Вещь

      Легкая метель кружила в свете низких фонариков вдоль подъездной дороги. Крупные хлопья снега таяли в тёплых куполах света, не успев опуститься на мокрый асфальт, казавшийся бездной там, где нельзя увидеть маленькие сбитые крошки. Минхо оглянулся, чтобы посмотреть на настенные часы. Очередной антиквариат, разбавляющий глухим дребезжащим тиканьем гробовую тишину первого этажа.       Остальная прислуга без сговора рассредоточилась по дому. Доён рисовала сточенными донельзя цветными карандашами с медведями, придумывая тихую несвязную мелодию на ходу. Хиджин рассказала, что самый весёлый праздник в году — День Святого Валентина, который вот-вот наступит. Не имея ни малейшего представления о том, что принято дарить, девушка раскрашивала кривые звёзды и круги, призванные быть фейерверками. Если яркое, значит годится для украшения — в ход шёл даже коричневый цвет, который на фоне тонкого белого листа сильно выделялся.       Единственное, что Доён могла повторить по памяти — звериные приметы. Открытка, предназначавшаяся Санха, бросалась в глаза двумя чёрными рогами, висевшими в воздухе. Они были настолько тёмными, что выпирали с обратной стороны бумаги — Доён слишком сильно давила на карандаш, почти стерев его до конца. Разложив открытки в ряд, она неловко прикусила щёку и чихнула, глупо уставившись на рисунки. На фоне карточки с рогами остальные казались какими-то пустыми, хотя тоже изобиловали красными линиями, синими кругами и розовыми чёрточками.       Потрескивающий камин разбавлялся шелестом шершавых страниц раз в несколько минут, когда Хиджин дочитывала последние строчки, лёжа на диване. Санха периодически поглядывал на наличие дров и всё надеялся, что огонь внезапно съест весь большой запас, что был в доме, чтобы наконец появилась работа. Читал он плохо, к рисованию душа не лежала, а перед сном заняться больше и нечем, кроме просмотра увлекательных узоров на высоком потолке и пересчётом книг на полках длинных узких шкафов, количество которых было давно известно.       — Подойдя к пристани, мисс Стоун оглянулась на брата в последний раз и ступила на корабль, понимая, что больше никогда не вернётся домой, — негромко прочитала Хиджин и зацепила страницу смоченным слюной пальцем.       Санха поворочался на диване и нахмурился:       — Кто такая мисс Стоун?       — Героиня одного романа, — ответила Хиджин. — Она дочь капитана кавалерии — думаю, это какие-то войска королей! — и её насильно выдали замуж, чтобы объединить два знатных рода. На самом деле она влюблена в юношу со двора, но отец не принимает её чувства и отправляет в другое место.       — А её муж?       — Это мне предстоит выяснить, — весело поджала губы Хиджин, переворачивая книгу срезом страниц к себе, чтобы оценить, сколько осталось до конца. Чуть меньше половины позади.       — Она такая же как я?       Санха резко обернулся, а Хиджин подняла усталый взгляд. На лестнице, перевесившись через перила, стояла Доён. Неизвестно, успела ли она услышать цитату, но последующее обсуждение непременно её заинтриговало. Хиджин задумчиво кивнула и улыбнулась.       — Автор говорит, что мисс Стоун — девушка невероятной красоты. Это точно о тебе, милая.       — Да я не про это! — задорно отмахнулась девушка. — Я тоже безответно влюблена в юношу со двора, но отец против.       — Ага, — поморщился Санха, — только в книге отец не выдаёт её замуж за самого себя!       Хиджин усмехнулась.       — И в книге мисс Стоун влюблена не безответно.       Понабравшись привычек, Доён закатила глаза и громко натужно выдохнула, но всё-таки подошла ближе, чтобы присесть на полу рядом с книгой.       — У меня много вопросов. Там есть ответы? Почитаешь нам ещё?       — Не нам, а тебе, — съязвил Санха, почесав ладонь о крепкий рог. — Я это слушать не буду.       — Тогда мне! Почитаешь? Пожалуйста-препожалуйста! — Доён с хлопком сложила ладони и выставила перед лицом. Разумеется, Хиджин не могла отказать большим глазам, горящим интересом. К тому же, читает она вслух или нет — в чём разница?       — Какая ты милая, когда ноешь, — скуксился Санха. — Аж противно.       Доён бы его ущипнула, но Хиджин сотрясает воздух потягиванием.       Поднявшись, женщина усаживается посередине дивана, открывая книгу пошире, и постукивает по месту рядом, приглашая присесть. Доён прытко запрыгивает на диван, тут же укладывая голову на плечо и обнимая свободную от книги руку. Санха цокает и возвращается к рассматриванию потолка, каждый пузырик и росчерк которого был выучен наизусть на последние несколько часов. Короткий притворный кашель заставляет его недовольно замереть и вслушаться. Не убирая книги, Хиджин кидает на него хитрый взгляд исподлобья, под напором которого Санха с вселенской тяжестью сдаётся и плетётся на диван, делая поистине щедрое одолжение, однако от Хиджин не скрывается движение глаз, брошенное украдкой на исписанные чернилами страницы. Интересно. Жуть как интересно, но он мог бы гордо послушать издалека.       И метель за окном не кажется такой грубой. Минхо холодит пальцы о толстое стекло в надежде проснуться. Несмотря на уговоры о том, что Джисон сможет сам открыть дверь и оповестить всех о прибытии, если захочет, он остаётся преданным делу — покорно следит за территорией, чтобы оперативно встретить хозяина. Он пялится на снег уже несколько часов, и чем больше снежинок тает, тем больше пустеет голова, становясь тяжёлой от полудрёмы.       Свет фар предупреждает появление автомобиля целиком. Минхо выпрямляется, отрываясь от теплоты насиженного места, и натыкается на опустошённого Джисона, одной рукой подпирающего висок, а другой выруливая под навес. Громкий топот поднимает на уши осевших в благополучии женщин. Санха тоже лениво поворачивается, но больше из вежливости к Минхо.       — Приехали, — он трепетно сжал ладони в замок.       Удивление от суматохи на лице Хиджин быстро сменяется доброй улыбкой, и она захлопывает книгу, ставя точку в полюбившемся досуге.       — Остальное завтра.       Санха раздражённо выдыхает через нос.       — Мы больше не обязаны встречать его, выстроившись по струнке.       Хиджин мило качает головой и прикрывает глаза, прежде чем убрать книгу на журнальный столик.       — Мы встречаем его, потому что он тоже живёт в доме, Санха, — пока она потягивается, Доён громко размашисто зевает. — К тому же, господин Хан должен был привезти продукты и кое-что ещё, — Хиджин щипает Доён за пухлую щёку, и та тихо хихикает в ответ.       Пока прислуга неспешно собирается у входа, Минхо распахивает дверь, впуская завывающий холод вместе с Джисоном и двумя тяжёлыми пакетами. Увидев сквозь целлофан знакомые упаковки бекона, Хиджин пихает Санха в бок, чтобы тот принял груз и отнёс к холодильникам. Усталый взгляд выдаёт с потрохами, как бы Джисон ни пытался держать спину ровно, поэтому Минхо подлетает, чтобы помочь снять пальто, и как только его длинные кроличьи уши забавно покачиваются у головы, он замечает ещё один взгляд, полный удивления.       Зажатый между растерянностью, Джисон двигает Минхо в сторону за плечи и встаёт рядом, являя мальчишку народу. Тот тут же сжимается, обнимая часы с ушами, и пятится назад, но не прекращает рассматривать заинтересованно качающиеся хвосты и подрагивающие уши прислуги — совсем как у него. Хиджин медленно присаживается на колени, зажав рот рукой. Испуганный вскрик чуть не вырвался из её груди. Радостно поджатые плечи Доён тоже опустились.       — Это наш новый житель, — мелко кивает Джисон, снова переняв всеобщую печаль за ребёнка. — В машине ещё несколько пакетов, всё по списку. Хиджин, приготовьте что-нибудь сытное. Всё, что он захочет.       Тяжело выдохнув, Джисон прикрывает глаза и идёт в сторону лестницы. Тёплый дом впускает его вглубь, сопровождая невесомыми широкими шагами. Прикусив язык от скромного любопытства, Джисон поднимается на второй этаж, поворачивает в комнату, и, так и не избавившись от мягкого преследования, останавливается у кровати, пытаясь высмотреть в отражении окна только одно лицо. Минхо послушно ловит взгляд и замирает, подавшись вперёд.       — Хозяин, — от долгого молчания голос в своей тишине срывается на дрожащий хрип, выдавая волнение. Минхо не может ответить наверняка, было оно или нет.       — Да, — отзывается Джисон, дёрнув подбородком через плечо.       — Я всё ещё могу сделать что-то для вас?       Оханье Хиджин теряется далеко на первом этаже, тихая ругань Доён и Санха за лампы хоть и доходит чёткими словами, совсем не склеивается во что-то единое. Джисон медлит пару секунд.              — Ванна и ужин, — сдержанно шепчет он. Минхо поднимает голову, и его большие распахнутые глаза отражают белый свет из окна. Джисон смотрит на отражение и кусает щёку изнутри. — Кипяток, что-нибудь ненавязчивое, не принципиально. Пены можно добавить побольше, никакой соли и других порошков. Справишься?       — Конечно, хозяин.       Длинные уши взволнованно дёргаются. Минхо разворачивается слишком одухотворённо и бодро, почти успевает сделать первый шаг к выходу и впервые познаёт сладостный вкус воспоминаний — дежавю.       — Минхо.       Звонкий голос пронзает тело. Стараясь унять подрагивающие пальцы, Джисон даже не подозревает об ответно трепещущих ушах. Он пытается глубоко вдохнуть, не создавая лишнего шума, будто он вот-вот собирается разрыдаться, но держится.       — Да, хозяин.       Рой мыслей заполоняет обзор прежде, чем Джисон успевает решить, что хочет сказать. Слова собираются в предложения без смысла, предложения — в долгий бесполезный монолог, от лживости которого тошнит, и всё многообразие начитанного ума сводится к чёрно-белым треугольникам.       — Ты в костюме.       Забегав глазами, Минхо понимает, насколько онемел рот, одержимый фатальным скудоумием. Такой человек как Джисон не мог сказать что-то настолько туманное без причины и наверняка ожидал ответа подстать. Однако всё, что Минхо мог ему дать — святую простоту, обрамлённую невинным кайалом.       — Вы просили, хозяин. Поэтому так.       Не выдержав жгучей пелены, Джисон смаргивает и на резком вдохе шепчет:       — Хорошо.       Минхо понимает, что может идти.       Залитый тусклым светом из коридора, Джисон стоит какое-то время без движения, ожидая, пока мягкая поступь растворится в пустых стенах. Опасаясь обернуться полностью и застать ответный взгляд, он дёргает головой, бегло осматривает неизменно одинокий вход в комнату и одним шагом подрывается, чтобы захлопнуть дверь. Чёрный высокий комод без единой пылинки, вход в тёмный душ, два светильника по бокам кровати — идеальный выставочный образец, не обладающий следами жизни. Нет ничего более отрезвляющего, чем точность и холодный расчёт, честность и простота.       Связка за связкой, нити тревог вытягиваются из мыслей, пузырь за пузырём бесшумно лопаются самые громкие слова, не нуждающиеся в спутниках по сторонам — голова пустеет, легчает с каждым мелким судорожным вдохом, и даже ком в горле с трудом, но проталкивается вниз, ухает в бездну, царапая чувствительные стенки горечью. Джисон потерянно присаживается на угол кровати, не желая мять идеально заправленное покрывало, и прикладывает холодную ладонь ко лбу. Грудь свободно вбирает воздух, и даже его прохлада не колет нос, наоборот — позволяет насытиться вдоволь и потерять на мгновение в весе, уйти куда-то дальше, чем всё, чем может закончиться мир.       Ручка двери медленно опускается, и открытую дверь выдаёт лишь слабый затёкший свет, прерывающийся проникающей тенью. Джисон прислушивается к лёгкому шороху от поднятого ветра и понимает, что это прекрасно вписывается в выставочную жизнь. Если звук некому услышать, его не будет существовать вовсе.       — Почему не постучал?       Минхо мнётся у кровати, и огромная тень, которую отбрасывают стоящие уши, так неприятно наседает, тянется аж до стены напротив, а это очень много. Он опускается на колени, расслабляет плечи и меняет привычную строгость на слегка вскинутые брови, открывающие жалостливый пустой взгляд.       — Я подумал, шум вас потревожит.       — Не хочешь извиниться?       Что-то в тоне подсказывало Минхо верный ответ:       — Нет.       — Молодец, — Джисон шуршит простынями, когда съезжает на пол, чтобы сесть рядом. Он поддевает галстук и медленно вытягивает его из треугольника пиджака, зажимая кончик между пальцами. — Молодец, Минхо, — их взгляды встречаются, и оба попадают в сладостную ловушку, не в силах оторваться. — Поднимайся.       Их ноги двигаются почти вместе. Джисон старается не торопиться, даёт необходимое время, сдерживая трепет мышц, пока Минхо отчаянно пытается разгадать желание, уповая на поиски причины. Описать бы одним словом, что творится, и он был бы спокоен, следуя, куда прикажут, на коротком поводке. И всё-таки он чувствует то же самое, что чувствовал, когда Доён просила прочитать больше. Безотказное желание исполнить просьбу, исходящее из таких глубин, о которых ранее было неизвестно.       Джисон делает шаг назад, вон из комнаты, и Минхо не может дать галстуку натянуться и выскользнуть из слабой хватки, отвечает согласием, пробуя кончиками ушей слепую уверенность. Пока Джисон отступает, Минхо не смеет оторвать взгляд, чтобы задуматься, покинули они комнату или нет. Свободная рука осторожно ложится на поясницу, давит пальцами, призывая быть ближе, и когда между лицами остаются бесполезные несколько сантиметров, Джисон прикрывает глаза, прижимаясь лбом к виску. Растерявшись, Минхо дёргает головой в сторону, утыкаясь носом в щёку, и тут же чувствует обратное копошение. Это напоминает нежный поцелуй, но его не касаются губами, только трутся со всех сторон, заманивая в ванную комнату. Минхо послушно закрывает за собой дверь.       — О чём ты думаешь? — шепчет Джисон на ухо, успокоившись.       — Вы ноете?       Усмешки оказалось недостаточно — Джисон несдержанно тихо смеётся, роняя голову на подставленное плечо.       — Да, — он ярко улыбается, когда согласие так просто вылетает из его рта. — Да, я ною. Оставайся. Здесь тепло, ты не будешь мёрзнуть.       — Вы хотите, чтобы я остался с вами?       — Я хочу, чтобы ты остался здесь, потому что, — Джисон осекается. Мерзлявость — ужасно плохая отговорка, бессовестная отмазка, сработавшая бы без угрызений совести когда-нибудь в школе, — я хочу, чтобы ты остался.       — Я не понимаю.       — Ты в порядке? — вопреки ожиданиям, Джисон стыдливо прячет взгляд и отворачивается. Длинные кроличьи уши глупо покачиваются, когда Минхо вопросительно дёргает головой. Несмотря на внешнее спокойствие, он понимал, что именно спрашивали, пусть и совершенно невпопад. Честно сказать, казус, произошедший в кабинете сутки назад, не вызывал никаких эмоций, кроме лёгкого шока. Кажется, Джисон всерьёз беспокоился, застав беспричинную панику, пока Минхо быстро выкинул из головы лишнее, сосредоточившись на работе.              — Да, — он старается исключить любой намёк из будничного тона. Человеческое чутьё на эмоции было намного сильнее и тоньше простых категорий «хорошо» и «плохо», Минхо быстро уяснил это, познакомившись с ложью во благо, псевдозаботой и, разумеется, мыслями тех немногих, кого встречал. Их жизни, наполненные ценностями, страхами и желаниями, обладали колоссальными противоречиями: соглашаться, когда не хочется — отказываться, когда хочется, помогать, но не требовать взамен — ничего не делать, но требовать сполна. Когда работа исполнена, а дом пустует, единственное занятие, тренировавшее мозг, приносило свои плоды. Пусть Минхо никогда не думал о чём-то своём, он много думал о других, пытаясь понять умом.       — Ты не врёшь мне? Я просил быть честным со мной.       — Иногда люди просят быть честными, однако это не то, что они в действительности хотят слышать, — замявшись и мелко отступив назад, Минхо слегка натягивает галстук, кончик которого всё ещё был зажат чужими пальцами.       — То есть ты соврал, — Джисон разочарованно расслабляет хватку. Когда галстук грозится вот-вот выскользнуть и упасть мёртвым грузом, Минхо шагает вперёд, прижимаясь вплотную.       — Вы ясно дали понять, что не только просите честности, но и не хотите слышать ничего другого. Я лишь делаю то, в чём вы в действительности нуждаетесь с моей стороны. Вам трудно поверить мне?       — Наоборот, — отрезвившись болью от закусанной щеки, Джисон наконец находит в себе силы снова посмотреть в глаза. Не сумев продержаться дольше нескольких мгновений, он привычно изучает грубую ткань костюма, — тебе слишком легко поверить. Правда — самая невыгодная вещь, поэтому никто не бывает честен со мной. По разным причинам. Мне трудно поверить, что ты не «никто», — сдавшись, галстук всё-таки скатывается вниз и остаётся неопрятно торчать — Джисон резво отступает, отворачивается, находя надёжную опору в раковине, прямо перед зеркалом. Уставившись вниз, он подносит одну руку к лицу, задерживает на секунду и принимает волевое решение вернуть её обратно, соприкоснувшись с холодной белизной. — Почему ты здесь? Почему не с ними, не с моим отцом. Почему не сбежал?       — Потому что вы выбрали меня.       — Я выбирал кого-то каждый день. Они тоже выбрали быть со мной, потому что я выбрал их. И это был выбор, за который все мы чем-то платили.       — Мои причины отличаются от их причин, — Минхо смотрит на него через зеркало, и только тогда получает возможность столкнуться взглядами. Джисон раненым, но гордым зверем пытается разглядеть хоть какую-нибудь подсказку, но не видит ничего, кроме жирной точки, полностью заканчивающей мысль.       — И каковы твои причины?       — Вы выбрали меня. Всё.       И что-то в Джисоне изменилось простым ненавязчивым движением. Взгляд открылся ровно на мгновение, но тут же уступил накопившемуся раздражению и сомнениям, ударившим по щеке жгучим холодом, после которого кожа ещё долго некрасиво трескается и кровоточит. Кроличьи уши дёргаются на собственные мысли. Минхо прислушивается к голосу, который не слышал очень давно. Он был совсем тихий, загнанный и забитый, очень неразборчивый, понятный лишь интуитивно, намёками, которые не каждому дано раскусить до сердцевины. Сделав несколько шагов вперёд, он, подцепив одну руку пальцами, двигает её в сторону, чтобы влезть между раковиной и Джисоном. Тот поднимает голову, ожидая столкнуться с ненавистным отражением, но утыкается в чёрный пиджак и торчащий из него галстук, облегчённо выдыхая.       — Могу я задать вам встречный вопрос? — посчитав спокойное, но напряжённое молчание за согласие, Минхо продолжает. — Что особенного во мне заставило сделать вас этот выбор?       Джисон громко усмехается, уверенно расправляет плечи и вытягивается в полный рост.       — Всё просто! Я выбрал тебя, потому что, — и второй раз за последнее время серьёзно спотыкается. Улыбка медленно сползает с лица, когда он понимает, что не может вспомнить ни одной дельной причины. То ли Минхо в самом деле понравился своими формами, как это было всегда с мальчиками на одну ночь, то ли было что-то успокаивающее в сдержанном взгляде, не отражающим ничего, о чём Джисон не хотел бы думать в день приезда: ни печали, ни страха, ни недоверия — лишь простота и примитивность, преследующая позже в коротком ответе на любые вопросы: «Вы так просили». Джисон тихо посмеивается и больше не боится смотреть в глаза. — Знаешь, я не хочу думать о причинах.       — Я слышал, что я красивый, — Минхо украдкой уводит взгляд в сторону, но быстро возвращает туда, где ему самое место, — и что выгляжу особенно невинным, когда стою на коленях.       — То, что ты слышишь — вовсе не причины! — спешит оправдаться Джисон.       — Я давно не слышал вас, хозяин, — парирует Минхо. — Мне стоит начинать переживать?       — Ты, — глубокий вздох удивления быстро переходит в широкую улыбку, которую Минхо видит впервые, — флиртуешь со мной?              — Вы совсем запустили меня, — ловкие пальцы поддевают воротник идеально-белой рубашки. Джисон тихо охает, наслаждаясь накатывающим восторгом. Минхо сосредоточивает всё внимание на медленном перетирании ткани, случайно задевая прохладную шею подушечками пальцев, и остаётся доволен работой, когда голова наклоняется в сторону, давая больше пространства. — Вам нравится это? Я могу делать так чаще.       — Думаешь, это то, что я хочу слышать?       — Что вы хотите?       — Я хочу как тем утром, когда мой отец застукал нас. Или когда ты помогал мне с документами и предложил идею с камерами. Я хочу, чтобы ты выбрал полный штиль со мной, — Джисон прочищает горло, чтобы решиться на рискованную, но необходимую авантюру. — Это не просьба. Ты понимаешь?       Минхо медленно кивает, подаваясь корпусом вперёд.       — Да, хозяин.       — Я хочу, чтобы ты слышал только меня. Всегда. Это тоже не просьба.       — Да.       — Я удовлетворил твои потребности?       — Полностью. Я же могу помогать остальной прислуге?       «Только если не занят мной. А сейчас ты занят. Поможешь раздеться?» — лёгкий знакомый звон в ушах вынуждает хвост возбуждённо дёрнуться. Минхо полностью успокаивается, расслабляется под крепким контролем, полностью отдаваясь чужим мыслям, и больше не думает ни о чём, чувствуя спокойствие во всём знакомом. Пусть он забывает о том, что принёс шампанское, и о том, что вода в ванной давно остыла, но расстёгивать пуговицы рубашки одну за одной оказывается намного приятнее любой другой суматохи. Его предназначение — быть вещью, красивым аксессуаром, который работает по команде. И есть в этом что-то простое, понятное и умиротворяющее.       Прикрыв глаза, Джисон слепо тычется в поисках лёгкого касания губами, и находит его лишь спустя несколько неудачных попыток, невесомо прижимаясь к чужому носу. Ожог от горячего дыхания стремительно расползается по щеке, затем вниз по шее и трепетно, почти любовно рассеивается в изгибе плеча. Минхо ёжится от проскочивших ненароком мурашек, но продолжает упрямо стягивать рубашку, обнажая мясистые загорелые плечи. Рот сам по себе наполняется вязкой слюной, взгляд очаровательно плывёт, однако на деле лишь старательно притворяется, что пытается сосредоточиться на манящей голой коже.       Мышцы шеи предупредительно сокращаются сами собой, когда Джисон мокро целует место, где располагалось бы человеческое ухо. Как будто, даже если такое уже бывало, на самом деле этого не было. Минхо хмурится, напрягает все остатки разума, только бы правильно свернуть, разобраться, в какую сторону его аккуратно подводят, и как только тихий писк подсознания скромно просит внимания, Джисон отстраняется, важно проводит широкой ладонью по талии, снимает рубашку до конца, кидает на пол и шумно вздыхает.       Минхо по-настоящему теряется. Глупо бегает прояснившимся взглядом от ванной к двери, придумывая, что же могло помешать. Опять остановка. И что-то не даёт задать простой вопрос. Какое-то чувство, будто всё внутри противится любому постороннему звуку и неуместному слову. Начинать первым не стоит.       Джисон замирает, едва опустившись в воду.       — Ладно тебе, — кроткая забава прорезалась сквозь тихо брошенную фразу. — Прекращай это всё, — отчего-то Минхо прячет взгляд, считая швы на плиточном полу. — Я, может, и думал об этом раньше, но теперь так не считаю, правда? — с блаженным вздохом Джисон погружается в тёплую осевшую пену и тут же разворачивается, складывая руки на бортике. — Я обязательно предупрежу, если захочу с тобой переспать. Не гробь здоровье. Как я тут без тебя? Ну, это так… В долгосрочной перспективе.