Вещь

      — Как тебя зовут? — спрашивает Джисон, поглядывая на мальчишку через зеркало заднего вида.       Звук плешиво застревает в салоне, а в ушах котёнка вовсе глохнет — он даже не дёргается, будто вовсе ничего не слышит. Сухо поджав губы, Джисон усмиряет попытки достучаться до, возможно, не умеющего говорить ребёнка. К тому же, тот прилип к окну, еле справляясь с мельтешащими небоскрёбами и тесными домами с надстройками. Серый Сеул днём не отличался цветовой гаммой от подвала, но сейчас — тёмным зимним вечером — был на порядок светлее, ярче и по ощущениям теплее хотя бы из-за покидающих офисы людей, готовящейся танцевать в клубах молодёжи и беспризорных тётушек, устанавливающих палатки с уличной едой.       И так пробка затягивает их в беспросветный будничный затор, грозящийся продержать в плену не меньше, чем два часа. Это если судить по картам, прогноз которых скорее меньше, чем больше. Джисон нетерпеливо выкручивает руль и заезжает во дворы, чтобы попытаться объехать, но и таких умников нашлось немало. Встряв по полной на узкой улочке, он осматривается в поисках съестного, и находит одну из множества палаток с горячей курицей. После оценки обстановки, приходит решение максимально приблизиться по ходу пробки, а затем взять две картонные тарелочки — для себя и ребёнка.       Путь тянется вечность, но всё же заканчивается. Поняв, что показывать мальчишку в лохмотьях прохожим — не лучшая идея, он выбегает за пару машин до палатки. Школьница не самого вежливого тона забирает ровные наличные и тут же пачкает их жиром и сминает, запихивая в передний карман фартука. Джисон обеспокоено поглядывает на машину, опасаясь, что кто-нибудь может занять его нагретое место водителя, но всё обходится, и на руки выдают две горячие картонки, по две шпажки на каждую. Сладкий соус аппетитно стекает с приготовленного мяса, и только сейчас Джисон в полной мере может осознать, насколько был голоден. Страшно представить, каково ребёнку, который питался наверняка одним хлебом и водой.       Кинув быстрые благодарности, он спешит обратно, пока не остыло. Между ним и машиной впереди половина корпуса. С одной стороны хорошо, он никого не задерживает, с другой, вот-вот начнут сигналить прямо в окна жилых домов. Еле забравшись внутрь, Джисон с шипением ставит тарелки на торпедо, потирая обожженные ладони. Его пальто успело охладиться, поэтому он в надежде прикладывает руки к ткани, но это не помогает. От курицы исходит пар и тут же своим ароматом замещает запах нетронутого нового салона и отголоски дорогого парфюма.       Маленькие серые ушки котёнка заинтересованно дёргаются, а хвост беспокойно начинает бить по сидениям, наконец выходя из состояния полной апатии. Джисон замечает, что он украдкой смотрит на еду, но боится приблизиться и как следует втянуть запах вкуснейшего мяса. Помедлив несколько секунд, чтобы понаблюдать ещё, Джисон берёт картонку в руки.       — Показываю один раз, нам пора ехать, — предупреждает он, пальцами хватаясь за чистый кончик шпажки. — Сначала нужно подуть вот так, — надув щёки, он выпускает весь воздух, чтобы было понятнее, — и только потом есть.       Мальчик громко сглатывает, когда первый кусок курицы исчезает в чужом рту. Дожевав, Джисон тянется за второй тарелкой и, проверив степень возможного ожога, передаёт назад. Терпимо. Если поставить её на колени, которые прикрывает ткань, всё будет хорошо. Котёнок боязливо принимает тарелку, и как только Джисон отворачивается, чтобы плавно тронуться, набрасывается на еду. Мясо жжёт язык, мальчишка стонет от боли и выплёвывает кусочек на тарелку.       — Эй. Эй! — мягко зовёт Джисон, стараясь не упускать из вида дорогу, но поглядывать через зеркало заднего вида. — Что я говорил? Сначала подуть, вот так.       Вытаращившись, котёнок недоверчиво следит за невиданной техникой, но всё-таки рискует её опробовать. Со второго раза получается прожевать без боли и проглотить. Тёплая еда приятно греет горло, отзываясь восторгом в подрагивающих пальцах на босых ногах и довольным урчанием в животе. Теперь мальчик не спешит — дует на мясо прежде, чем засунуть в рот, и мурчит от нового вкуса. Наблюдая через зеркало, Джисон не может сдержать дёрнувшиеся уголки губ. За детей сердце у него всё-таки болело.       По приезде в знакомый торговый центр аромат курицы совсем выветрился из салона. Заполненная парковка добродушно оставила самое далёкое от входа место, и если бы Джисон не присмотрелся внимательнее и не вдавил газ в пол, они там бы и остались — кто-то выезжал из третьего ряда, и место благополучно оказалось забронировано сумасшедшим с ребёнком. В голове плохо укладывался по-житейски простой план: спрятать мальчишку под кучей каких-нибудь вещиц из пустого багажника, чтобы метнуться за хоть какой-нибудь тёплой одеждой. Оставлять котёнка надолго нельзя, а в бардачке лежал ещё список продуктов, какой-то вшивой косметики и декоративных подушек в форме гусей.       Блуждая по рядам детского отдела, Джисон хватал первое, что попадалось под руку. Примерно прикидывал размер, даже прикладывал к ноге для достоверности — мальчишка ростом с его бедро, совсем маленький. Так чуть не купил штаны на десятилетку, пока не вспомнил, что ноги такими длинными по отношению к телу не бывают. Уже на кассе он вдруг подумал, что выглядит весьма ненадёжно и даже воровато. Действительно, набор выходил странный, не как у мамочек, воздыхающих за стеллажами от заботливого отца: одна пара штанов, один свитер, одна футболка, несуразный пижамный костюм, три пачки носков, три пачки нижнего белья с тракторами и лягушатами, пуховик с меховым капюшоном, ботинки и шарф. То ли на дачу к бабке, чтобы там всё и оставить, то ли папаша впервые в открытом космосе в одиночку.       — Господин, — снова зовёт милая девушка.       — А? — Джисон очухивается, пробегается взглядом по прилавку, где купленное уже ждёт его в пакетах на другой стороне от кассы, потерянно осматривает выстроившуюся очередь, которую наверняка задерживает, и возвращает внимание к кассиру.       — Скидочная карта нашего магазина?       — И вон ту шапку, — он тычет на тускленькую серенькую шапочку с кошачьими ушами и мордочкой, рассчитанную явно на дочурку «бежевой мамаши». — Картой.       Делать нечего. Кассир переспрашивать не решается, хотя предлагала оформить карту для накопления бонусов, и протягивает двумя руками терминал, слегка боязливо поглядывая из неглубокого поклона.       — К оплате двести семьдесят восемь тысяч девятьсот девяносто девять вон. Пожалуйста, прикладывайте.       Кинув нервный взгляд на наручные часы, Джисон едва не вдавливает терминал обратно в кассу, молниеносно припечатывая кредитку, и как только тот начинает печатать чек, хватает пакеты и быстрым шагом мчится к парковке. Он потратил на эту бредятину целых двадцать минут, оставив машину закрытой от греха подальше. Осталось надеяться, что котёнок не замёрз насмерть с непривычки.       Однако с ребёнком всё хорошо — мило посапывает, разложившись под задними сидениями, скрытый тонированными окнами. Испустив немного злобный, но всё же облегчённый вздох, Джисон производит короткие раскопки и расталкивает мальчика. Две рассеянные бусины пялятся на него так жалобно и беззащитно, особенно пугаясь огромных шуршащих бумажных пакетов. Пока бедняга приходит в себя, Джисон срывает с вещей бирки и передаёт дальше по очереди в надежде, что одеться он в состоянии.       И колется, и греет, а хвост всё равно страдает. Неудобно до жути, Джисон догадывается. Вот если бы ему пальцы ног подогнули в обуви не по размеру, долго бы он так проходил? Сообразив швейцарский нож из водительского подлокотника, Джисон проходится туповатым лезвием по шву штанов, и просовывает в небольшую дырку гладкий короткий кошачий хвостик. Держать придётся под пуховиком пистолетом, но хотя бы резинка не будет давить на кость. Мальчишка ёрзает, изучая доступные манёвры, и как только привыкает к ощущению преграды у корня, успокаивается, выжидая.       Шапка. Грустно, если всё-таки прогадал. Джисон берёт и её, пока мальчик наугад тычется в пуховик. Ощупав тканевые уши, он находит в них пространство. Отлично! Пустив нож в ход, он прорезает два шва и там, чтобы в шитые уши вставить настоящие. Сидит как влитая — под заказ делали, не иначе. Если будут двигаться, спустит на новомодные детские приблуды. Кеды же с подсветкой существуют, значит и шапка с ушам прокатит.       — Нормально? — в последний раз спрашивает Джисон. — Тепло?       Мальчик долго смотрит на него, даже не моргает. Вздохнув, Джисон вылезает из машины, и беспардонный голос диктора из рекламы врывается в уши чёткими безжалостными ударами: «Скидки! Скидки! Скидки!» Зажмурившись, он разгибается полностью, задевая брюками грязный порожек, тихо ругается под нос, осматривая бедствие, но быстро выпрямляется, чтобы подать руку.       — Пошли.       Однако мальчишка снова лишь смотрит, так по-глупому, будто совсем не знает, что даже думать по этому поводу. Плакать? Смеяться? Бояться? А руку всё равно не даёт, выпрыгивает вольно и немного по-дворовому, полностью свободно и непринуждённо, и тут же застывает на месте. За тонированными стёклами не видно огромного рекламного экрана, на котором мелькает столько всего, что глаза сводятся в кучку сами собой. В его тёмных больших глазах отражается каждый оттенок, и голова совершенно пуста, будто не было ничего до и не будет ничего после. Джисон становится рядом и тоже глядит на экран. Только шум в голове даёт возможность забыть о шуме снаружи.       Наверное, это и вправду здорово — видеть такое впервые и умирать от переизбытка волшебства. Он сам не помнит каково это, но может попытаться представить. Ощущения, наверняка, невероятные, космические! И целого мира для исследования мало, а вроде и много, да так, что можно навсегда остаться вот так, у рекламы лучшего ледового шоу к Рождеству, сменяющейся промо-роликом косметики для школьниц с айдолами в главной роли.       Джисон отворачивается. Тошно смотреть. Это навевает воспоминания об ошибочно просмотренных романтических фильмах, в которых всё заканчивается так мерзко, отвратительно, погано — с любовью. «Счастье в мелочах,» — говорила блондинка на экране и улыбалась так тошнотворно и неправдоподобно, что глаза лезли на лоб. В мелочах кроме мелочности ничего больше нет, Джисон знает. Чего стоят сообщения его отца с улыбающимся смайликом в конце? Полторы штуки вон за штуку, может, чуть больше, смотря какой тариф. Весёлая мелодия грохочет бензопилой, вибрируя в мозгу, вынуждая подпрыгнуть на месте и тут же съёжиться — неоправданно резкие движения выводили из себя, пожалуй, больше, чем их причина.       Джисон не может прервать мальчика. Стоически выдерживает всё то долгое мгновение, предпочитая серость мокрых ям на асфальте. Обилие цветов нервировало — точно для шизофреников. Всё привычное безопасно. Но новое такое манкое. Джисон оправдывается скукой, но снова поднимает голову, щурится от яркого света в зимнем вечере и отворачивается с особым недовольством.       Скопившуюся бурю чуть не освобождает лёгкое потягивание за рукав пальто. Джисон смотрит на мальчика, который одной рукой потирает глаза, а другой дёргает одежду, требуя внимание. Получив желаемое, котёнок тихонько чихает, дёргая ушами под шапкой, и не смеет смотреть в глаза — сообщил о том, что закончил, как смог, дожидаясь указаний. Время идти за покупками. Джисон делает крупный шаг вперёд прежде, чем вспоминает о том, что мальчик не успевает. Они неловко стыкуются, по дороге ко входу находят общий ритм, и следующие несколько часов стараются существовать в метрической гармонии по молчаливому договору.       Неизвестно, насколько бесполезно задавать вопросы. То, что бесполезно, и так ясно — мальчик не ответит, но насколько необходимо сказать хоть что-то? Наверняка подсознание предполагало, что Джисон позаботится о ребёнке, когда указывало на него яркой путеводной звездой. Не учла лишь того, что Джисон в жизни ни о ком не заботился. Совсем. Облегчить страдания не сложно, но сделать чью-то жизнь лучше — вряд ли выдающаяся черта его характера. В этом же заключается забота, верно?       Высокие стеллажи, которые мальчик рассматривает с высоко задранным подбородком, изобилуют яркими шуршащими упаковками, звенящими бутылками и клокочущими банками. Маленькие кошачьи ушки дёргаются всякий раз, когда слышат пиликание со стороны касс. Джисон катит набитую доверху тележку, мельком поглядывая за скромно плетущимся беднягой и считая до трёх, чтобы не взорваться от обилия мерзкого надоедающего жужжания, несуразного бубнежа бессовестно тупых проходимцев и резкого, созданного в недрах преисподней, ржания обыдлевшей молодёжи.       Было бы намного проще, если бы ребёнок был как Минхо — сразу кинулся в объятия доверия, не отходил ни на шаг, и был спокоен, если спокоен хозяин. Самое время воззвать к высокому потолку — низпошлите хотя бы на одну проблему меньше! Неловко занеся руку, чтобы за голову мягко прижать котёнка к себе и разойтись с тётушкой с корзиной, Джисон всё-таки тормозит. А если навредит? Расплачется же, закричит на весь торговый центр, заставит сесть в такую глубокую лужу, что потом всплыть получится только брюхом вверх. Лучше мальчишку вообще не трогать.       Список, однако, составили знатный. После продуктового отдела Джисон с маленьким напарником полчаса проторчал среди садоводов, пытаясь по очередям к мешкам выбрать лучшее удобрение, затем придирчиво осматривал светильники, пока мальчишка бегал и пихал люстры, чтобы они красиво качались из стороны в сторону. Его хмурое лицо даже трогает лёгкая улыбка, пока глаза не встречаются с молчаливой просьбой вымученного консультанта.       — Эй, — Джисон почти чихает, нервно стуча ногой, когда не находит обращения лучше, — прекрати. Лучше… Выбери, какой гриб нравится.       Идиотское осознание собственной глупости. Котёнок серьёзно кивает, но глаза выдают абсолютную пустоту — свет горит, но дома никого. Ни слова не понял. Джисон тяжело вздыхает, делает два крупных шага навстречу, заносит руку за маленькую спину и замирает, почти дотронувшись. Крики, истерики… Тряхнув головой, он выставляет другую руку, приглашая пройти, и старается мягко надавить сзади через воздух в надежде, что даже разреженные атомы смогут сдвинуть мальчика с места. Тот от безвыходности, разумеется, проходит вперёд — сзади препятствие, по бокам угрожающие горы стеллажей. Стоит ему поднять голову вверх, он замирает, дёргая кончиками ушей.       В ряд выставлены пять ночников-грибочков разных цветов, такие тусклые, но не слепящие, поэтому мальчик с интересом изучает то, что предлагают. Пока он рассматривает белые пятнышки на шляпках торшеров, Джисон складывает в тележку розовую настольную лампу для Доён, чёрный шар-ночник для Санха и два упакованных настенных светильника для чтения книг. Хиджин подписала их именно так, поэтому на другие смотреть было запрещено, хотя они были покрасивее. Заметив краем глаза отсутствие знакомого пуховика, Джисон ошарашенно крутит головой. Да что ж такое!       Мальчишки не видно ни рядом с тележкой, ни у грибов, ни у качающихся люстр. Крупными шагами заглядывая между рядами, Джисон ищет хоть какую-то зацепку, но вся секция светильников пустая. Яркие лампы, выкрученные на максимум, режут глаза, он теряется в зеркальных панелях и плафонах, никем не замеченный, но подсвеченный со всех сторон. Сердце прошибает током, когда натыкается на торчащий из-за угла меховой воротничок. Джисон подбегает, осекается, тормозит себя от излишних эмоций, покачиваясь назад по инерции, и старается опустить брови, когда спускается от шапки с кошачьими ушами к лицу и пуховичку.       Котёнок вертел головой из стороны в сторону, раскрывая рот в такт маленькому, но тяжёлому маховику от механических часов. Циферблат с ушастой мордочкой мило высовывал язык каждое покачивание вправо, а на следующее игриво прятал. Вместо усов — аккуратные палочки-стрелочки, вместо гордого имени производителя — огромные круглые кошачьи глаза. Такие бывают, когда слишком темно, Джисон знает, это первое, что приходит в голову, но затем он вспоминает, что такими котиков рисуют в мультиках. Простые формы, добрый слегка прищуренный, но открытый ребёнку взгляд, еле заметная улыбочка на мордочке и, разумеется, яркая рыжая раскраска.       Джисон почти с трепетом наблюдает, как мальчик, прикусив губу, в трансе тянется ладошками к своим ушам, пытаясь сравнить, понять, почему они так похожи. Быстро сообразив, что объяснять и спрашивать бесполезно, Джисон снимает выставочный образец и хочет положить в корзину, мол, мы берём нового друга с собой, но бойкий слабенький испуганный вздох застаёт его врасплох. Обернувшись, он видит, как в глазах напротив разворачивается целая трагедия — разлука, бессовестная кража. Одним словом, ничего святого. Вдолбив мысль о том, что истерики лишние, поглубже, Джисон смиренно выдыхает и суёт часы в маленькие руки. Мальчик прижимает стучащего кота к груди, но всё ещё хмурится, гордо вздёрнув подбородок.       Это даже забавно — то, какие мысли посещают его голову. От них Джисон даже скромно дёргает уголком губ, не способный улыбнуться ярче. Новый друг-часовой. Друг. Подстать картине мира дошколёнка, где есть друзья, враги и незнакомцы. Пожалуй, детский мир даже сложнее, чем взрослый. А если друг сломается и перестанет показывать время, он всё ещё друг или уже враг? Если он враг, это нужно каждый день тратить немного времени на ненависть, когда проходишь мимо стены, на которой он висит. Что же делать, если друзей развелось так много, что каждого непременно нужно тащить в кровать перед сном, иначе в ящике комода глубокой ночью они затаят обиду?       Тем не менее, свет больше не слепит глаза. Вцепившись в ручку, будто она взаправду могла поглотить приближающееся к краю раздражение, Джисон медленно катит тележку мимо кастрюль и поварёшек, вспоминая Хиджин — понравилась бы ей чугунная сковорода? — минует детское питание — не нужно ли ему что-то отсюда? — и в конце концов приходит к плюшевым друзьям. Котёнок гордо вышагивает впереди, не заботясь ни о чём, кроме часов, но вмиг замирает, обескураженный. Сотни пушистых зверят смотрят только на него, улыбаясь, и протягивают свои маленькие лапки, так и норовя шепнуть: «Забери меня.» Джисон решается мягко подтолкнуть мальчишку в спину, намекая не стесняться желаний. Не будь он таким гордецом в своё время, скупил бы всех до последнего, только бы было.       Наблюдение за чужим шоком быстро уходит на второй план. Пока мальчик украдкой пытается провести рукой по мягкому меху, Джисон придирчиво осматривает верхние полки с более натуральными копиями. Бархатные блестящие носики, бездонные глаза-пуговки и серьёзные мордочки бесспорно кого-то напоминают. Подойдя к широкому ряду сереньких кроликов, он достаёт одного, чтобы повертеть в руках. Симпатичный. Твёрдо стоящие уши делали его бойким, а жёсткий длинный мех будто вовсе был содран с некогда живого собрата. Плавный градиент в чёрный на кончике хвоста придавал натуральности. Такие сейчас детские игрушки?       Знакомое невесомое копошение рядом заставляет выдохнуть с лёгкой улыбкой. Мальчик мнётся рядом, не решаясь даже потянуть за рукав, решив, что о большем просить не смеет. Интересно выходит. Джисон усмехается снова. Просить не смеет, но надеется, что всё само как-нибудь решится на кассе? Поймав будто неожиданное внимание, мальчишка протягивает милейшее создание, и стоит Джисону коснуться его лишь кончиком взгляда, он немедленно присаживается напротив, чтобы принять ещё одного кролика.       Совсем другой. Висящие длинные уши делали его каким-то очаровательно печальным, а шелковистый мех манил утопить в нём пальцы. А вот морда совсем не кроличья. Слишком осмысленная, глаза простенькие, чёрные, но смотрят не в пустоту — в душу. Джисон поджимает губы, проводя кончиками пальцев по безвольным лапкам с бархатными розовыми подушечками.       — Хочешь забрать его домой? — тихо спрашивает он, не отрываясь от игрушки.       Мальчик недоверчиво смотрит на заполненную тележку, на Джисона, затем снова не тележку и принимает по истине волевое решение — оглядываясь, осторожно подходит и усаживает кролика на почётное место с наилучшим обзором на дорогу вперёд и только вперёд. Часы держит при себе, пряча от цепкого взгляда сверху. Мальчишка настроен решительно, это ясно по строгому выражению лица, которое не приемлет больше изменений в корзине, поэтому Джисон последний раз сверяется со списком, в уме держа захватить на кассе пачку сигарет и зажигалку, пока весёленькая мелодия, предшествующая глухому невнятному объявлению на весь магазин, не выбивает его из колеи. Ладони крепко бьют ручку тележки, отскакивая наверх, и Джисон еле успевает вернуть контроль над ними, заводя за голову. Зажмурившись, он прячется в изгибах локтей, дожидается конца шипящего оповещения — разумеется, о скидках! скидках! скидках! — и трясётся от злости, когда понимает, что для особо глухих речь повторяется по второму кругу.       Воодушевившись мыслями о скором возвращении домой, Джисон и дорогу до касс воспринимает веселее, и напряжение от молчания успешно игнорирует. Под предводительством пушистого друга корабль в виде тележки умело лавирует между встречными покупателями и стендами с дегустацией сосисок. В голове зарождается неожиданный план на остаток вечера в виде тёплой ванны, если ноги донесут до второго этажа без происшествий. Долгожданная тишина и полный штиль были так близко, но одновременно далеко, и всё же одно воспоминание о доме, замершем во времени, заставляло шагать шире. Он обязательно доберётся до своего оплота спокойствия, где всё осталось ровно так же, как и было всегда. Ни одного минуса в стабильности и покое.