Свет в бездне

***

Школа медленно поднималась из пепла, словно феникс — частично вернув былое величие, но не без следов потерь. Многие уже давно покинули её стены, оставив за собой пустоту и эхо забытых голосов. Директор, с суровой решимостью в голосе, объявила: пропущенные уроки будут восполнены дополнительными занятиями, а экзамены — чуть облегчены. Как будто это могло склеить разбитое. На следующий день Энид, войдя в знакомые коридоры, не удержалась и призналась Йоко и Дивине — теперь она встречается с Уэнсдей. Йоко с хитрой улыбкой, почти победной, взглянула на неё, будто тихо гордилась, что в этом есть и её заслуга. Дивина же, искренне радостная, обняла Энид глазами и поздравила от всей души. Но у Уэнсдей всё было по-другому. В столовой, под пристальными, назойливыми вопросами Аякса, она, наконец, призналась — Энид теперь её девушка. Бьянка поперхнулась компотом, Ксавье широко раскрывал глаза в немом удивлении, а Аякс, улыбаясь во весь рот, первым поздравил её и предложил отпраздновать. Но Уэнсдей отказалась — такие праздники ей были чужды, и пусть веселятся без неё. В тот вечер они оказались вместе в уютном кафе «Weathervane». После первого поцелуя казалось, что весь мир изменился — но на утро настала неловкость. Каждое прикосновение было как маленький шаг в неизведанное, а для Уэнсдей — даже простое держание за руку стало уже победой над собой. Она заказала крепкий эспрессо, а Энид — нежное латте. Энид, как всегда, оживлённо рассказывала о событиях из своей жизни и школьных буднях, а Тайлер, их официант, принёс заказ, кивнув им с лёгкой улыбкой. Энид взяла свой кофе, сделала глоток и загадочно посмотрела на Уэнсдей, играя губами в едва заметной ухмылке. Уэнсдей приподняла бровь — не понимала, что происходит. — Можно попробовать твой кофе? — спросила Энид. — Но у тебя же свой, — ответила Уэнсдей, всё ещё не понимая задумки. — Или я могу заказать тебе такой же, как у меня. — Нет, — настаивала Энид, — я хочу именно твой. — Не дождавшись отказа, она сменила их стаканы местами. — Попробуй мой тоже. Уэнсдей не стала спорить. Они одновременно сделали глоток и одновременно же поморщились. — Как ты вообще это пьёшь? — удивилась Энид. — Могу сказать то же самое, — ответила Уэнсдей, возвращая чашку. Латте казался ей слишком приторным, эспрессо — горьким для Энид. Последняя тихо хихикнула, глядя на её лицо. Видеть в Уэнсдей что-то помимо холодного и нейтрального выражения было куда приятнее. Немного поговорив, они вышли на улицу. Мороз кусал даже сквозь куртки. Энид, жестикулируя, бурно рассказывала про свой нелюбимый урок, шагая рядом с Уэнсдей. Та невольно задержала взгляд на замёрзших руках подруги. Энид почувствовала взгляд и подумала, что её не слышат. Уэнсдей, словно проснувшись, пыталась понять, что та хочет сказать, но лишь увидела нахмуренные брови. Энид отвернулась и пошла вперёд, не дожидаясь её. Такое выражение — смеси обиды и разочарования — было знакомо Уэнсдей с самого начала их знакомства. Не желая терять связь, она поспешила догнать Энид, взяла её руки и спрятала обе в свои карманы. — Продолжай, — тихо сказала Уэнсдей, глядя в лицо подруги. — Что там насчёт мистера Вуда? И в тот момент в глазах Энид заиграл огонёк, и она с новым энтузиазмом вернулась к разговору.

***

День матча наступил, как финальный аккорд в симфонии долгой подготовки. Сегодня «Невермор» встречался с одной из самых элитных школ страны. Трибуны гудели от голосов, флагов и волнений, но в сердце Энид было особенное напряжение — не от самой игры, а от того, что происходило на площадке. Она сидела рядом с Йоко и Дивиной, склонившись вперёд, будто этим могла сократить расстояние до поля. И когда взгляд её наткнулся на Уэнсдей, стоящую в форме, уверенную и сосредоточенную, сердце Энид сделало сальто. Так могла выглядеть богиня войны — хладнокровная, собранная, смертельно красивая. Уэнсдей же не чувствовала страха, ни капли. Не потому что была безупречна в спорте — потому что на трибуне сидела та, ради кого стоило выигрывать. Энид. Свет в её глазах был не просто поддержкой, а якорем, который держал Уэнсдей в настоящем. Проигрыш? Нет. Это не вариант. Когда судья дал первый свисток, команды подошли к сетке. Соперницы в жёлтой форме выглядели самодовольно — как охотники, заранее уверенные в своей добыче. Капитан противников, высокая, мощная, смерила Уэнсдей надменным взглядом и, усмехнувшись, ядовито бросила: — Не нашли игрока повыше? Уэнсдей не ответила. Её губы изогнулись в едва заметной ухмылке — холодной, безэмоциональной. В её молчании было больше вызова, чем в любой колкости. Они разошлись по позициям, и тишина на секунду повисла в воздухе — как перед бурей. Игра начиналась с подачи «Невермора». Мяч в её руках был как оружие. Один взмах, один прыжок — и она взмыла вверх, как чёрная стрела. Мгновение — и мяч вонзился в землю на стороне соперников, не оставив ни единого шанса. Трибуны взревели. Но эйфория длилась недолго. На следующей подаче либеро жёлтой команды каким-то чудом достала мяч. Он снова оказался у Уэнсдей, и та не подвела — атака была молниеносной, почти невидимой. Соперники едва ли поняли, откуда пришёл удар. Следующая подача была мягкой — не из слабости, а из стратегии. Уэнсдей берегла силу. Когда мяч вернулся на их сторону, она сделала вид, что пасует, но в последний момент сама совершила атаку. Соперники среагировали, но поздно — мяч коснулся блокирующих и ушёл в аут. Очко — "Невермору". — Уэнсдей, давай! — крикнул Аякс, вскакивая с места и размахивая руками, как викинг на поле битвы. Уэнсдей лишь закатила глаза. Сколько раз она просила его не орать… Но, всё же, её взгляд на мгновение смягчился, когда он нашёл Энид. Та улыбалась ей, подняв руку в приветствии. В этот миг всё остальное исчезло. Только они — в толпе, среди криков и шума, глазами ловили друг друга. Но стоять так вечно они не могли. Уэнсдей медленно отвела взгляд, собирая в кулак всё своё внимание. Игра продолжалась. Первый сет остался за "Невермором". Но второй стал другим зверем. Противники ожили, как будто вспомнили, зачем приехали. А её команда — наоборот — позволила себе дышать слишком вольно. Уверенность обернулась беспечностью. И хотя борьба была ожесточённой, счёт был 25:23 — не в их пользу. Поражение в одном сете не означало поражения в игре. Но Уэнсдей чувствовала, как её охватывает гнев — не на команду, не на себя… а на саму мысль, что сегодня она может не победить. Потому что, где-то там, на трибуне, с замиранием сердца ждёт Энид. А Уэнсдей была той, кто не подводит. Третий сет начался с подачи их команды. Игрок «Невермора» мощно ударил мяч, но соперники не просто приняли его — они тут же провели быструю атаку. Либеро еле-еле коснулся мяча, и тот, казалось, уже улетал в никуда. Но Уэнсдей рванула за ним. Мгновенная реакция, стремительный рывок — и она спасла мяч, приняв его высоко и почти вплотную к сетке, чтобы атакующие смогли продолжить розыгрыш. Противники поставили блок, и очко ушло им. Игра продолжалась — напряжённая, быстрая, как танец на лезвии ножа. И вот… одно очко оставалось до победы. Одно. Последняя ступень перед полуфиналом. Их атаку приняли, соперники снова пошли на стремительную контратаку. Но Уэнсдей прочитала этот замысел — прыгнула вместе с блокирующими и отбила мяч рукой. Тот отлетел вправо, но их либеро, рухнув на пол, сумел поднять его в воздух. Шанс! Уэнсдей подбежала, прыгнула, сделала передачу назад, ловко симулируя удар вперёд. Блокирующие велись на уловку, но один всё же остался на пути нападающей. К счастью, та была профи. Именно ей Уэнсдей доверила последний удар. Мяч вонзился в пол. Очко! Победа! Соперники тяжело вздохнули, кто-то раздражённо выругался, а кто-то даже не смог сдержать слёз. Болельщики "Невермора" высыпались на поле, закричав от радости, обнимая игроков, поздравляя, скандируя их имена. Уэнсдей стояла, стараясь поймать дыхание, и вдруг увидела, как сквозь толпу к ней бежит Энид. Она приоткрыла руки — робко, неуверенно, как её когда-то научила Энид. Но прежде чем девушка успела добежать, знакомая мужская фигура налетела на неё и крепко обняла. — Поздравляю, Уэнс! — рассмеялся Аякс, обнимая её с искренней радостью. Уэнсдей увидела, как Энид на мгновение остановилась…Уэнсдей оттолкнула Аякса в сторону. Только тогда Энид обняла Уэнсдей крепко, уверенно, всем телом. Та не ждала никаких наград за победу. Но если объятия Энид были наградой — она с радостью их принимала. Особенно такие. — А... так это… — пробормотал ошеломлённый Аякс, в замешательстве осознавая, что Уэнсдей раскрыла руки вовсе не для него. Он на секунду погрустнел, ведь сначала даже обрадовался — но быстро взял себя в руки. Он знал Уэнсдей достаточно, чтобы не обижаться. — Поздравляю, — сказала Энид, слегка улыбнувшись, и мягко вышла из объятий. Вечер мягко опускался на город, окрашивая небо в тёплые сумеречные тона. После игры, оставив позади шум и азарт, они вдвоём вышли на прогулку — просто так, без цели, наслаждаясь тишиной и редкими моментами, когда можно было побыть наедине. Шаги их сливались в лёгкий, почти неслышный ритм. Уэнсдей шла, заложив руки за спину, её тёмные глаза скользили по опустевшим улицам. Энид же то и дело поглядывала на неё украдкой, словно выжидая подходящий момент. И вот — остановилась. Уэнсдей обернулась, вопросительно приподняв бровь. — Это тебе. Подарок за победу. Энид улыбнулась, и в её глазах вспыхнули весёлые искорки. Она засунула руку в карман куртки, что-то там нащупала и, наконец, протянула к Уэнсдей сжатый кулак. Разжала пальцы — на ладони лежал браслет: чёрные и белые нити, переплетённые в строгом, почти мрачноватом узоре. Уэнсдей на мгновение замерла, затем медленно, с едва уловимой осторожностью, взяла подарок. Кожа Энид была тёплой. — Знаешь, что самое приятное в этом подарке? Прежде чем Уэнсдей успела ответить, Энид уже достала второй браслет — яркий, пёстрый, будто собранный из всех цветов. — У меня тоже есть такой. Уэнсдей молчала. Парные браслеты? Это было… странно. Мило. Совершенно не в её стиле. И всё же — почему-то приятно. — Ты была уверена в моей победе, — наконец произнесла она, и в уголке её губ дрогнула та самая редкая, едва заметная усмешка. Энид рассмеялась. — Конечно! Она тут же надела свой браслет, затем взяла Уэнсдей за руку — твёрдо, но бережно — и застегнула чёрно-белый узор вокруг её запястья. — Не теряй его, — прошептала Энид, и её голос вдруг стал серьёзным. — Пусть это будет символ нашей любви. — Никогда, — ответила Уэнсдей. Ей было забавно, что какой-то браслет может означать их чувства друг к другу. Но если Энид так сказала, значит, так оно и есть. — Обещаешь? — Обещаю.

***

Встречаясь с Уэнсдей Аддамс, Энид многое о ней поняла. Проводить время с ней было удивительно легко и комфортно. Впервые в жизни Энид не чувствовала необходимости притворяться: не заставляла себя безостановочно болтать, лишь бы заполнить тишину, не изображала фальшивый смех ради чужого удобства. Уэнсдей принимала её такой, какая она есть, поддерживала во всём, а её редкие советы всегда оказывались на удивление меткими. Она говорила мало, но их молчание было тёплым и уютным. Однако в их отношениях существовала одна проблема. Уэнсдей никогда не говорила о своих чувствах или переживаниях, в отличие от всегда открытой Энид. Она оставалась замкнутой, и Энид, не желая давить, надеялась, что со временем та станет откровеннее. Но этого не происходило. Плохое настроение Уэнсдей было легко распознать, несмотря на её привычную невозмутимость: чуть более сведённые брови, нервное перебирание подаренного браслета, непривычно долгое молчание. В такие моменты они сидели на балконе, прижавшись друг к другу, и Энид чувствовала, как Уэнсдей уходит в себя. Постепенно Энид осознала: Уэнсдей либо не умеет, либо не хочет говорить о том, что её тревожит. Решить эту проблему предстояло позже. Их отношения, хотя и были романтическими, казались Энид скорее дружескими. Изредка они держались за руки, в редкие моменты - обнимались. Энид не решалась переходить границы, уважая её замкнутость, но в глубине души жаждала большей близости. Все разговоры всегда касались только Энид - когда же она пыталась расспросить о самой Уэнсдей, та либо отделывалась шуткой, либо рассказывала нейтральные истории, ничего не говорящие о ней самой. Кроме того, сами по себе их отношения были проблемными. Девушка с девушкой... Казалось бы, какой абсурд! Но рядом с Уэнсдей Энид забывала об этом. Она была счастлива - разве это могло быть грехом? Тем не менее, им приходилось скрываться. Каждый раз, когда Эстер или родители спрашивали о её личной жизни, Энид лишь молчала, сжимая кулаки. Страх смешивался с надеждой - а что, если они примут её такой, какая она есть? Обсудив это с Йоко и Дивиной, Энид решилась: она расскажет родителям правду. Подруги уверяли, что её добрые родители должны понять. Уэнсдей, узнав об этом решении, лишь удивлённо приподняла бровь. Энид попросила её присутствовать при этом важном разговоре - для моральной поддержки. Уэнсдей согласилась, но в её глазах мелькнула грусть. Она не предложила сделать то же самое со своей семьёй. Может, не хотела, может, не была готова. Вообще, Уэнсдей крайне редко говорила о родных. Любые вопросы о семье, особенно о брате Пагсли, вызывали у неё напряжение - брови сдвигались, взгляд становился отстранённым. Энид быстро научилась избегать этих тем, решив, что Уэнсдей сама заговорит, когда будет готова. Порог родного дома казался Энид внезапно чужим и неприступным. Они замерли у двери - две тени в предвечерних сумерках. В последний раз переглянулись, и в этом мгновенном взгляде промелькнуло столько невысказанного: страх, надежда, безмолвная просьба о поддержке. Одновременный вдох, синхронный выдох - и Энид дрожащими пальцами вставила ключ в замок. Дверь скрипнула, словно вздохнула вместе с ними, впуская в знакомый интерьер, который вдруг перестал быть безопасным убежищем. Кухонный свет резал глаза. Эстер, мать Энид, стояла у раковины, допивая воду из прозрачного стакана. Капли конденсата стекали по стеклу, как слезы. Энид сжала кулаки до побелевших костяшек, но сердце выстукивало в груди дикую чечетку, а ладони предательски холодели. В голове метались обрывки мыслей: "А вдруг...", "Что если...", "Я не смогу..." И тогда - сухое тепло пальцев Уэнсдей, осторожно охватывающих ее дрожащую руку. Всего лишь легкое прикосновение, но в нем была целая вселенная: "Я здесь. Мы вместе". — Ма-ма... — голос сорвался на хриплый шепот. Казалось, это слово вырвалось само, против ее воли. Эстер медленно поставила стакан. Звон стекла о столешницу прозвучал неожиданно громко. Ее взгляд скользнул по сцепленным рукам девушек, задержался на лице дочери - и Энид почувствовала, как Уэнсдей слегка усиливает хватку, словно передавая через это молчаливую силу. — Да, солнышко? — голос матери был мягким, как всегда, но сейчас в нем слышалось особое внимание. Энид сделала глубокий вдох, вбирая в себя воздух, смешанный с привычными домашними запахами - печенья, лавандового средства для мытья полов, маминых духов. Все так знакомо, так привычно... и так страшно менять. — Я... я должна тебе кое-что сказать... — слова выходили прерывисто, будто пробиваясь сквозь вату. Эстер безмолвно опустилась на кухонный стул, сложив руки на коленях - поза внимательного слушателя, поза матери, готовой принять все. — Мне... — ком в горле, сердце, готовое разорвать грудную клетку, — мне нравятся девушки. — Выдох. Мир не рухнул. — Но и мальчики тоже... нравятся. Тишина. Только тиканье кухонных часов, знакомое с детства. Эстер не шевелилась, лишь чуть склонила голову, давая понять, что слушает, что ждет продолжения. Ни осуждения, ни поторапливания - только терпеливое ожидание. — И я... мы... — Энид посмотрела на Уэнсдей, нашла в этих темных глазах опору, — мы с Уэнсдей встречаемся. Молчание растянулось, наполнилось невидимым напряжением. Энид казалось, что она вот-вот задохнется, что сейчас разрыдается или убежит... — Иди сюда, детка. Эстер встала, открыв объятия. Энид отпустила руку Уэнсдей и сделала шаг вперед - шаг в неизвестность. И вдруг - знакомый запах материнского плеча, тепло родных рук, нежные губы в волосах... — Я знала, — шепот Эстер прозвучал прямо над ухом, и Энид почувствовала, как по щекам текут предательские слезы. — Сердце матери редко ошибается, солнышко. Я только ждала, когда ты сама будешь готова мне сказать. Энид отпрянула, удивленно глядя на мать, затем на Уэнсдей. Та стояла, как всегда, неподвижно, но в уголках ее губ дрогнуло что-то, почти неуловимое - намек на улыбку? — В этом нет ничего плохого, — Эстер снова притянула дочь к себе, крепко обняв, как в детстве после страшного сна. — Я люблю тебя. Всю. Настоящую. Такую, какая ты есть. Правда заключалась в том, что Эстер долгое время пыталась отрицать очевидное. Она ходила в церковь, горячо молилась Богу, чтобы эти чувства в дочери прошли. Каждый раз, слушая, как Энид с восторгом рассказывает об Уэнсдей, она натянуто улыбалась, но в глубине души тревога росла. Подозрения усилились в больнице, когда она увидела, с каким беспокойством Уэнсдей металась вокруг её дочери. Тогда Эстер всерьёз хотела оградить Энид от этой странной девочки, даже неосознанно обвиняя её в отравлении - хотя разумом понимала, что та невиновна. Всё изменилось, когда Уэнсдей, защищая Энид, пострадала сама. В этот момент Эстер наконец увидела правду: это была любовь. Необычная, не такая, как у всех, но настоящая. Она заметила, как они смотрят друг на друга, как Энид, забыв о собственном лечении, постоянно бегала в палату к Уэнсдей. Это заставило её вспомнить свою собственную историю с Мюрреем. Их любовь тоже была "неправильной" по меркам общества. В те времена мужчина должен был быть добытчиком, а женщина - хранительницей очага, рожающей детей и ведущей хозяйство. Но Эстер всегда стремилась к своей мечте, не могла сидеть на месте. И Мюррей... он поддержал её, согласился взять на себя домашние обязанности, пока она строила карьеру. Сколько сплетен тогда ходило об их семье! Родственники называли Мюррея "слабым", многие отвернулись от них. Но когда она, беременная Энид, рыдала в подушку от очередной сплетни, Мюррей просто включал песни о любви на полную громкость и танцевал с ней посреди кухни, пока она не начинала смеяться сквозь слёзы. "Пусть весь мир горит, — цедил он ей в макушку, — мы-то знаем правду". Их любовь всегда была особенной. Может быть, поэтому теперь Эстер понимала дочь. Если Энид счастлива с Уэнсдей, в чём проблема? Она слишком часто слышала истории о родителях, выгоняющих своих "не таких" детей, о подростках, сводивших счёты с жизнью... Эстер не была готова потерять дочь. Да, где-то в глубине души ещё оставалось сомнение, но когда Энид наконец призналась, она лишь улыбнулась и обняла её. Разве не в этом смысл быть родителем - чтобы твой ребёнок был счастлив, независимо от того, как выглядит это счастье? Эстер поняла это вновь — с той же остротой, как в первый раз. Энид дрожала в её объятиях, горячие слёзы скатывались по её щеке и оставляли солёные следы на коже Эстер. Такая искренняя, такая беззащитная… Какое право кто-либо имеет клеймить эту чистую душу словом "греховная"? Пускай весь мир кричит обратное — она будет щитом. Если потребуется, станет каменной стеной, от которой отлетят все обвинения. Только бы Энид не познала ту же боль, что разрывала её саму. А Уэнсдей стояла чуть поодаль. Тихая, почти тень, наблюдавшая за происходящим со стороны. Но внутри... внутри всё звенело. Впервые за долгое время она чувствовала не холод, а что-то тёплое и живое, распускающееся медленно, как цветок сквозь лёд. В груди у неё что-то дрогнуло, когда она увидела, как мать Энид принимает её без страха, без отвращения — с таким же трепетом, каким мать должна принимать ребёнка. Она даже не заметила, как в её собственных глазах появились слёзы, но она сдержалась. Смогут ли её мать когда-нибудь принять её, если она расскажет обо всём? Какое уж там принятие, если она даже не могла назвать свою мать "мамой"… В голове от этих слов снова и снова всплывали воспоминания. Она помнила тот день так отчётливо, как бы ни старалась забыть. И тут она почувствовала — что-то мягкое, тёплое прижалось к её коленям. Она опустила взгляд и встретилась с большими глазами Бэтти. — Я тоже люблю тебя, — тихо сказала девочка и обвила её ноги маленькими ручками. Уэнсдей удивилась. Неужели Бэтти тоже услышала разговор Энид и Эстер? Эстер медленно отпустила Энид, будто нехотя разжимая сердце, и в последний раз поцеловала её в макушку — как благословение, как прощание с чем-то давно ушедшим. Затем, словно ведомая внутренним зовом, шагнула к Уэнсдей. Та подняла на неё взгляд — настороженный, сдержанный. Без слов она обняла девочку, такую колючую, чужую, но отчаянно нуждающуюся в этом жесте. Уэнсдей даже не успела осознать, что произошло — её руки остались вяло опущенными вдоль тела, будто тело само не знало, как реагировать на подобное. И всё же... в какой-то странный, болезненно-сладкий миг, она ощутила, как неведомое тепло пробирается сквозь кожу, растекается по телу, окутывает сердце. Уэнсдей почувствовала себя маленькой девочкой — и ощутила тепло объятий, которого жаждала пятнадцать лет. Это было... так, как должно быть? Так люди себя чувствуют, когда их обнимает мать? И пока сердце пыталось осмыслить, Эстер уже заметила её неподвижность. Почувствовала отстранённость и, не желая навязываться, медленно отступила. В её глазах мелькнуло что-то хрупкое, ранимое. Грусть. Сожаление, прожжённое временем. — Прости меня за всё, — произнесла она тихо. Голос её был без упрёка, без защиты. Только раскаяние. Уэнсдей встретилась с ней взглядом. И не сказала ни слова — просто кивнула. Не потому что простила. Просто… не держала зла. Этот эпизод из прошлого давно растворился в пыли воспоминаний. Она даже не помнила его — пока Эстер не вырвала его из забвения. А Энид, стоявшая чуть в стороне, с удивлением смотрела на них обеих. Она не понимала, за что её мама просит прощения — но чувствовала, что в этих коротких словах скрыто больше, чем можно выразить объяснением.

***

С тех пор Уэнсдей стала в доме Энид не просто гостьей — она стала частью чего-то большего. Чего-то тёплого, живого. После занятий они часто задерживались у Энид, подолгу болтая на кухне за чаем, разбирая книги, музыку или просто сидя рядом в тишине, в которой не нужно было ничего объяснять. Иногда к ним присоединялась Бэтти — со своими шутками, смехом и вечной искрой в глазах. Четверть пролетела незаметно. Зима подкралась почти без предупреждения — с инеем на окнах, с запахом мандаринов в воздухе, с едва уловимым ощущением конца и нового начала. Рейтинг снова подтвердил привычный порядок: Уэнсдей — первая, за ней Бьянка. Энид — тридцать вторая. Она пожала плечами, вздохнула... и улыбнулась. Для неё это было уже победой. Зима окутала город, словно белоснежным покрывалом. Снег медленно кружился в воздухе, ложась на крыши домов, окна, ресницы прохожих — и превращал всё вокруг в тихую сказку. Улицы были неузнаваемы: в огнях гирлянд они светились, как изнутри, будто каждый дом хранил в себе частицу волшебства. Повсюду витал запах хвои, корицы, мандаринов и свежеиспечённого печенья — аромат праздника, который сразу вызывал улыбку. Витрины магазинов сверкали, как драгоценности: стеклянные шары, ангелы, золотые звёзды. На каждом шагу — поздравления, открытки, дети в ярких варежках, обнимающие коробки с подарками, и Санта-Клаусы, приветствующие прохожих. В воздухе звенела музыка — рождественские мелодии вплетались в гул города, и даже машины ехали будто медленнее, давая место чуду. На главной площади возвышалась ёлка. Высокая, нарядная, усыпанная игрушками и огнями, она была центром притяжения: вокруг неё — семьи, пары, друзья, дети, смех, хлопья снега и вспышки камер. Кто-то запускал бенгальские огни, кто-то держал кружку с горячим какао. Несмотря на мороз, никто не торопился домой — ночь была особенной. Волшебной. В доме Энид витала суета — та, что бывает только раз в году. Смех разносился по комнатам, звенели ложки, за окном трещал фейерверк, и повсюду были гирлянды, игрушки, бумажные снежинки. Даже стены казались теплее, чем обычно. Елка — высокая, пушистая — стояла в углу, переливаясь золотыми и красными шарами. Наверху — звезда, которую с победной улыбкой водрузила Бэтти. На кухне — запахи праздника. Сладкие, острые, уютные. Стол ломился от угощений: мандарины в вазе, торт, салаты, домашние пироги, и даже бутылка виски, спрятанная среди праздничных стаканов. Энид стояла у окна, держа в ладони свечу. Её пламя отражалось в стекле, в глазах, в ожидании. Было 23:30. Семейная традиция — салют в полночь. Но в этом году она ждала не только всполохов света в небе. Она ждала Уэнсдей. И с каждой снежинкой, падающей за стеклом, её надежда не таяла, а разгоралась. Потому что иногда, даже в самую тихую зиму, происходят чудеса — особенно, когда ты веришь. Уэнсдей облачилась в своё чёрное платье — то самое, что родители купили специально к празднику, надеясь, что ткань и фасон хотя бы на мгновение сделают её ближе к светской норме. Оно было словно выткано из теней полуночи — изящное, с тонкой вышивкой, невесомое на ощупь. На ней оно смотрелось безукоризненно: строго, почти статуей, с холодной грацией, словно ночь пришла на бал в человеческом обличии. Машина мягко притормозила у входа. Уэнсдей вышла вместе с родителями, как будто участвуя в заранее отрепетированном спектакле. Огромное здание возвышалось над городом, в его стеклянных стенах отражались огни. Лифт бесшумно поднял их на самый верхний этаж, словно в другой мир — мир бриллиантовых улыбок и ложной утончённости. Двери распахнулись, и семья Аддамс вошла в зал, где всё сверкало. Люстры, зеркала, бокалы, ткани — каждый уголок был украшен с таким изяществом, что само место казалось живым, дышащим гламуром. Гости уже собрались: мужчины в чёрных смокингах, женщины в блестящих, вычурных нарядах, словно вырезанных из модных журналов. Повсюду раздавался фальшивый смех, цокот каблуков, всплески шампанского. Уэнсдей чувствовала себя так, будто попала в тщательно задекорированную ловушку. Её раздражала искусственная вежливость, показное веселье, дух дорогих духов, густо висящий в воздухе. Всё это было далеко от той тишины, которую она любила. Мортиша с Гомесом сразу растворились в кругу своих деловых знакомых, как актёры на сцене. Пагсли болтал с какими-то гостями из Китая, вежливо склоняя голову, — откуда-то сбоку к нему тянулись взгляды девушек, полные интереса и лёгкого кокетства. Уэнсдей прошла к столу в углу, изящно налила себе виски и, не торопясь, сделала глоток. Напиток жёг горло, но это хоть как-то оттеняло фальшь вокруг. Она внимательно наблюдала за происходящим, как антрополог за племенем, чьи ритуалы ей были глубоко чужды. Всё было слишком ярко, слишком громко, слишком наигранно. Вдруг гул притих, и на сцену вышел мужчина с усиками, сияющий, как новогодняя игрушка. — Добро пожаловать, дорогие гости! — объявил он, лучась от самодовольства. — Поздравляем вас с наступающим Новым годом! Мы рады, что вы с нами. Пусть новый год принесёт вам успех, счастье — и, конечно же, побольше прибыли! Раздались бурные аплодисменты. Музыка заиграла — праздничная, искристая, как шампанское. Кто-то рассмеялся громче обычного. Кто-то сделал ещё один глоток. А Уэнсдей, опустив взгляд в свой бокал, подумала, что самое интересное в этом вечере произойдёт не здесь. Я не хочу много на Рождество, Мне нужно лишь одно. И подарки меня не волнуют Под рождественской елкой. Уэнсдей подняла взгляд — 23:30. Если уйти сейчас, она успеет. План был чётким, выверенным до секунды: уйти тихо, не оборачиваясь, словно тень скользнуть к выходу. Никто и не заметит её исчезновения. Родителей поблизости не было, а с остальными гостями она всё равно предпочитала не пересекаться. Но как только она сделала первый шаг, взгляд предательски выхватил из толпы знакомые силуэты — семьи Петрополусовых, Торпов и Барклаев. Те стояли в плотных группах, смеясь, обмениваясь новогодними любезностями. Всё вокруг них дышало уютом и ненужной болтовнёй. Уэнсдей лишь тихо выдохнула: хорошо, что они заняты — будет легче уйти незамеченной. Для себя я хочу только тебя, Больше, чем ты можешь представить. Пусть мое желание сбудется, Все, что я хочу на Рождество – это… ты. Она уже почти развернулась, как вдруг рядом возникли её родители — словно выросли из воздуха. И, что было особенно раздражающим, с ними стояла другая семья, незнакомая. Даже Пагсли примкнул к их разговору, сияя той самой светской, безупречно вежливой улыбкой, которую она ненавидела всей душой. Уйти сейчас означало бы демонстративно оскорбить их — а Уэнсдей соблюдала рамки. Иногда. Особенно когда речь шла о родителях. Её начали описывать — подробности сыпались, как снег на мраморную плиту. Каждое упоминание её «талантов» звучало, как приговор. Всё это было неприятно. Уэнсдей стояла молча, словно восковая статуя. Напротив стоял сын той самой семьи — подросток с самодовольным лицом, явно уверенный в собственной неотразимости. Он подмигнул ей. Один раз. Потом ещё. Медленно. Уэнсдей моргнула, чувствуя, как внутри всё скребёт. Ей захотелось воткнуть в него шпильку. Или вилку. Или просто испариться. Я не хочу много на Рождество, Мне нужно лишь одно. И подарки меня не волнуют Под рождественской елкой. Когда разговор, наконец, переключился на Пагсли, она чуть ослабила сжатие бокала в пальцах. Взгляд мальчишки напротив всё ещё был приклеен к ней, как назойливая муха к стеклу. Уэнсдей представляла, как ловко можно было бы задушить его собственным галстуком. А родители между тем всё говорили — о заслугах Пагсли, его успехах, проектах, наградах. Казалось, этот монолог длился вечность. 23:50. Она опаздывала. Уэнсдей. Аддамс. Опаздывала. Для неё это было не просто раздражающе — это было непростительно. Нарушение порядка, дисциплины, собственного кода. Не нужно мне вешать свой чулок Там над камином, Санта Клаус меня не осчастливит Игрушками в рождественский день. В полночь в зале звякнули бокалы. Кто-то выкрикнул: — С Новым годом! Поздравления посыпались, как конфетти. Гости обнимались, пили, хохотали. Всё это казалось липким и неестественным, как напудренная маска. Уэнсдей вежливо отступила на шаг. — Простите, мне нужно выйти. Никто не стал задавать лишних вопросов. Стоило ей выйти за пределы зала, как она ускорила шаг. Не бегом — она всё же Уэнсдей Аддамс. Но в каждом движении чувствовалась цель. На пути она зацепила Аякса. Он стоял, рассыпая смех в чужую улыбку. Не останавливаясь, она вырвала его из этой сцены, как чернила с белого листа. И не оглянулась. Уэнсдей резко остановилась у входа в зал, словно врезавшись в невидимую стену. Пальцы её медленно разжались, отпуская ладонь Аякса. Он удивлённо посмотрел на неё, нахмурился, будто не узнал — или, быть может, не понял, почему в её глазах мелькнула тень тревоги. — У меня нет времени объяснять, — отрезала она, уже оглядываясь по сторонам. — Дай мне ключи от твоей машины. Она изначально собиралась уехать на той машине, что привезла её сюда. Но время, как хищник, догоняло, а та машина, увы, была нужна родителям. Своя же оставалась далеко — у школы, где всё было по-прежнему спокойно, в отличие от её мыслей. — Какая ещё машина? — Аякс смотрел на неё с нарастающим недоумением. — Зачем? — Ты приехал сюда на своей тачке, чтобы потом, после бала, удивить девушек, — сказала Уэнсдей, смотря ему прямо в глаза. — Я знаю. Ты всегда хвастаешься ею. Но сейчас она нужна мне. — Но она нужна мне, — почти машинально повторил он, хотя уже тянулся к карману за ключами, будто что-то внутри подсказывало: сопротивление бесполезно. — Верну позже, Аякс, — бросила она, схватила ключ, не давая ему опомниться, и сорвалась с места, словно ветер, вырвавшийся из-под купола бала. На улице её уже ждал водитель. Молча, без слов, он протянул ей небольшой чёрный пакет. Уэнсдей кивнула и скрылась за поворотом. Она знала, где припаркована машина Аякса — тот не раз показывал её всем подряд, словно награду, сверкающую под солнечными лучами. Открыть дверь не составило труда. Она проскользнула внутрь, как тень, заперлась и откинулась на сиденье на секунду — всего лишь, чтобы перевести дух. Затем, открыв пакет, она молча сдёрнула с себя платье — пусть оно и было безупречно по покрою и сидело на ней идеально, но казалось клеткой, сделанной из шёлка. В его месте — чёрная блузка, простая, как ночь, и джинсы, в которых можно было дышать свободно. Натянув их, она завела двигатель — и звук мотора разрезал тишину улицы. Без оглядки, без прощаний, она выехала с парковки и растворилась в темноте. Бал продолжался. Но для Уэнсдей вечер только начинался. Для себя я хочу только тебя, Больше, чем ты можешь представить. Пусть мое желание сбудется, Все, что я хочу на Рождество – это ты. Ты, милый… Энид ждала. Словно застыв в невидимом сне, она стояла у окна, всматриваясь в темноту двора, где снег медленно ложился на землю — мягко, молча, будто накрывал вечер тёплым одеялом тишины. Новый год уже наступил, а Уэнсдей всё не появлялась. Семья тем временем вышла во двор: небо озаряли огни фейерверков, в воздухе смешивались запах мандаринов, зимнего мороза и горячего какао. Смех, тосты, искренние пожелания — праздник жил своей жизнью. Но Уэнсдей всё не приходила. И пусть Энид старалась улыбаться, внутри её тлела едва заметная обида. Самая малость. Ведь она знала — знала, что Уэнсдей не из тех, кто забывает. Но также понимала: у той своя семья, свои ритуалы, свой мир. Это было бы эгоистично — требовать её присутствия. А Энид не умела быть эгоисткой. Когда они готовились запускать последний фейерверк, тишину двора вдруг пронзил резкий, обнадёживающий звонок. Я не попрошу много в Рождество, Я не буду желать даже снега. Просто я буду ждать Под омелой. Я не буду писать и посылать письмо Санта Клаусу на Северный полюс. Я не буду даже вскакивать, , Услышав волшебный колокольчик северных оленей. — Я открою! — почти выкрикнула Энид, будто большая часть её уже знала, кто стоит по ту сторону. Она сорвалась с места, сердце забилось быстрее. Дверь распахнулась — и на пороге, как воплощение ночи, стояла Уэнсдей. В чёрном, с лёгким инеем на волосах, с глазами, в которых отражался снег. — Ты приехала, — прошептала Энид, и её улыбка была настолько светлой, что, казалось, могла растопить лёд. — Ты просила, — спокойно ответила Уэнсдей, протягивая ей свёрнутый в чёрную бумагу подарок. Энид прижала его к груди, но разворачивать пока не стала. Ведь я просто хочу, чтоб ты был здесь этой ночью, Крепко обнял меня, Что я могу сделать больше, Милый, все, что я хочу на Рождество – это ты. — Пойдём! — с восторгом схватила она подругу за руку и потянула на улицу, где вечер продолжал жить, как в рождественской открытке. Музыка уже лилась сквозь открытые окна. На заснеженном дворе, под гирляндами и лёгкими хлопьями, Эстер и Мюррей медленно кружились в танце — старая семейная традиция. Рядом смеялись Мэтью и Бэтти, увлечённо вертясь в ритме, который слышал только их. О, Милый, Повсюду сияют огни Так ярко, И звук детского Смеха заполняет воздух. — Потанцуем? — спросила Энид, протянув руку. Уэнсдей посмотрела на неё. Молча. Потом вложила свою ладонь в протянутую. И — да. Она согласилась. Без лишних слов, без колебаний. И все поют, Я слышу звон колокольчиков на санях, Санта не принесет мне Единственное, что мне нужно. Не порадует меня, принеся мне тебя, моего дорогого… Их шаги сначала были осторожными, как у тех, кто идёт по тонкому льду. Но вскоре движения стали свободными. Они крутились, близко и мягко, как снежинки, летящие навстречу друг другу. Их руки переплетались, дыхание становилось единым, в этом простом, почти детском танце рождалось что-то большее — тихое, настоящее. О, я не хочу много на Рождество. Это все, что я прошу, Я просто хочу видеть моего любимого, Стоящего прямо за дверью. Уэнсдей впервые чувствовала, что её не просто терпят, не просто принимают. Её ждали. Здесь. Именно её. А Энид чувствовала, как всё внутри становится тёплым, уютным, почти домашним. Никаких дорогих подарков, никаких блестящих витрин — только снег, любовь и музыка, которая жила в сердцах. Может, именно в этом и было счастье. О, для себя я хочу только тебя, Больше, чем ты можешь представить. Пусть мое желание сбудется, Все, что я хочу на Рождество – это… ты Когда мелодия стихла, они замерли, глаза в глаза. А потом — Уэнсдей улыбнулась. Не уголком губ. Настоящей, тёплой, чуть застенчивой улыбкой, которая осветила её лицо, будто лампа в старом чердаке. — Давайте сфотографируемся! — крикнула Эстер, устанавливая камеру. Семья встала в полукруг. В центре — Мюррей. Слева — место для Эстер. Справа — Мэтью с Бэтти. И чуть сбоку — Энид с Уэнсдей. Они стояли близко. Почти вплотную. — Ставлю таймер! — Эстер щёлкнула кнопкой и метнулась обратно, смеясь, едва успевая встать к мужу в обнимку. Три секунды. Энид тихо скользнула рукой к талии Уэнсдей. Та вздрогнула — не от холода, нет. Просто от неожиданности. Щёки порозовели. Вспышка. Момент навсегда запечатлён. Потом были ещё снимки — с глупыми рожицами, весёлыми жестами, с искренним смехом. А потом они все, с лёгкой усталостью в ногах и огоньками в глазах, вернулись в дом — греться, болтать и растягивать этот волшебный вечер так долго, как только возможно. В гостиной царил мягкий полумрак. На старом диване, сдавленном под двумя телами, сидели Уэнсдей и Энид. Воздух вокруг них был густой от несказанных слов, и даже лампа, мерцающая в углу, казалась нерешительной. Вдруг в комнату бесшумно вошла Эстер, неся на подносе два высоких стакана с напитками. Уэнсдей, погружённая в размышления, взглядом впившаяся в Энид, машинально взяла один из них. Она даже не посмотрела — просто сделала глоток. Слишком поздно. Вкус был знакомым и предательским: лимонад. Сладкий, холодный, искристый — с привкусом надвигающейся беды. В голове сразу вспыхнул сигнал тревоги. Консерванты. Красители. Всё, чего её тело терпеть не могло. Аллергия была не просто диагнозом — она была как капкан в траве. И Уэнсдей только что наступила прямо в него. Она почувствовала, как под кожей начинает ползти дрожь. — Мне нужно домой, — сказала она резко и встала. — Почему? — Энид напряглась, её голос дрогнул. — Родители, — бросила Уэнсдей, не глядя, и направилась к двери. Энид поспешила за ней. Обе натянули куртки, словно щит, и вышли на крыльцо. — Спасибо за всё, — сказала Энид, обнимая её на прощание — быстро, но с силой. Уэнсдей молча кивнула. Её шаги спешили, но сердце отставало. Прощаться не хотелось. Если бы только она не сделала эту глупую, невнимательную ошибку… Но Энид не отпускала. Она обвила её руками, прижалась крепче, и взглядом — нежным, чуть неуверенным — встретилась с её глазами. Она медленно потянулась вперёд. Уэнсдей догадалась. Сердце ударило резко. Она тоже приблизилась… но в этот самый миг грудь сжалось, как будто кто-то изнутри резко сдавил её в кулаке. Воздух оборвался. — Отойди! — вырвалось у неё срывающимся голосом, и она толкнула Энид прочь, резко, почти грубо. Она даже не поняла, что сказала. Только одно было ясно — ей нечем дышать. Энид отпрянула, потрясённая, глядя на неё с растерянной тревогой. — Что… что случилось?.. — хотела спросить она, но слова застряли. Уэнсдей чувствовала, как взгляд Энид пронзает её. Но боль в груди, нехватка воздуха и нарастающий страх заглушали всё остальное. Говорить — значит терять ещё драгоценные секунды. И она… сбежала. Развернулась и побежала прочь, как будто спасение — где-то за поворотом. За спиной осталась тишина и Энид — непонимающая, обиженная, разбитая. …Энид осталась на пороге, растерянная, словно её только что вырвали из сна. Уэнсдей исчезла, не объяснив ни слова, оставив за собой пустоту и горечь. Она смотрела в темноту, в которую та убежала, не веря. Руки бессильно опустились вдоль тела. Что-то медленно сжалось внутри. Отвратителен был мой поцелуй?.. — мысль ударила болезненно, хрупко. Она правда… больше меня не любит? Или… просто устала от меня? От моей яркости, моей экспрессии, моей неугомонности?.. Сомнение пронзило, как тонкая игла — не сразу больно, но с каждой секундой всё глубже. И чем больше Энид пыталась убедить себя, что это просто недоразумение, тем сильнее в груди нарастал страх. Страх быть нежеланной. Потом она медленно развернулась и вернулась в дом, опустив плечи. А Уэнсдей бежала. Грудная клетка была как железный обруч, всё туже и туже сжимающий лёгкие. Воздух казался рядом — но его не было. Он не проходил внутрь. Вдох — и обрыв. Выдох — с хрипом, будто сквозь треснутую флейту. Каждый новый глоток воздуха давался с боем. Она пыталась вдохнуть глубже — и получала только боль. Паника всплывала изнутри, тяжёлая, липкая, как болотная жижа. Кашель сотрясал её, бесполезный, только усиливавший жжение в бронхах. Глаза слезились. Всё тело напряглось, как струна на грани разрыва. Она свернула за угол, прижалась к стене, вытащила из кармана ингалятор. Руки дрожали. Вдох — выдох. Спокойно, как учили. Она встряхнула баллончик, сняла крышку. Сделала полный выдох в сторону, плотно обхватила мундштук губами, слегка запрокинула голову. Нажала. Глубокий, долгий вдох… Задержать дыхание. Сосчитать до десяти. Медленно выдохнуть. Так ещё раз. И ещё. Минуты растянулись, как вечность. Время перестало существовать. Осталась только борьба. Наконец дыхание стало ровнее. Паника отступила, оставив вместо себя опустошение. И тогда, стоя в одиночестве под холодной стеной, она поняла: Она совершила ещё одну ошибку. Куда более болезненную. Энид.

***

Уэнсдей не понадобились слова — достаточно было взгляда Энид в ту последнюю встречу, чтобы понять: она ранила её. Глубоко, почти намеренно, как всегда делает это с другими. Только в этот раз жертвой оказалась та, кто имела право на её доверие. На тепло. На исключение. Энид исчезла, не ответив ни на звонки, ни на сообщения. А Уэнсдей — впервые — пыталась достучаться. Но ногами дойти до неё не могла: семья внезапно уехала в другой город по каким-то делам. И лишь на третий день они вернулись — вечером, под хмурое небо и мелкий, колючий дождь. Не успев толком переодеться, Уэнсдей выскользнула из дома. Мир вокруг был влажен, пахнущий мокрой листвой и чем-то прощальным. Она шла быстро, почти бежала — к дому Энид, к последнему шансу. И вдруг её взгляд зацепился за витрину цветочного магазина. Белые тюльпаны. Символ прощения, чистоты… или, возможно, чего-то более личного. Дверь скрипнула, и она вошла. Внутри стоял старик — высокий, жилистый, с руками, будто выточенными из камня, не из плоти. За прилавком он напоминал статую, ожившую лишь ради неё. — Белые тюльпаны, — тихо сказала Уэнсдей. — Собираешься просить прощения? — поинтересовался он, медленно и с кривой улыбкой, будто уже знал, что именно она скажет. Уэнсдей ничего не ответила — только кивнула. Впервые слова казались лишними. Старик начал неспешно собирать букет. Уэнсдей не заметила, сколько стоит букет. Просто сунула купюры, схватила тюльпаны и вышла. Старик провожал её взглядом — тянущимся, вязким, будто прикосновение к её спине. На улице дождь перешёл в ливень. Вода стекала по лицу, забивалась в воротник, но Уэнсдей не чувствовала холода. Только пульс в висках. Только стремление — быть услышанной. Увиденной. У дома Энид она остановилась, собрала дыхание, словно перед прыжком в бездну. Подошла. Постучала. Сердце билось громче капель. Дверь распахнулась. На пороге стоял Мэтью, хмурый, как сама буря. — Что тебе нужно? — произнёс он с угрозой, будто охранял вход в священное. — Энид. Позови Энид, — твёрдо сказала Уэнсдей. Губы дрожали, но голос был решительным. Дверь захлопнулась прямо перед ней. Осталась только тишина и дождь. Через несколько минут, что показались вечностью, он снова вышел. — Она не хочет тебя видеть. Уходи, — сказал он и скрылся в доме. Уэнсдей сжала букет крепче. Не для него она его несла. И не для того, чтобы так просто сдаться. Она подняла взгляд — на окно, тускло освещённое, где наверняка сейчас сидела Энид. Страх, гордость, сомнение — всё исчезло. Осталась только необходимость. — Энид Синклер! — выкрикнула она, глядя прямо в это окно. — Я прошу прощения за всё, что сделала! Это была ошибка! Я признаю это, как Аддамс! Голос дрожал. Сердце стучало так, будто пыталось вырваться наружу. Никогда прежде она не просила прощения. Это был её предел. Её вызов самой себе. — Я готова понести наказание, принять любую ответственность за свою глупость! — крикнула она ещё громче, перекрывая шум дождя. — Я люблю тебя, Энид Синклер! И я готова любить дальше. Я не уйду, пока ты не выйдешь! Её слова растворялись в потоках воды, но она знала — Энид услышит. Обязательно. И вот тогда — в тот самый миг — Уэнсдей поняла: она окончательно стала похожа на отца, того, кого всю жизнь презирала за покорность матери, за слабость чувств. Только теперь это было не слабостью, а выбором. Ради той, ради кого можно переступить через гордость. Ливень лупил без пощады. Промокшая до нитки, дрожащая, но несгибаемая, Уэнсдей стояла у двери, прижимая к груди белые тюльпаны, как знамя капитуляции. И если это была её битва — то она намерена была стоять до конца. Энид стояла у окна, будто прикованная к месту. За стеклом неумолимо лил дождь, будто само небо плакало вместе с ней. Но она слышала. Слышала каждое слово, каждую дрожащую нотку в голосе Уэнсдей. Сомнение ещё цеплялось за сознание, но сердце — оно дрогнуло. Оно дрогнуло так, как дрожит тонкая струна при прикосновении ветра, когда та, кого она любила, вновь призналась ей. И вот она стояла там — под ледяным ливнем, промокшая насквозь, упрямая, молчаливая, с дрожащим в руках букетом. Вся — как воплощённое «прости». Энид сжала губы, и мгновением позже уже неслась вниз по лестнице, срываясь с каждой ступеньки, будто её гнали не ноги, а само отчаяние. Босиком. Дверь распахнулась со скрипом, и в проёме возникла Уэнсдей. Вода стекала по её волосам и одежде, как по каменной статуе. Но лицо… Лицо было живым. Настоящим. В этом взгляде не было ни иронии, ни холода — только вымученное ожидание. Энид не сказала ни слова. Зачем слова, если всё уже сказано? Она подбежала и поцеловала её. В этот поцелуй она вложила всё — боль, прощение, страх, надежду. Уэнсдей сначала застыла, как загнанный зверь, но потом поддалась — с яростью, с огнём, с той самой непривычной страстью, что пряталась в ней так долго. Они слились в едином импульсе, игнорируя дождь, холод и мир вокруг. Губы были солоновато-сладкие от воды, руки дрожали, дыхание сбивалось. Букет смялся между ними, но никто не заметил. — Фу! Могли бы найти место получше! — внезапно раздался за спиной голос Мэтью, словно из другой реальности. Они, неохотно, словно отрываясь от сна, отстранились. Смотрели друг на друга и смеялись — по-настоящему, впервые за долгое время. — Пойдём домой. Простудишься, — прошептала Энид, сжимая холодную руку Уэнсдей. Они вошли в дом. Уэнсдей казалась призраком — мокрая, хрупкая, как будто дождь вымыл из неё остатки упрямства. Родители Энид переглянулись, но промолчали. Девочки прошли мимо них, как тени, и поднялись в комнату. — Сейчас, — сказала Энид, и уже через секунду протягивала большое махровое полотенце. Уэнсдей едва заметно поморщилась — чужие вещи. Но это была Энид. А Энид — это исключение. Молча взяв полотенце, она вытерла волосы, а Энид тем временем достала одежду — серую рубашку и чёрные трико. — Это всё, что у меня есть из «бесцветного», — попыталась пошутить она. — Больше и не нужно, — сухо отозвалась Уэнсдей, но уголки губ дрогнули. — Принесу кофе. Переодевайся, — сказала Энид, взяв букет и поспешно покинув комнату. Не потому, что боялась чего-то увидеть — а потому, что хотела дать ей пространство. Да и кофе был сейчас нужен Уэнсдей как лекарство. На кухне она налила воду в вазу, бережно уложила туда белые тюльпаны. Руки дрожали — от счастья, тревоги, переизбытка чувств. — Помирились? — с тёплой улыбкой спросила мать. — Да, — тихо ответила Энид. В её голосе было что-то другое. Уверенность. Покой. Чайник закипал. Кофе сыпался в кружки. Время вдруг потянулось, как тёплая нить — её перехватил отец, потом Бэтти, потом, конечно же, Мэтью. Она смеялась, отвечала рассеянно, сердце было там, наверху. — Вот и кофе. Конечно, не эспрессо, — пробормотала она, открывая дверь ногой. Но в следующую секунду замерла. Уэнсдей спала. Свернувшись клубком, в её одежде, в её постели. Спала, будто нашла, наконец, остров в океане. Энид поставила чашки на тумбочку и осторожно опустилась рядом, даже не дыша громко. Она просто смотрела. Это была не та Уэнсдей, которую знали все. Не саркастичная, не жёсткая, не неприступная. Это была та, что скрывалась под слоями мрака — уязвимая, человечная, поразительно настоящая. Кто бы мог подумать, что всё закончится вот так? Что Уэнсдей Аддамс будет спать в её кровати, в её одежде, с покоем на лице, которого у неё не было долгое время. Энид не удержалась — достала телефон и сделала снимок. Только для себя. Только чтобы помнить. Она наклонилась, нежно отодвинула с её лба прядь и заправила её за ухо. И улыбнулась. Сегодня Уэнсдей останется здесь. Она будет под крышей, в тепле. Она будет рядом. Пока та спала, Энид сидела молча. В голове вертелись слова, идеи, мысли. Уэнсдей обещала понести наказание. Ну что ж. Значит, на следующее утро Энид должна будет его придумать. И оно будет незабываемым.