Вещь

      Как и было обговорено, Джисон добирается до города своим ходом. Пальцы нервно постукивают по рулю, в машине полная тишина, и только дворники скрипят о лобовое стекло, расчищая его от мокрого снега. Если бы не прогноз погоды, можно было подумать, что идёт дождь.       Сеул намного теплее: никаких сугробов или льда на асфальте — только тёмные влажные пятна. Шапочки еле-еле держатся кое-где на деревьях, но и те стремительно бросаются вниз под тяжестью от таяния. Джисон долгое время не видел людей. В пуховиках и утеплённых пальто они шастали по пешеходным переходам и тротуарам, забегая греться в кафешки и офисы, но когда значок на навигаторе наконец достиг одной из окраин города, суета оборвалась апокалипсисом. Было ли это связано с обеденным перерывом или незаселённостью таких глухих районов — загадка, однако Джисон быстро выкидывает лирические отступления из головы, перебирая варианты недалёкого будущего.       Отец сообщает, что будет на месте через десять минут. Неизвестно, поедут они на одной машине. Каждый сам за себя? Джисон сомневается. Беспечность не позволила бы господину Хану сколотить целое состояние, будучи важной шишкой в правительстве, где за каждым шагом следят в оба. И всё же совместная поездка погоды не делает: могут попросить отключить телефон, вынуть сим-карту, осмотреть на наличие оружия и проконтролировать каждый процесс лично. За обнаружение скрытой техники Джисон не волнуется, но оставаться без связи с внешним миром наедине с тем, кто до безумия тебя страшится — не лучшая из возможных перспектив.       Когда чёрный семейный джип паркуется рядом, Джисон спускает окно, и холодный ветер тут же морозит ему щёки и грудь. Не помогает даже печка и подогрев сидения. Его встречает такое же открытое окно у заднего сиденья. Из-за тонировки медленно появляется лицо отца, улыбающегося гордо и самодовольно, даже немного дружелюбно. На такое у Джисона иммунитет в виде раздражения и остатков разочарования — ни бровь, ни губа не дёргаются.       — Сынок! Залезай, — отец зазывает широким жестом, и дверь автомобиля тут же начинает отъезжать сначала немного вперёд, а затем в сторону. Он корячится, но пересаживается на сидение напротив.       — Предлагаешь оставить машину здесь? — скептически оглядев мужчину, Джисон разглядывает салон: водитель, незнакомец в костюме и господин Хан. Весёлая компания. — Я буду следовать за вами.       — Твои номера не числятся в пропускном листе, — ноет отец. — Просто залезай!       — Выйду перед пропускным пунктом. Моя персона числится в пропускном листе, верно? — медленно выгибает брови Джисон.       — Не ёрничай! Ах, что за мальчишка, — неловко смеётся отец, обращаясь к незнакомцу в костюме. — Давай, ждём только тебя. Не хватало ещё опоздать, тогда нас вообще не пустят!       Хмыкнув странным правилам незамысловатого кооператива «Узник», Джисон всё-таки закрывает окно и жмёт кнопку у руля. Машина затихает и оглушает тесной тишиной. Поморщившись от неприятного щелчка держателя для телефона, Джисон всё-таки достаёт вещицу и засовывает в карман. Возможно, если телефон не увидят, он сможет остаться жив немного дольше положенного и подарить чувство контроля. Разумеется, ни вызвать полицию, ни позвонить кому-то доверенному не получится, но прямое отсутствие возможности вгоняет в колкую тревожность намного сильнее косвенной.       Красная подсветка по низу — пошлятина да и только. Джисон поджимает губы, но заваливается на сидение напротив отца, сталкиваясь коленями. Об удобстве никто и не думал, зато в каждую дверку напихали пару бутылок воды и орешки, а на посередине установили мини-бар. Воспоминания о похожих лимузинах в Испании вызывают громкий чих. В гробу Джисон видал такие приёмчики, а ещё в такси бизнес-класса.       — Орешки? — блаженно улыбается господин Хан.       Джисон тяжело вздыхает, не скрывая раздражения, и сквозь сжатую челюсть коротко скалится в ответ, пытаясь устроиться поудобнее. Бесит и незнакомец на соседнем сидении, и колени отца, на поворотах бьющиеся об его, и тонировка на стёклах — зимой темнеет рано, а в лесу ещё раньше, из-за чего дорогу совсем не разобрать. Усердно пытаясь запомнить каждый встречный указатель, Джисон кипятит мозги раньше положенного.       Здесь и убить кого-нибудь можно — вряд ли найдут даже подснежником, и даже весна не покажет, кто где… В общем, даже не осмотрели перед двухчасовой поездкой, значит осмотрят на месте и разденут до гола. Может, предложат тапочки. За мыслями о дороге домой проходит остаток пути, орешки соблазняют, но так и не идут в ход, несмотря на нервы, и даже сухость во рту не может подкупить испробовать бутилированную воду — мало ли, отравленная. Готовиться необходимо к худшему.       Джисон не видит, но чувствует по остановке — у пропускного пункта. За шторкой водитель быстро переговаривается с местным сторожем, и шлагбаум тут же открывается кем-то вторым. Тот глупо машет в окно, но отец не обращает на него никакого внимания, как и незнакомец, всей своей массой утяжеляя пространство. Стараясь сделать как можно более незаинтересованный вид, Джисон лениво водит взглядом по темноте, стараясь выцепить хоть какой-то ориентир, но кругом лес, лес, ещё раз лес и валежник. Мало ли таких мест за городом.       Сквозь тонировку еле прослеживается темнота огромных промышленных ворот. Такие металлические двери обычно стоят в амбарах или на заводах. Они открываются ровно на то расстояние, которое позволит пройти двум персонам одновременно, проливая тонкий луч тусклого света. К этому моменту дверь автомобиля отъезжает, и ночной холод пробирает до костей, воющим потоком врываясь в салон. Джисон глубоко вдыхает, но тут же понимает фатальность ошибки — выдыхает пар через ноздри, чтобы не застудить горло, и вываливается наружу, стараясь не дрожать.       Отец чувствует себя вполне уютно, кряхтит и кудахчет, здоровается с замызганным мужичком в толстой телогрейке, и смело заходит внутрь, хлопая ладонями по подмёрзшим плечам. Джисону остаётся только расправить плечи и невесомо поплыть следом, не привлекая слишком сильного внимания. Он знает, что интерес в любом случае будет прикован к новому лицу, поэтому оно должно быть либо незаинтересованным вовсе, либо заинтересованным только в одном — в сделке.       Лампочки без торшеров свисают с потолка толстыми чёрными проводами, освещая пару тракторов, запасы сена и строительные мешки с неизвестным содержимым. Любой шорох в пустоте раздаётся эхом и давит на голову. Джисон не знает, лучше на такой открытой местности или в плотно заставленном помещении. Это напоминает ферму даже тогда, когда их провожают к крохотной двери в подполье. На этом мужичок откланивается и возвращается к одной из машин, чтобы залезть в кабину и ждать неясно чего.       В игру вступает отец. Прочистив горло, он включает фонарик на телефоне и заходит первым, словно Прометей освещая сырую бетонную лестницу, ведущую, если не в Ад, то в место не столь от него отдалённое. Всё, что работает по сотовой связи, не конфискуют именно поэтому — бункер не пропустит сигнал ни в каком из возможных случаев. Остаётся надеяться, что автономные камера и микрофон не выйдут из строя из-за какой-нибудь жутко тупой глушилки. Джисон закусывает щёку, чтобы не издать ужасно долгий вымученный вздох. Не так он себе представлял рынок людей с ушами и хвостами.       Однако помещение, в которое они попадают после пыток — а это наверняка пытки, тот самый путь, по которому Сизиф катил камень — больше похоже на место короткого обитания богачей. Огромный красно-золотой ковёр тут же уродуется мокрыми следами от классических туфель, заглушая шаги, многоярусная люстра едва ли справляется с залом, больше рассчитывая на помощников в виде настенных торшеров. Мебели по-скотски мало: диван на двух персон в самом центре и две тумбы по краям с металлическими подносами. На них пустые фужеры, стеклянные бутылки воды и желтоватые картонные карточки с выдавленным бордовыми чернилами текстом.       — Располагает к выбору, да? — широко улыбается отец, того и гляди — запищит от восторга, ракетой взлетит к непроглядному потолку и десантирует прямо на подушки в кожаной обивке.       Незнакомец в костюме остаётся у дверей, наблюдая — охранник. Из темноты напротив появляется мужчина лет сорока в строгом чёрном костюме. Прямо-таки вечеринка господ! Джисон шумно глотает — не прогадал с дресс-кодом, ай, какой молодец! Выглядит в точности как прислуга. Копошение сбоку притягивает мимолётный взгляд. Отец плюхается на диван, сразу же расстёгивая ремень, чтобы не так давил на пузо, и ослабляет галстук, другой рукой хватая меню. Сел справа: сын — левая рука, никак не правая.       — Вина мне! Красного, — машет рукой господин Хан. — Выпей что-нибудь, сынок!       — Шампанское, пожалуйста, — безучастно просит Джисон, присаживаясь рядом. Пить всё равно не собирается, не безопасно.       Мужчина в центре залы щёлкает пальцами и вызывает еле различимое копошение белых рубашек в темноте. Учтиво поклонившись, он тихонько прочищает горло и заглядывает каждому в глаза.       — Господа, приветствую вас. Спасибо, что нашли время посетить наш приют.       Джисон вскидывает брови и поджимает губы, злясь на наглость в казалось бы безучастном вежливом тоне. Так вот, как это называется — приют. Приютили бедолаг, забрали с улицы и одели, накормили, привели в надлежащий вид, а теперь задаром отдают в хорошие руки. Разумеется. Тем не менее, мужчина продолжает, сохраняя ровный голос:       — Мы предлагаем вам, господа, три шоу-программы на выбор. Шоу «Пастораль» включает в себя пять актёров. В маленькой деревушке в горах пастух влюбляется в доярку. Им предстоит скрывать свои отношения из-за нелестных слухов.       Взволнованный взгляд отца, направленный в сторону, липко оседает на плече. Джисон поворачивается, но тут же жалеет, давя рвотный позыв. Господин Хан мелко дрожит в восторге, словно ждёт комплиментов организации и ответного предвкушения, широко улыбается, будто подпинывает слушать дальше — ведь будет ещё лучше, ещё фееричнее, ещё роскошнее!       — Шоу «Бурлеск» включает в себя четырёх актёров. Главной героиня становится центром комического любовного треугольника. Кого ей выбрать? И стоит ли выбирать вовсе?       Слух цепляется за вопросы. Хоть голос не дрогнул в попытке дать намёк, Джисон чётко услышал формулировку. В пятки закрадываются сомнения о целесообразности слушать дальше.       — Особое шоу «Феерия» включает в себя двух актёров. Простой парень заключает сделку с дьяволом, но не имеет никакого понятия о последствиях.       — Выбирай последнее! — шёпотом визжит отец, пытаясь успокоить дрожащие руки. — Если тебе понравился дворецкий, тебе точно нужно особое шоу!       Неуверенно замявшись, Джисон размышляет несколько секунд, но оглашает выбор твёрдым властным тоном:       — Пастораль, — этот вариант звучит безобиднее всего, не будет давить музыкой на уши и слепить глаза странными костюмами.       Мужчина низко кланяется и удаляется в темноту. Словно по команде случается пересменка, и прислуга в белых рубашках подаёт алкоголь в начищенных стеклянных бокалах. Девушка, поставившая поднос с шампанским, игриво задевает пушистым беличьим хвостом плечо Джисона, и если бы не её испуганное побелевшее лицо, он бы всерьёз подумал о том, что интересен ей. Отец же, напротив, сам шлёпает робкую козочку по подтянутой из-за худобы заднице, раздельно хохотнув. Джисон отворачивается и недоверчиво косится на бокал с шампанским, пока в дальней части зала не загорается ещё одна люстра.       Ковёр по центру присыпан соломой, края импровизированной сцены украшены карикатурными плоскими домиками с граблями и мотыгами под окнами. Слабый свет не даёт заглянуть глубже, но Джисон предполагает, что там актёры ожидают своего появления. Он дёргается на клокочущее шипение — это старенький граммофон закрутил пластинку с подачки мужчины в костюме. Трудно угадать, сколько лет этому раритету, но звучит он соответствующе. Глухие скрипящие ноты отражаются от пустых стен, и так начинается первый акт.       Девчушка лет пятнадцати с крупной сумкой наперевес выбегает на сцену в цветочном нежно-жёлтом платье. Из-за большого выреза и явного неверного размера, её маленькая грудь практически вываливается, когда она наклоняется, чтобы поставить два полных бидона на присыпанный сеном ковёр. Присев на колени, она подминает торчащий из прорези тонкий хвост с метёлкой на конце, и раскладывает пустые стеклянные бутылки вокруг. Джисон уже знает, что маленькие висящие пятнистые уши настоящие, как и крохотные еле прорезающиеся рога, скорее напоминающие две шишки от тяжёлых ударов. И вправду корова. Немой вопрос опережает шёпот отца:       — Я смотрел все их шоу! — ребячески улыбается он. — На этом я выбрал малышку Доён. Она даже была в этом же платье!       Джисон прислушивается, хотя старается выглядеть так, будто заинтересован в пародии на школьную самодеятельность больше, чем в мерзких комментариях. Громко устало вздохнув, девочка разливает молоко по бутылкам, закупоривая каждую толстой марлей и плетёной верёвкой. Жанр пасторали предполагает лёгкую романтику, и оправдывается в следующее мгновение — на сцену вальяжно выходит парнишка примерно того же возраста, держа между зубов колосок. Ему костюм также был не по размеру: огромные коричневые штаны с гротескной ярко-красной заплаткой и такими же яркими огромными стежками хоть и были коротковаты, всё равно сползли бы, если бы не подтяжки. Рубаха слегка оголяла тощую грудь, кожа которой просвечивала рёбра, будто её не было вовсе.       Девочка куксится, отворачивается от пастуха, но он продолжает немо приставать, перебегая из стороны в сторону, а затем достаёт яркую искусственную ромашку, всего одну, но девочка сначала на пробу раскрывает один глаз, затем второй, и выглядит немного заинтересованной, разрешая присесть рядом. Дрожащими руками она принимает цветок и наверняка изображает улыбку, но нижняя губа, дёрнувшаяся в судороге, создаёт впечатление, что она вот-вот сухо расплачется. Мальчишка кидает опасливый взгляд на публику и попадает на Джисона. Тот тут же ведёт плечами, убирает раздражение с лица, чтобы расположить ребёнка, но пастух суматошно прячет глаза, вытаращившись в пол.       Пастух показывает на небо, доярка слушает его внимательно, неохотно прислоняясь всё ближе и ближе, пока случайно не кладёт голову ему на плечо. Длинные тёмные волосы стекают по его груди, и можно заметить, как навостряются его плешивые волчьи уши, а хвост беспокойно бьёт по полу. Свет выключается на мгновение, и снова зажигается, именуя течение времени. Пастух приходит во второй раз, застенчиво вручает букет, они снова смотрят на небо, снова садятся всё ближе и ближе, пока не поворачивают головы как бы случайно, и сливаются в невинном поцелуе. Затаив дыхание, пастух напирает, девочка спиной опускается на сено, и Джисон благодарит всех богов за то, что в этот момент появляются жители деревни, громко ахая из окон картонных домов. Испуганная пара убегает в темноту, дожидается, пока соседи заберут грабли и лопаты и уйдут, затем снова в стеснении выходит в центр, чтобы продолжить начатое.       Девочка сопротивляется прикосновениям, убегает от ласки, и страх в её глазах настоящий. Парнишка не лучше — старается не задеть руками, лишь делает вид, но когда смотрит в сторону, коротко кивает, тяжело сглатывает и, зажмурившись, развязывает ленты спереди, чтобы открыть корсет, берёт в руки бутылку молока, открывает, подносит к её лицу и трясущейся рукой наклоняет. Не успевает жидкость вылиться на юное лицо, Джисон вскакивает:       — Довольно! — от громогласного рёва пастушок подпрыгивает на месте, и молоко всё-таки проливается на бедную девочку. Оба замирают, медленно поднимают головы, заглядывая друг другу в глаза и не смеют пошевелиться, хотя посмотреть на господ безумно хочется. — Что за фарс?!       — Сынок! Ха-ха, — нервно потирает ладони господин Хан. Джисон не отрывает глаз от детей, на чьих лицах отражается такое разочарование, что невозможно остаться равнодушным. Второй клиент — сын, точно такой же, как его отец, выбирает живую игрушку. — Сейчас начнётся самое интересное. Он будет поливать её молоком, а потом…       — Дайте мне посмотреть всех, и разойдёмся. Меня достало это… Этот бред!       — Как пожелаете, господин Хан, — выходит из темноты мужчина в костюме. — Господа, прошу, следуйте за мной.       Актёров сдувает как ветром вместе с прислугой, пока Джисон ожидает вальяжно раскачивающегося отца. Он пригубил целых два бокала вина и наверняка успел захмелеть так, что никакие поторапливания не помогут. Терпения становится всё меньше, но Джисон упрямствует сам себе ради благой цели — зафиксировать хотя бы своими глазами масштабы фермы.       По тёмным коридорам их провожают в сырой холодный подвал. На деле он находится на том же уровне, что и главный зал, но на порядок неприветливее, темнее и тошнотворнее. Большие клетки, в которых в цирках держат особо крупных хищников, стоят друг на друге, и сначала выглядят пустыми, но стоит Джисону подойти ближе в сопровождении фонаря, который был ярче маленьких ламп накаливания, он замечает рассосавшихся по углам людей без одежды. Они греются, прижавшись друг к другу и обмотавшись хвостами попышнее, но везёт не всем — некоторые таковыми не обладали, поэтому сторонились холодного металла.       То ли они были настолько испуганы надзирателем, то ли вовсе не понимали, что бывает с теми, кого забирают наверх. Джисон заглядывает в каждую клетку, разворачиваясь корпусом, чтобы якобы рассмотреть поподробнее.       — Почему товар в таком виде? — спрашивает Джисон, брезгливо отступая от клетки.       — К продаже мы предоставляем тех, кто участвует в шоу, господин Хан. Они подготовлены, обучены речи и имеют некоторые необходимые навыки, — настойчиво тянет мужчина, — если вы понимаете, о чём я.       Удостоив надзирателя лишь молчанием, Джисон продолжает путь, надеясь найти предел, но бесконечное множество решёток вызывает лишь рябь в глазах. Держа гнев под контролем — никто не обрадуется его ненужному состраданию — он хмурится, медленно вышагивая между тяжёлыми амбарными замками, пока не видит взрослую пару лисицы и тигра. Они привлекают внимание, потому что прижаты друг к другу недостаточно плотно, и как только фонарь оказывается за спиной Джисона, он может разглядеть хрупкое создание, зажатое между ними. Кроха лет семи прикрывает голову руками, давя на серенькие кошачьи ушки. Заметив гостей, пара закрывает мальчика спинами, не смея поднять взгляд.       — Это ваш сын? — обращается к ним Джисон, но никакого ответа, кроме крупной судороги от громкого эха, не получает.       — Нет, — медлительно кивает мужчина. — Он сирота, попал к нам с улицы. Мы ожидаем его двенадцатилетия, чтобы начать обучать.       Сдержав пар из носа, Джисон всё-таки сжимает кулаки, не в состоянии оставаться в покое и равнодушии. Он догадывается, о каком обучении идёт речь, но предпочитает не думать. Выпуклый позвоночник маленькой сгорбленной спинки отражается комом в горле и неистовым зудом в костяшках.       — Я беру его, — развернувшись на пятках, Джисон широкими шагами уходит прочь.       — Господин Хан! — опешил мужчина. — Это нецелесообразно! Он еле говорит!       — Тем лучше, — хмыкает он, на свет находя дверь в главный зал. Опомнившийся отец широко улыбается, пытаясь задобрить, быстро договаривается о цене, лепечет что-то о любимом сыночке и его пикантных капризах, и жалкой гиеной убегает следом.       — Сынок! — спешит оправдаться господин Хан. — Дай им пятнадцать минут, и всё будет в лучшем виде, м?       — Я на это надеюсь, — прожигает взглядом Джисон, устало присаживаясь на диван. Это немного по-детски, но он занимает середину, широко расставив ноги, и отцу приходится мяться в сторонке, страшась попросить уступить хоть какой-то кусочек.       Через обговоренное время мальчишку и правда выводят. Он отталкивает одежду, пытаясь сторониться надетой футболки, которая ему совершенно мала, и еле переставляет ноги, отвыкший от грубой ткани тонких штанишек. Умыли, и на том спасибо. Джисон сухо принимает ребёнка, насильно берёт за руку и прячет под пальто. Мальчик заметно расслабляется, но только из-за тепла — так и не сжимает ладонь в ответ, безвольной куклой шагая в укрытии. Он всё спотыкается и спотыкается, семенит маленькими ножками, и когда рука Джисона дёргается назад ещё раз, он понимает, что котёнок за ним попросту не поспевает. По привычке дав ходу, он совсем не подумал о том, как кроха должен торопиться, чтобы маленькими ножками преодолевать такое большое расстояние.       Медлительность требует спокойствия. Джисон останавливается, тихо выдыхает, чтобы не напугать, включает фонарик на телефоне и ведёт малыша вверх по лестнице, пока отец оплачивает покупку. Глубокий пардон сторожа, равнодушное лицо их телохранителя, мерзотная поездка до города, приправленная проигнорированными идиотскими вопросами отца, и Джисон наконец может закатить глаза, никого не стесняясь.       Усадив мальчишку на заднее сидение, он пристёгивает ремень безопасности, закрывает дверь и садится за руль, дожидаясь, пока машина отца скроется с глаз долой. На повестке дня наисложнейший вопрос — поход по магазинам в сопровождении ушастого молчаливого чуда, у которого даже нет обуви. Во всяком случае, первоначальная задача — доехать без происшествий хотя бы до центра.