комнату Доён — Хиджин почему-то была уверена в том, что они наконец смогут занять свободные — Минхо тоже присоединяется к списку, запросив комплект одежды для сна и резинку для волос. Чёлка начинала лезть в глаза, и особенно это мешало при работе в саду, когда он помогал Санха перетаскивать мешки с удобрением. Недавно он чуть не отдавил тому ногу, не видя, куда ставит тяжеленный груз.       Когда перевалило за полночь, было решено разойтись. Конечно, все двинулись в одном направлении, на второй этаж, и дальше разбрелись по ванным, чтобы принять длинный душ и улечься — хотелось верить, в последний раз — в общей комнате. Минхо отбой игнорирует, мягкой походкой двигаясь в сторону кабинета. За дверью гробовая тишина, а Джисон так и не выходил — он бы услышал даже лёгкий шорох с такими-то длинными локаторами.       Если сначала Джисон спит крепко, то затем резко беспокоится, чувствует невесомость, поэтому приоткрывает глаз в бреду, но так ничего и не увидев, проваливается обратно. Нервы помотались изрядно, и навряд ли их получится восстановить быстро. Он признаёт, что взваливает на себя слишком много, но просто не может иначе, поэтому за долгой работой следует такой же долгий отдых.       Истинное насыщение приходит лишь после полудня, и каково удивление Джисона, когда он обнаруживает себя в кровати.