Свет в бездне

***

— Перестань смеяться, — процедила Уэнсдей сквозь зубы, закатив глаза так резко, будто пыталась сбросить с себя чужую глупость. Её голос был холодным, как ледяная вода, но это не остановило Бьянку. — Но… как?! — выдохнула та, и снова захихикала, уже не в силах сдержаться. Смех захлестнул её, как волна, выкатываясь наружу без предупреждения. Шум веселья привлёк к себе внимание. — Привет, ребята, — отозвался Аякс, подходя к группе. И вдруг остановился, заметив Уэнсдей. — Уэнс… что с тобой? И в следующую секунду он согнулся пополам от хохота, обхватив колено, будто только так мог сдержать шквал эмоций. Энид метнулась к ней с тревогой в глазах. — Всё в порядке, Уэнс? — спросила она почти шёпотом, будто её голос мог стать последней каплей в чаше терпения. Уэнсдей коротко кивнула. Это была пытка. Медленная, неловкая, публичная — и добровольная. Нет, Энид не тянула её на вечеринку силой. Но именно она предложила тематику, и именно она — с каким-то дьявольским удовольствием — настояла, чтобы Уэнсдей нарядилась в персонажа из самой ненавистной ей книги. Волдеморт. Тот, чьё имя все боятся произносить, но теперь — вот он, стоит на школьной вечеринке, облачённый в чёрное, в теле Уэнсдей Аддамс. — Энид! — донёсся голос Йоко, а потом — взрыв: она, увидев Уэнсдей, тут же рухнула в волну смеха, присоединившись к Аяксу и Бьянке, которые уже безнадёжно хрипели от веселья. Дивина лишь сдержанно хмыкнула, не решаясь громко смеяться под взглядом Уэнсдей — этим ледяным прицелом, который мог остановить даже сердце. — Так вот зачем ты велела всем нарядиться по "Гарри Поттеру", — догадалась Йоко, полушутливо приобняв Энид. — Всем? — Уэнсдей перевела удивлённый взгляд на Энид. — Ну да, — пожал плечами Аякс. — Я, например, Невилл Лонгботтом. — А я — Гарри Поттер, — с гордостью заявила Дивина, слегка поправляя круглые очки. — Гермиона Грейнджер, — добавила Йоко, хитро щурясь. — Рон Уизли, — сообщил Ксавье, неожиданно возникнув рядом, как будто материализовался из стены. — Северус Снегг, — усмехнулась Бьянка, зловеще блеснув глазами. — Луна Лавгуд, — сказала Энид, и в её улыбке читалась полная безнаказанность. — Как ты вообще уговорила её нарядиться в Волдеморта? Я думала, максимум — Том Реддл… — восхищённо спросила Йоко. — У меня свои методы, — лукаво ответила Энид и подмигнула. — Тогда давайте сделаем фото! — вскрикнула Йоко, доставая из рюкзака старенький, но надёжный фотоаппарат. Перед тем как подойти к остальным, Энид тихо наклонилась к Уэнсдей и шепнула: — Всё нормально? Та молча кивнула, не выдавая ничего — ни злости, ни смущения. Только абсолютное принятие своей судьбы. — Даже здесь он с тобой, — пошутила Дивина, положив руку на плечо Йоко. Мимо проходил парень, явно не из их круга. Его попросили сделать снимок. Он взглянул на Уэнсдей — и еле-еле сдержал смех, кусая губу, пока брал фотоаппарат. — Раз, два, три... — сказал он. Вспышка озарила зал. Щёлк! На фотографии: в центре — Уэнсдей Аддамс, чёрный, как полночь, плащ, строгий силуэт, безволосая маска и холодная грация Волдеморта. Вокруг неё — компания волшебников и ведьм, с мантиями, палочками и взъерошенными прядями. На мгновение они все стали частью другого мира — магического, абсурдного и немного комичного. И в этом странном портрете, полном контрастов, Уэнсдей казалась самым волшебным существом из всех. После того как они посмотрели фото, музыка снова окутала зал — как теплое, немного безумное одеяло. Свет мелькал на лицах, тела скользили в танце, смех закручивался в воздухе спиралями. Но две фигуры, почти невидимо, выскользнули из толпы — будто растворились в темноте. Уэнсдей и Энид шли по коридору, где гудение вечеринки оставалось где-то позади, как шум далёкого моря. Туалет был прохладным и пустым — свет ламп играл бликами на зеркалах, кафель отражал их силуэты. Энид взяла её за руку и подвела к раковине. — Ты уверена, что всё в порядке? — спросила она тихо, почти шёпотом, как будто боялась нарушить хрупкость момента. — Давай смоем это... с тебя. Из сумки Энид извлекла маленький пузырёк — средство для снятия макияжа. Пахло мятой и чем-то ещё, почти домашним. Она пропитала ватный диск и начала мягко стирать с лица Уэнсдей тень Того-Кого-Нельзя-Называть. Бережно, с трепетом. Уэнсдей молчала. Она просто смотрела. На Энид. На её сосредоточенное лицо, слегка нахмуренные брови, на то, как ловко пальцы скользили по щеке, убирая мрачные тени. И на глаза — её яркие, как лед в солнечный день, глаза. Чистые. Нежные. Когда всё было смыто, Энид умыла ей лицо прохладной водой, промокнула его салфеткой, прикасаясь так, как будто боялась что-то нарушить. Затем подняла голову Уэнсдей ладонями и, глядя прямо в её глаза, улыбнулась. — Ты такая красивая, — прошептала она. И прежде чем Уэнсдей успела ответить, её губы мягко коснулись губ Уэнсдей — тихо, ненавязчиво, будто поцелуй был частью дыхания. Это был короткий миг, полный нежности и тепла. Поцелуй, от которого у Уэнсдей где-то глубоко внутри что-то дрогнуло. Но в туалет вошли другие девушки, смех снова ворвался внутрь. Энид схватила её за руку и, всё так же улыбаясь, прошептала: — Давай уйдём отсюда. — Но… — начала Уэнсдей. Она знала, как Энид любит подобные вечера, танцы, музыку, людей. Не хотела быть причиной её отказа. — Никаких "но", — прошептала Энид с лукавым огоньком в глазах. — Мне уже не нравится тут. Всё, что мне нужно, уже со мной. Их пальцы сплелись. Они вышли на улицу, не попрощавшись ни с кем. Мир сразу же сменился. Внутри — тепло и неон, а снаружи — зима, снег, холодный воздух, который кусал щеки, но пах свободой. Они побежали, смеясь, по хрустящему снегу, оставляя следы, которые вряд ли кто-то найдёт. И пока они бежали, Энид бросила взгляд на Уэнсдей — та впервые за весь вечер улыбалась. Непритворно. Чисто. И Энид засмеялась, не веря своему счастью. Но стоило ей отвернуться — и всё рухнуло. Буквально. Она не заметила скрытую под снегом кочку, оступилась и упала вперёд, в сугроб, утащив за собой Уэнсдей. Смех разорвал тишину ночи. Они упали вместе — лицом в белое, всё ещё держась за руки. Лежали на спине, плечом к плечу, смотрели в чёрное небо, по которому лениво кружились снежинки. — Я хочу, чтобы это длилось долго, — прошептала Энид, чувствуя, как в груди что-то дрожит. Потому что знала: подростковая любовь — как первый снег. Прекрасна. Хрупка. И часто тает слишком быстро. — Пока я жива, я не отпущу тебя, — произнесла Уэнсдей тихо, почти без эмоций. Но в её голосе было то, что заставило Энид задержать дыхание. Она повернулась к ней, в глазах — удивление и нежность: — Кто бы говорил. — Это обещание Аддамса, — сказала Уэнсдей и тоже повернулась к ней лицом. Энид молча улыбнулась и наклонилась, чтобы поцеловать её в щёку. Ласково. Медленно. — Тогда и я дам обещание Синклера, — шепнула она, сцепив их мизинцы. — Мы всегда будем вместе. Они подняли руки вверх, будто поднимали клятву до самых звёзд. И небо, казалось, слушало.

***

Прошло три дня с той шумной вечеринки, что затянулась до глубокой ночи. Снег уже подтаял у крыльца, но мороз по-прежнему цепко держал январь в ледяных объятиях. Сегодня — 7 января — день рождения Энид. И хотя ей бы подошёл и целый зал, полный фанфар и блестящих шаров, она предпочла уют: друзей, семью и теплую гостиную с мягким светом. Энид стояла у двери, ловя каждый звук — то шарканье ботинок, то смех на лестнице. Она встречала гостей с объятиями и радостными возгласами. Именно в этот момент раздался неторопливый шаг. В дверях появилась Уэнсдей. На ней была ослепительно белая рубашка, подчёркнутая чёрно-белым жилетом, а в руках — тёмный букет, словно вырванный из какого-то мрачного сада. Она стояла молча, изучая взглядом комнату, но в глазах её мелькало то, что ускользает от обычных людей: чувства. Энид мгновенно оглянулась — в доме, кажется, никто не смотрит. Она шагнула вперёд и, не теряя времени, поцеловала Уэнсдей. Тонко, быстро, но достаточно, чтобы между ними вновь вспыхнула молния. Уэнсдей не ответила словами — только глаза её чуть мягче блеснули. И они вместе, не говоря ни слова, прошли в гостиную. Там уже царило праздничное оживление. Аякс шутил с Йоко, Бьянка командовала музыкой, Ксавьер что-то увлечённо рассказывал Дивине. И, конечно, там был Сэмюэл. Этот вездесущий паразит. Кто вообще его позвал? Уэнсдей и Энид сидели рядом за праздничным столом. Слева от Уэнсдей расположился Аякс, вечно что-то бубнящий себе под нос. Справа от Энид — Сэмюель, который вел себя так, будто весь вечер принадлежит только ему. Обычно дома её строгие диетические предпочтения знали наизусть, и меню подстраивалось под них. Но здесь всё было по-другому. Уэнсдей не хотела портить вечер своим заболеванием, поэтому предпочитала вообще ничего не есть, если не уверена, что это безопасно. Сделав ещё один глоток, она краем глаза заметила, как Энид, жуя кусочек курицы, с сияющей улыбкой что-то рассказывала Сэмюелю. Она даже не видела, с каким голодным, липким взглядом он пожирал её. Уэнсдей молчала. Молчала из любви, из уважения к этому вечеру. Но внутри неё медленно росла тень раздражения. С каждым притворным смешком Сэма, с каждым взглядом его глупых глаз становилось всё труднее сдерживаться. Она не сделала ни резкого движения. Только опустила руку под стол, нашла колено Энид и крепко сжала его. Ответ не заставил себя ждать — тёплая ладонь легла сверху, пальцы переплелись. Энид повернулась, настороженно взглянула в глаза Уэнсдей. Та слегка сжала её руку — не нужно слов. Всё под контролем. Её лицо оставалось спокойным, но внутри бушевал ледяной шторм. Энид поняла. Она всегда понимала. Разговор с Сэмюелем тут же был свернут, и она наклонилась к тарелке Уэнсдей. Та была пуста. Лишь прозрачный стакан с водой сиротливо стоял перед ней. Не говоря ни слова, Энид взяла чистую вилку, аккуратно сняла кожицу с кусочка курицы, добавила немного мяса и фруктов — зная, чувствовала, что именно так нужно. Уэнсдей ведь не ест приправы. Она наблюдала, как Энид заботливо наполняет её тарелку, и в глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Тёплое, тихое. Энид кивнула на тарелку: "ешь". Уэнсдей взяла вилку, отломила крошечный кусочек курицы и медленно поднесла ко рту. Вкус был мягким, безопасным. Ничего, что могло бы вызвать тревогу. Она съела чуть-чуть. Остальное — фрукты — пошли следом. Не потому, что была голодна, а потому что не могла оставить еду, которую с такой заботой положила на её тарелку Энид. Наступил момент, которого ждали с самого начала праздника. Свет в комнате внезапно погас — щелчок выключателя, и всё погрузилось в мягкий полумрак. Лишь огоньки свечей на торте, мерцая, словно светлячки, пробивали темноту. Эстер и Мюррей вошли в гостиную, неся праздничный торт так бережно, будто это было сокровище. Из их уст звучала песня — простая, тёплая, хором подхваченная остальными. Йоко, как всегда, стояла чуть в стороне, но не упустила ни секунды: её фотоаппарат щёлкал, фиксируя каждую эмоцию. – С днём рождения! – разлилось в унисон. Энид стояла у центра комнаты, словно озарённая звёздным светом. Тени свечей танцевали на её лице. Она улыбалась широко и искренне, откинула прядь волос за ухо, закрыла глаза и на мгновение застыла, погрузившись в безмолвную просьбу миру. Затем – один лёгкий выдох, и все свечи погасли разом. Комната взорвалась аплодисментами, Ксавьер включил свет, возвращая всех в реальность. Эстер быстро вытащила свечи, но Энид не успела сделать и шага вперёд, как по давно заведённой традиции — весёлой, немного жестокой — Йоко и Бьянка в два приёма вежливо, но решительно наклонили её голову прямо в кремовый купол. Торт дал мягкий отпор, но не устоял: лицо Энид оказалось в белоснежной массе. Уэнсдей наблюдала со своего места — неподвижно, с приподнятой бровью. Всё это было чуждо её логике. Зачем добровольно окунать лицо в десерт? Но... если это делает Энид счастливой — она не будет возражать. Возможно, в этом и заключается загадка дружбы. Йоко первой подала салфетки, и Энид, смеясь, начала вытирать крем с щёк и носа. Румянец счастья сиял сквозь остатки торта. – А как мы теперь это будем есть? – хихикнула она, небрежно бросив салфетку на стол. – А это был ложный торт. Настоящий — вот он, – с победной улыбкой сказала Йоко, указывая на руки Мюррея. Тот гордо держал другой торт — шоколадный, аккуратный, с надписью белым кремом: «С днём рождения, Энид». Настоящее произведение кулинарного искусства. Энид рассмеялась вновь, уже чище, свободнее. Взяв нож, она с лёгкостью начала разрезать торт, передавая кусочки одному за другим. Вскоре очередь дошла до Уэнсдей. Энид на секунду замерла — вспомнила. – Подожди, – сказала она тихо и внезапно выбежала из комнаты, оставив гостей в лёгком недоумении. Прошла минута. Вернулась Энид — сияющая, с яблочным пирогом в руках. Дом наполнился ароматом корицы и ванили, будто пришла сама осень. – Я знаю, ты не ешь торт, – мягко сказала она, ставя пирог перед Уэнсдей. – Поэтому испекла этот специально для тебя. Она говорила просто, будто это не имело большого значения, но в этом жесте было всё. Уэнсдей смотрела на неё с тем редким выражением, когда глаза становятся мягче, а голос теряет свою колючесть. – Спасибо, – прошептала она. И кивнула. Даже в свой день рождения Энид думала о ней. И это значило больше, чем могли понять остальные. В комнате повисла лёгкая, трепетная тишина. Остальные переглянулись, молча решив не вмешиваться — пусть этот момент останется только между ними. – А можно и мне? – вдруг спросил Аякс, поднимая бровь. – Думаешь, Уэнсдей отдаст тебе пирог, который Энид испекла лично для неё? – фыркнула Бьянка, многозначительно улыбаясь. Намёк был прозрачен, хотя, по правде, всё и так давно было ясно. Смех прокатился по комнате, как весёлый ветер. Все вернулись к своему торту, но взгляд Уэнсдей ещё немного задержался на Энид. — Тогда, Энид… — с лёгкой нерешительностью в голосе начала Йоко. — Я хочу вручить тебе свой подарок. Она обменялась быстрым взглядом с Дивиной, и обе одновременно протянули Энид аккуратно завернутую коробку. Бумага чуть шуршала под их пальцами — запах новой упаковки, ленточек, предвкушения витал в воздухе. Энид с улыбкой взяла подарок, поблагодарила, и в это же мгновение гости словно по сигналу начали подходить один за другим, вручают то мягко шуршащие пакеты, то коробочки, перевязанные яркими лентами. Словно добрый хоровод из внимания, заботы и признания крутился вокруг именинницы. И только Уэнсдей оставалась в тени, держа в руках небольшой, но изысканно упакованный предмет, перетянутый чёрной шёлковой лентой. Её пальцы слегка сжали коробку, когда она наконец сделала шаг вперёд. Энид, уже окружённая свертками и яркими обёртками, приняла подарок с любопытством. Ловко развязав ленту, она приподняла крышку — и замерла. Глаза её расширились, губы чуть приоткрылись, будто она боялась, что любое движение разрушит эту неожиданную реальность. — Что там? — Йоко не выдержала и, едва ли не на цыпочках, заглянула в коробку. И тут же её лицо выразило полное изумление. В коробке, на тёмном бархате, лежал новейший айфон — безупречный, сверкающий, с именем Энид, выгравированным тончайшими золотыми штрихами. — Это же… дорого… — выдохнула она, едва найдя голос. Йоко и Дивина переглянулись — в их взглядах читалось то же самое. Уэнсдей посмотрела на неё спокойно. На секунду в её глазах мелькнуло нечто — едва уловимое тепло, как свет луны, отражённый в тёмной воде. Хотела ответить, что это пустяк. Что деньги не имеют значения. Но вместо этого сказала: — Как и ты. И тут, под слоем защитной плёнки, что-то блеснуло. Энид провела пальцем по дну коробки — и вытащила кулон. Не просто украшение, а древний символ, отчеканенный в серебре: оскаленная волчья морда, обрамлённая лунными узорами. — Оборотень?.. — прошептала она, неуверенно глядя на Уэнсдей. Уэнсдей лишь кивнула. Телефон — это была идея Бьянки. Но это… это было её. То, что она выбрала, заказала, ждала неделями, скрывая даже от самой себя, почему это так важно. Уэнсдей лишь кивнула. Энид застыла с кулоном в руках. А потом — порыв. Она сорвалась с места, подбежала и обняла Уэнсдей крепко, со всей своей яркой, необузданной теплотой. Прижалась, вдохнула знакомый аромат чернил и готики, и вдруг — робко, но решительно — поцеловала её в щёку. — Спасибо, — прошептала она на ухо. — Спасибо… спасибо… Когда шум разговоров стих и атмосфера в комнате стала уютно-расслабленной, Уэнсдей, не говоря ни слова, тихо поднялась и подошла к Энид. Ее взгляд был спокойным, решительным. Она просто взяла девушку за руку — не резко, но уверенно — и мягко повела за собой. – Уэнс, куда мы идём? – с лёгкой тревогой спросила Энид, послушно следуя, но всё ещё ничего не понимая. Ответа не последовало. Уэнсдей лишь остановилась у вешалки, молча протянула ей куртку, сама накинула свою, и, не выпуская её ладонь, снова повела прочь — мимо гостей, мимо удивлённых взглядов, прочь от теплоты и света. Они вышли в ночную тишину. Январский воздух холодил щеки, звёзды высоко над головой сверкали будто драгоценности, рассыпанные по бархатному небу. Где-то вдалеке выл ветер. Энид остановилась на пороге. – Если ты не скажешь мне, что происходит, я не сдвинусь с места, – упрямо произнесла она, нахмурив брови. Уэнсдей, стоявшая чуть впереди, на мгновение обернулась. В её глазах мелькнуло нечто, похожее на улыбку. – Сюрприз, – произнесла она, вернулась, вновь взяла её за руку — и шагнула в темноту улицы. Спустя пару минут они подошли к чёрной машине. Уэнсдей открыла переднюю дверь, пригласила Энид сесть, а потом сама села за руль. Мотор заурчал, разрезая ночную тишину. – Что за сюрприз? – спросила Энид, пристегивая ремень. – Потерпи немного, – ответила Уэнсдей, глядя на дорогу, как будто знала её наизусть даже в полной темноте. Энид усмехнулась и, закатив глаза, пробормотала: – Ты только что похитила именинницу с её же вечеринки. Это выглядело... как будто ты невесту украла прямо с алтаря. – Ну, если жених не я, то в будущем так и будет, – спокойно произнесла Уэнсдей и, повернув к ней голову, ухмыльнулась. – Посмотрим, – тихо сказала Энид, и уголки её губ дрогнули в лёгкой улыбке. Наступила короткая, уютная тишина. Фары вырезали светлую ленту из мрака дороги. – Можно спросить?.. – вдруг подала голос Энид. – Почему на кулоне именно оборотень? Уэнсдей замолчала. Минуту она просто вела машину, будто обдумывая ответ, и наконец заговорила: – Когда я была маленькой, я всегда восхищалась ими. Сильные, непредсказуемые, меняют облик, когда нужно. Их не так-то просто уничтожить — они восстанавливаются. Живут по своим правилам. Они… как ты. – Я? Сильная? – Энид едва не рассмеялась. Но в голосе звучало не веселье, а почти трепет. – Ты просто не знаешь, какая ты на самом деле, – спокойно сказала Уэнсдей. В этот момент лунный свет скользнул по её лицу, освещая его наполовину — и в этом свете она казалась почти нереальной. Удивительно красивой. Удивительно настоящей. Энид отвела взгляд и замолчала. Мысли закружились, как снежинки в воздухе. Она никогда не считала себя сильной. Скорее — шумной, эмоциональной, доброй, но сильной?.. Но если Уэнсдей так говорит… Она даже не заметила, как они доехали. Только когда мотор замолк, и Уэнсдей мягко тронула её за руку, Энид вернулась в реальность. Перед ней возвышалось здание — величественное, залитое лунным светом, будто из сказки. New Jersey Performing Arts Center. Огромный театр, который она до этого знала лишь по картинкам в интернете. Здесь всегда было людно. Но сейчас — пусто. У входа стоял один человек в чёрном пальто. Он приветствовал их лёгким кивком и, ни слова не говоря, открыл для них двери. Коридоры были длинными, высокими и тихими, как храмы. Их шаги эхом отдавались в пустоте. И вот, наконец — зал. Перед ней раскинулся грандиозный, пустой театр. Свет падал только на сцену, всё остальное тонуло в полумраке. Четыре балкона, тысячи мест, высокие своды… и тишина, в которой дышать казалось преступлением. Уэнсдей усадила её в первом ряду — ближе к самому сердцу зала. А потом... исчезла за кулисами. Мгновение спустя она появилась снова — но уже на сцене. В руках у неё была гитара. И только тогда Энид, кажется, начала осознавать, что происходит. Уэнсдей приблизилась к микрофону в самом центре сцены. Снаружи она была спокойна и собрана, как всегда, но внутри всё сжималось от напряжения. Арендовать этот зал было непросто — стоило усилий, уговоров и немалых затрат. Но для Уэнсдей Аддамс невозможного не существовало. Особенно, когда речь шла об Энид. – Для моей дорогой Энид, – сказала она, сделав глубокий вдох. Всё должно быть безупречно. Пальцы скользнули по струнам. Первый аккорд наполнил зал мягким звуком. И вот — голос. Энид Укутай меня в своих... Я так хочу тебя. Обнять... дай же мне обнять тебя. Я больше не отпущу тебя, как отпустила когда-то. Я всё говорила, Что больше не смогу влюбиться — Пока не встретила её. Я твердила, что не смогу влюбиться… Только если в тебя. Голос её звучал искренне, сдержанно, но мощно — словно каждое слово отрывалось от сердца. В зале, полном пустых кресел, пела только она. Только для одной. Я потерялась в темноте, Но потом я встретила её. Я встретила тебя. Райское наслаждение — Когда я вновь смогла обнять тебя. Как мы могли быть просто друзьями? Я лучше умру, чем отпущу тебя. Я стала твоей Джульеттой, Ромео, Когда услышала, как ты говоришь… Энид не пыталась скрывать слёзы. Они катились по её щекам свободно, неумолимо, как чувства, что переполняли её грудь. Никто и никогда не выглядел так на сцене. Никто не пел с таким чувством. Никто не смотрел на неё так, как Уэнсдей в этот момент. Что ещё она для неё приготовила? Любила ли она её так же сильно? Я всё говорила, Что больше не смогу влюбиться — Пока не встретила её. Я твердила, что не смогу влюбиться… Только если в тебя. Я потерялась в темноте, Но потом я встретила её. Я встретила тебя. Когда музыка стихла, Энид уже не могла сдерживаться. Она вскочила, не чувствуя ног, и побежала к сцене, зацепившись за край, почти спотыкаясь. Поднялась — и бросилась к Уэнсдей. Просто вцепилась в неё, прижалась всем телом, как будто боялась, что если отпустит хоть на секунду — исчезнет всё. Слёзы катились уже безостановочно. Она всхлипывала, почти судорожно, уткнувшись в плечо Уэнсдей. Её пальцы сжали спину той, будто цеплялись за реальность. Она дрожала, как осенний лист, тоненькими рывками, будто её душа больше не справлялась с объёмом чувств, захлестнувших её. Уэнсдей прижала её к себе, мягко поглаживая по спине, позволяя ей просто быть — плакать, дрожать, молчать. Всё, что нужно было — быть рядом. Когда Энид немного успокоилась, она отстранилась, глаза всё ещё блестели от слёз. – Я что-то сделала не так? – тихо спросила Уэнсдей, осторожно вытирая её слёзы пальцами. Энид покачала головой, улыбаясь сквозь всхлипы. – Нет. Всё правильно. Даже… слишком правильно. Просто… – она снова всхлипнула, – никто никогда не пел для меня. Знала бы ты, как сильно я тебя люблю. Это… лучшее день рождения в моей жизни. – Я сильнее, il mio sole, – прошептала Уэнсдей, глядя ей в глаза. Энид приблизилась, обняла её за талию и поцеловала — нежно, но с силой, с убеждённостью, которой раньше в ней не было. – А что это значит? – спросила она после поцелуя. – Моё солнце, – ответила Уэнсдей, тихо, почти шёпотом. – Моё солнце, – повторила Энид, и её лицо озарила улыбка. Та самая, которую Уэнсдей любила больше всего.

***

Уэнсдей ещё раз внимательно оглядела дом Роуэна. Всё по-прежнему: запертые окна, тишина и ни единого следа. Январская ночь лежала на городе густым, ледяным покрывалом. Воздух был холодным, как дыхание мёртвого, и каждый выдох Уэнсдей превращался в клубящийся пар. Снег под сапогами хрустел тонко и резко, как треск костей. Она шагала по пустынной улице, запах мороза щипал нос, а капюшон оттягивал воротник тяжёлой тёмной куртки. Родители Энид уехали в гости к её кузену, а Мэтью проводил вечер с друзьями, поэтому Энид пригласила Уэнсдей к себе. Она обещала испечь пирог — «будем пить кофе», — сказала она. Уэнсдей с удовольствием направилась к ней. На перекрёстке её остановили вспышки света. Огонь. Авария. Грузовик, врезавшийся в легковушку, стоял поперёк дороги, как железный исполин. Пламя лизало небо, освещая морозный воздух жутким оранжевым светом. Пожарные суетились вокруг, туша огонь. Пришлось обойти. Мимоходом Уэнсдей заметила номер на грузовике: CR-123J. Она запомнила его автоматически и пошла дальше, подёргивая ворот куртки. Она уже почти набрала номер Энид — сказать, что близко, что уже почти у ворот… Но в тот момент, когда пальцы скользнули по экрану, она замерла. Телефон выскользнул из рук, упал на асфальт с глухим звуком. Перед ней, вдали, над крышами — поднимающийся столб дыма. Огонь. Дом Энид. Он горел. Тепло ударило в лицо, когда она подошла ближе. Пламя вырывалось из окон, языки огня лизали деревянные перекрытия, словно дом горел изнутри. Возле калитки стояли соседи, растерянные, почти в оцепенении. Один кричал в трубку, вызывая пожарных. Кто-то пытался поливать забор водой из садового шланга — бесполезно. Ближайшая пожарная машина была отправлена на ту самую аварию. По расчётам, на полную ликвидацию огня понадобится минимум 30–40 минут. Другая пожарная часть находилась в 35 минутах езды. Даже если поторопятся — будут здесь только через 25 минут. Пожар начался около десяти минут назад. Если не действовать немедленно — люди внутри могут погибнуть от удушья. Она сорвалась с места и побежала вперёд, игнорируя выкрики и руки, пытающиеся остановить. Один из мужчин попытался схватить её за плечо — она резко толкнула его в сторону. Достав из кармана чёрный платок, натянула его на лицо и шагнула в пекло. Там было адски жарко. Огонь не просто жёг — он пытался проглотить, растянуть в бесконечном дыхании ужаса. Дым струился клубами, пробирался в лёгкие, в глаза, под кожу. Видимость была почти нулевая. Она сузила глаза, вглядываясь в клубы дыма — и вдруг услышала тихий кашель. Звук доносился из кухни. Кухня была в дыму, шкафы пылали. Оглядевшись, она заметила на полу силуэт — маленькую фигуру, сидящую среди обломков. Горящие деревянные балки падали с потолка. Она перепрыгнула через одну из них и подбежала к ребёнку. Это была Бэтти. Её глаза еле открывались. Уэнсдей огляделась — но всё вокруг уже полыхало, найти хоть что-то, чтобы прикрыть дыхание девочке, было невозможно. Тогда она сняла с себя платок и приложила его к лицу Бэтти, затем подняла её на руки и, пробираясь сквозь дым и огонь, вынесла на улицу. Соседи тут же подхватили Бэтти и стали проверять её состояние. Уэнсдей же не увидела пожарной машины — и собралась вернуться обратно в дом. Но тут её остановила пожилая женщина и протянула ей красный шерстяной шарф, словно намекая, чтобы прикрыла лицо. Уэнсдей коротко кивнула. Поблагодарит потом. Сейчас было не до этого. Снова прикрыв лицо, она вошла внутрь. В тот же момент сверху сорвалась горящая балка. Уэнсдей едва успела отпрыгнуть — доска с грохотом рухнула рядом. Она быстро осмотрела первый этаж — никого. Значит, Энид наверху. Она бросилась к лестнице — и увидела, что та тоже охвачена огнём. Нужно было искать другой путь на второй этаж. Уэнсдей вспомнила советы дяди Фестера. Через гостиную можно было попасть под комнату Энид. Она схватила с пола деревянную палку, потушила её ногой, а затем разбила ею оконное стекло. Выбравшись наружу, увидела окно комнаты Энид. Добраться до него можно было лишь по водосточной трубе. Вряд ли она выдержит вес — но выбора не было. Сжавшись в себе, она вцепилась в трубу и начала карабкаться вверх, слыша, как металл стонет под её весом. Труба начинала искривляться, но она продолжала — до тех пор, пока не дотянулась до подоконника. И в ту же секунду труба с визгом вырвалась из стены и рухнула вниз, оставляя её висеть между небом и полыхающим адом. Собрав остатки сил, Уэнсдей подтянулась на локтях и дотянулась до окна. — Чёрт… — прошептала она. Стекло зияло глухой неприступностью. Ни одного предмета рядом, чтобы его разбить. Без колебаний она стиснула кулаки и начала бить по стеклу голыми руками. Это оказалось больнее, чем она рассчитывала. Каждый удар отзывался в костях, кожа рвалась, кровь смешивалась с копотью. Пять раз, десять — она уже не считала. Руки гудели, будто их окатили кипятком. Только когда стекло, наконец, дало трещину, и с глухим хрустом посыпались осколки, она позволила себе вдохнуть чуть глубже. Она резко отвернула голову, стараясь избежать пореза, но один всё же царапнул щеку, оставив тонкий, болезненно щиплющий след. Стиснув зубы, она вскочила и влезла в комнату, перешагнув разбитую раму, будто входила в пасть огненного зверя. Дверь была приоткрыта. Комната охвачена дымом, но пламя ещё не добралось до всего — одна половина всё ещё дышала тишиной. Уэнсдей сорвала покрывало с кровати, схватила висевшее на крючке полотенце. Собиралась уже уйти, как взгляд её зацепился за полку. Там — маленький, потрёпанный клочок бумаги. Она схватила его, бегло пробежав глазами: "История повторяется" А над ним — "4 + 1". Щека дёрнулась. Что это значит? Сейчас было не время для раздумий. Она сунула бумагу в карман и выбежала в коридор. И тут увидела её. Энид сидела у подножия лестницы, сжав ладонь к лицу. Она еле дышала, глаза были мутными, а плечи подрагивали от слабости. Взгляд её был расфокусирован, будто она уже наполовину провалилась в бессознание. — Я здесь, — шепнула Уэнсдей, скорее себе, чем ей. Она укутала Энид покрывалом, обернула её лицо полотенцем, чтобы хоть как-то защитить от дыма. Нужно было выбираться. Немедленно. Окно — теперь охвачено огнём. Прыгать — значит сгореть. Оставалась только лестница. Она горела, трещала, но всё ещё держалась. Риск? Да. Но другого пути не было. Уэнсдей вернулась в комнату, где матрас уже тлел. Она сорвала с него простыню, обвязала один конец за целую часть перил — где огонь ещё не добрался — и сбросила другой вниз, делая из ткани импровизированную верёвку. Дёрнула пару раз — крепко. Её бы одобрил дядя Фестер. Забросив тело Энид на плечо, она вцепилась в простыню одной рукой и начала спуск. Это было тяжело. Жар обжигал спину, руки дрожали от боли, нога то и дело соскальзывала. Шарф, что закрывал лицо, она сорвала — мешал двигаться. Дышать стало почти невозможно. Наконец, её нога коснулась пола. Она аккуратно опустила Энид и прижала её к себе, на мгновение замирая. — Почти… — прошептала она. Но в тот же миг — скрип. Низкий. Угрожающий. С грохотом вся конструкция лестницы обрушилась на них. Уэнсдей успела накрыть Энид собой, прижать крепче, но этого было мало. Обломки накрыли их обоих. Плечо пронзила боль — словно в него вогнали горячий гвоздь. Голова гудела, дыхание стало рваным. Сознание таяло. Сквозь пелену она увидела, как из головы Энид сочится кровь. Та была без сознания. Пошевелиться не получалось. Тело было придавлено, словно сама смерть села на грудь. Она уже теряла сознание… когда услышала шаги. Чёткие, быстрые, настоящие. Голоса. Крики. Мужские. — Здесь! Живые! Кто-то торопливо разгребал обломки. Деревянные балки отбрасывали в сторону. Один из пожарных осторожно поднял Уэнсдей, уложил её на землю. Сквозь щель между веками она увидела, как другие вытаскивают Энид — её лицо было закопчено, волосы — слиплись от золы и крови. Пламя всё ещё бушевало где-то позади. Пожарный поднял Уэнсдей на руки. Где-то рядом другой нёс Энид — бережно, аккуратно. Она увидела только это, прежде чем тьма накрыла её с головой. Словно сама ночь проглотила их, за их спинами с треском и ревом рухнуло здание.

***

Тело Уэнсдей лежало на носилках — безжизненное, как кукла, заброшенная в пыльном чулане. Кожа мраморно-бледная, губы синевато-серые, словно налитые ледяной тенью. Из груди вырывались неровные, рвущиеся на клочки хрипы — будто кто-то пытался дышать сквозь вязкое, чёрное болото. — Без сознания. Пульс слабый, сатурация падает, — громко сообщил один из медиков, глядя на монитор. Бригада сработала моментально, как отлаженный механизм. Всё происходило стремительно, каждое движение имело цену. — Сатурация 78 процентов. Дыхание поверхностное, хрипящее. Слышу свист в правом лёгком... — продолжал другой фельдшер, прикладывая стетоскоп, — уже почти тишина. — Это "тихое лёгкое", — быстро среагировал врач. — Полная бронхиальная обструкция. Приготовьте небулайзер! Горячий, шипящий пар врывается в маску, прижатую к её лицу. Сальбутамол сплетается с каждым вдохом, проникая в затухающие лёгкие. Она без сознания, но тело всё ещё держится, зацепившись за жизнь тонкой, почти невидимой нитью. — Подключите кислород на максимум, — приказал врач. — Смешайте сальбутамол и ипратропий. Готовьте дексаметазон внутривенно. Фельдшер уже фиксировал её руку, нащупывал вену на предплечье, затем аккуратно ввёл иглу и медленно надавил на поршень шприца. Препарат начал поступать в кровь. — Давление снижается. Восьмидесят на сорок, — сообщил один из ассистентов. — Ставим капельницу. Глюкоза и физраствор, быстро, — скомандовал врач. Медсестра подготовила систему, подвесила флаконы, подключила катетер — растворы начали поступать в вену. — Готовьте адреналин, — сказал врач, глядя на ЭКГ. — На случай остановки дыхания. Следующим моментом прибор запищал тревожней — дыхание стало исчезать. — Перестаёт дышать. Маску снять. Интубация! Ассистент поднял голову девушки, врач взял ларингоскоп, аккуратно ввёл трубку в трахею и подключил её к мешку Амбу. Он начал мягко надавливать, и грудная клетка Уэнсдей слабо приподнялась. — Есть проходимость. Воздух пошёл, — подтвердил он. На мониторе показатели начали меняться. Пульс выравнивался, дыхание через аппарат становилось стабильным. Сатурация поднималась: 82... 88... 93... — Стабилизируемся, — выдохнул врач, убирая пот со лба. — Везём в реанимацию. Вызовите пульмонолога. Медики выкатили каталку из машины и поспешили по коридору. Колёса громко стучали по кафелю, а над головой мелькали больничные лампы. — Девушка, 17 лет! Астматический статус, вывих плеча, лёгкие ожоги, сотрясение. Без сознания, интубирована! — докладывал один из фельдшеров на ходу. Реанимационная команда уже ждала их в приёмном. Один взгляд на девушку — и они сразу поняли, что нужно делать. — Перекладываем на койку! Подключаем к приборам! Двое санитаров подняли Уэнсдей, аккуратно переложили её на реанимационную кровать. Медсестра сразу подсоединила ЭКГ, пульсоксиметр и манжету для давления. Трубку ИВЛ надёжно зафиксировали, на случай непредвиденного — готовили полноценный ИВЛ-аппарат. — Кортикостероиды пошли, — сообщил ассистент, следя за капельницей. — Бронхолитики продолжаем через ИВЛ. — Поддерживайте электролиты и глюкозу, — добавил врач. Пока воспаление в дыхательных путях не спадёт, с вывихом решено было не торопиться. Ожоги были осмотрены хирургом — поверхностные. Медсестра обработала поражённые участки антисептиком и наложила стерильные повязки. Врач подобрал минимальную дозу обезболивающего, чтобы не усугубить угнетение дыхания. Затем команда проверила зрачки, реакцию на свет и боль. Пациентку отправили на КТ головы. Спустя полчаса невропатолог подтвердил диагноз: лёгкое сотрясение. Госпитализация и наблюдение — без дополнительного вмешательства. Следом был сделан рентген плеча — диагноз: вывих, без перелома. Когда дыхание полностью стабилизировалось, в реанимационной палате появился травматолог. Он аккуратно вправил плечо, после чего наложил повязку Дезо. После всех процедур медики оставили Уэнсдей в реанимации, под постоянным мониторингом. Аппараты продолжали отслеживать её жизненные показатели. Бригада стояла рядом, готовая к любой новой угрозе. Она была без сознания, но жила. И этого было достаточно, чтобы бороться дальше. С Энид всё было иначе. Она не задыхалась в судорогах, как Уэнсдей, — но в её неподвижности была своя угроза. Сероватая кожа, синеватые губы. Медленно, тяжело поднимающаяся грудная клетка. Дым въелся в лёгкие, как яд. Фельдшеры работали быстро, почти без слов. Один из них осторожно раздвинул волосы на виске и увидел — кровь, запёкшаяся в тёмную лужицу, всё ещё сочилась. Второй достал антисептик и стерильные салфетки. Обработав рану, они прижали ткань к коже и начали плотно бинтовать голову, слой за слоем, точно, будто сдерживали не только кровь, но и боль. Следом один из них поднёс к её лицу кислородную маску. Зелёный ремешок обхватил голову, прохладный пластик коснулся губ. Кислород — чистый, тяжёлый, стовосьмидесятиградусный поток жизни — хлынул в её лёгкие. Лоб Энид был покрыт испариной, веки дрожали, но не открывались. — Зафиксируйте шею, — произнёс старший медик, и ассистент тут же уложил под шею плотный воротник. Хрупкий позвоночник нельзя было подвергать риску — даже если Энид не чувствовала этого, её тело могло быть в шаге от катастрофы. Они ввели противосудорожный препарат, не дожидаясь возможных последствий. Шприц мягко вошёл в вену, и капли лекарства понеслись по венам, будто маленькие солдаты. Когда состояние стало относительно устойчивым, фельдшеры синхронно опустили каталку и слаженно повезли её внутрь больницы. Тишина коридора была обманчива — здесь всё дышало тревогой. — Девушка, 17 лет, черепно-мозговая травма, вероятно — сотрясение, вдыхала дым, имеются лёгкие ожоги, — сообщил один из фельдшеров при передаче пациентки. Врачи уже ждали. Не задавая вопросов, они тут же направили её на КТ. Через полчаса экран выдал свой приговор: средняя степень сотрясения, с выраженным отёком. Ничего фатального — но и ничего простого. Параллельно с обследованием медсёстры аккуратно сняли временные повязки и оценили ожоги. Поверхностные, но болезненные. Они очистили раны, снова обработали антисептиком, и уже более тщательно наложили стерильные бинты. Голова была перебинтована заново — крепко, ровно, как будто повязка могла удержать в целости её мысли и память. Энид осталась под наблюдением. Кислородная подача не прекращалась. Медики ввели препараты, снижающие отёк мозга, и подобрали обезболивающее. В реанимации витал лёгкий запах лекарств и влажной ваты. Монитор рядом с койкой равномерно мерцал зелёным светом. Энид лежала тихо. Где-то глубоко внутри шёл бой — за восстановление, за возвращение к свету. С Бэтти всё происходило примерно так же, как и с другими пострадавшими, однако её состояние отличалось наличием ожогов средней степени тяжести, полученных в результате пожара. Медицинская бригада провела необходимые обследования: были взяты анализы и введено обезболивающее. Ожоговые поверхности обработали антисептическим раствором, после чего наложили специальные противоожоговые повязки для предотвращения инфицирования и уменьшения болевого синдрома. Пациентку оставили в отделении реанимации под круглосуточным наблюдением. После стабилизации состояния всех трёх пострадавших врачи связались с их родителями и подробно сообщили о текущем состоянии детей.

***

— Простите, но вы не можете войти, пока пациентка не придёт в сознание. Только ближайшие родственники допускаются, — спокойно, но твёрдо произнесла медсестра, загораживая путь своим телом. — Мы лишь хотим узнать, как она… как она там, — выдохнул Мюррей, придерживая дрожащую Энид, у которой с утра всё плыло перед глазами. — Таковы правила, прошу прощения, — с сожалением сказала медсестра и, не дожидаясь возражений, скрылась за поворотом, оставив их вдвоём среди больничной тишины и белых стен. Мюррей повернулся к дочери, которая стояла как подкошенная, вцепившись пальцами в край рукава его куртки. — Эни… пойдём. Тебе нужно немного полежать. Мы вернёмся, когда она придёт в себя. Обещаю. Она не ответила. Только разочарованно выдохнула, будто выдохнула всё, что держало её на ногах. Голова ныла, тело чувствовало себя чужим, будто не до конца вернувшимся из другой реальности. Но хуже всего было не это — хуже было ощущение, что её снова отдаляют от Уэнсдей. Ещё один порог, ещё одно "нет". Палата встретила их стерильной тишиной. Едва Энид опустилась на постель, её словно втянула подушка — глаза сами сомкнулись. Она не хотела спать, хотела дождаться вестей, но сон, предательски тёплый, всё-таки взял верх. — Энид… — тихий голос, почти шёпот, коснулся её, как лёгкий ветерок. — Энид, проснись. Она приоткрыла глаза. Над ней склонился отец. Его лицо было напряжённым, но в глазах вспыхивала искра. — Что-то случилось? — спросила она, пытаясь сесть, хотя тело протестовало. — Уэнсдей очнулась. Только, пожалуйста, маме не говори, что я тебе сказал, — сдержанно улыбнулся Мюррей. И в ту же секунду всё внутри Энид перевернулось. Усталость исчезла, как утренний туман. Всё, что сковывало её — тяжесть в голове, тяжесть в теле — рассыпалось. — Только, пожалуйста, не спеши, — успел сказать Мюррей, но дочь уже вскочила, натягивая обувь, будто вбегает в долгожданный финал. Больничные коридоры пролетали мимо как туннель. Она почти не чувствовала пола под ногами. Стены, одинаковые двери, шёпот медицинских тележек — всё слилось в одно. У палаты она остановилась. Дверь была приоткрыта. Энид замерла на мгновение, не дыша. Заглянула внутрь. Врачи склонились над кроватью, быстро обменивались медицинскими терминами, перепроверяли показатели. А на кровати — Уэнсдей. Бледная, недвижимая, но… живая. Она открыла глаза и, заметив Энид, слабо улыбнулась. Та самая, немного кривая, немного упрямая — её улыбка. Энид замерла. Не могла дышать, не могла отвести взгляда. Она снова увидела её. Наконец-то. Врачи вскоре вышли, оставив их одних. Но Энид не вошла сразу. Всё ещё стояла в дверях, сжимая в кулаках страх и облегчение. Она не знала, можно ли теперь войти. Но знала точно — она рядом. И этого на секунду было достаточно. Она тихо вошла в палату. Воздух внутри пах стерильностью, лекарствами и чем-то тягучим — как будто боль, страх и надежда впитались в стены. В глазах сразу бросились повязки. Бинты покрывали почти половину тела Уэнсдей, белые, плотные, с желтоватым налётом антисептика. На её щеке был большой пластырь, и это зрелище болезненно сдавило грудь. Уэнсдей заметила Энид и, не говоря ни слова, чуть приподняла правую руку — ту, что осталась менее пострадавшей. Её ладонь тоже была в бинте, пальцы двигались с осторожной слабостью. Энид подошла медленно, будто боялась, что любая спешка разрушит этот хрупкий момент. Она опустилась рядом, крепко обняла Уэнсдей за талию, будто держась за реальность. Их тела соприкоснулись, и на секунду Энид спряталась в изгиб её шеи, в том месте, где бился слабый пульс. — Ты жива… — прошептала она. Это были единственные слова, которые удерживались на языке. Всё остальное исчезло. — Ты тоже, — отозвалась Уэнсдей, хрипло, почти беззвучно. В этот момент дверь распахнулась, и в палату вошли Мюррей с Эстер. Мюррей подошёл первым, бережно обнял Уэнсдей и легко поцеловал её в макушку, будто благодарил за что-то великое и невозвратное. — Спасибо, дорогая, — сказал он с тихой, тёплой улыбкой. — Не знаю, что бы мы без тебя делали. И не представляю, как мы можем отплатить тебе за это. — Не нужно, — с трудом проговорила Уэнсдей, едва заметно качнув головой. — Мне хватает того, что со мной Энид. Она на мгновение отвела взгляд, задумалась, а потом спросила: — Что стало причиной пожара? Мюррей и Эстер переглянулись. Взглядом они что-то безмолвно обсудили, и лишь потом Мюррей прочистил горло и ответил: — Утечка газа. Похоже, всё началось с духовки. Уэнсдей молча кивнула, и тут же, краем глаза, заметила, как напряглась Энид. Она решила не углубляться — не сейчас. Эстер опустилась в кресло у стены, словно только сейчас позволила себе усталость. Руки аккуратно сложила на коленях, взгляд её на мгновение потонул в точке где-то на полу. Затем, медленно подняв глаза на Уэнсдей, она спросила — негромко, но в голосе звенела тревога: — А где твои родители? Точно. Родители. Уэнсдей только теперь вспомнила о них. Мысль пронеслась, как вспышка. Она на секунду задумалась и, после короткой паузы, ответила: — Они уехали в Китай, чтобы встретиться с партнёрами. Если быть честной, она понятия не имела, собираются ли её родители возвращаться домой ради неё — и если да, то когда. Что бы там ни было, одно было ясно: эта встреча, если и случится, вряд ли пройдёт гладко. И ей нужно быть к этому готовой. — Если что-то случится, ты можешь рассказать нам. Мы постараемся помочь. Это... по крайней мере, малое из того, что мы можем для тебя сделать, — сказала Эстер с лёгкой тревожной улыбкой. Она действительно волновалась. Какие родители могут работать на другом конце света, когда их дочь лежит в больнице? Уэнсдей кивнула. Без слов, но с каким-то тёплым, осторожным принятием внутри. — Тогда мы проверим Бэтти, — сказал Мюррей, поняв, что девочкам нужно побыть вдвоём. Он с Эстер вышел, аккуратно закрыв за собой дверь. В палате вновь воцарилась тишина. Только редкое пищание приборов и дыхание. Энид снова прижалась к Уэнсдей, положив голову на её плечо. Они полулежали, ни о чём не говоря, но каждое прикосновение говорило громче слов. — Как ты себя чувствуешь? — вдруг спросила Энид, нарушая хрупкую тишину, повисшую между ними, как лёгкий туман. Уэнсдей перевела взгляд в сторону, будто хотела спрятать ответ среди теней. — Нормально, — отозвалась она сухо. — Скажи правду, Уэнсдей Аддамс, — твёрдо произнесла Энид. В её голосе не было давления, только искреннее беспокойство, и Уэнсдей, услышав эту неподдельную серьёзность, сдалась. Тихо выдохнула, как будто признание потребует усилий. — Паршиво. А ты? — Тоже, — прошептала Энид, но в её словах мелькнула слабая, почти усталая улыбка. — Как голова? — спросила Уэнсдей, чуть ближе наклоняясь к ней. — Лучше, чем вчера. А твоё плечо? — Энид кивнула на перевязанную руку. — Болит, — призналась Уэнсдей, и это прозвучало буднично, почти спокойно. Но боль пульсировала под бинтами глухо и упрямо. Левую руку она даже не могла поднять — словно кусок её тела больше не принадлежал ей. — Может, вызвать врача? — Энид с беспокойством подняла глаза, в которых дрожала тревога. — Я уже говорила им. Ввели обезболивающее… должно помочь, — отозвалась Уэнсдей, встречаясь с её взглядом. Энид не ответила, просто прижалась к ней ближе, как будто только так могла быть уверена, что всё действительно будет в порядке. Уэнсдей колебалась: спросить или нет? Мысли крутились в голове, как круги на воде. Она хотела знать, что случилось, но боялась задеть Энид. Та и без слов выглядела так, словно винит себя за всё. — Спрашивай, — вдруг тихо сказала Энид, словно прочитала её мысли. Уэнсдей удивлённо посмотрела на неё. — Я же вижу, ты хочешь что-то спросить, — добавила Энид. — Нет... — начала Уэнсдей, но Энид перебила: — Это про пожар? Молчание. Затем Уэнсдей едва заметно кивнула. Она протянула руку, положила свою ладонь поверх ладони Энид и переплела их пальцы — осторожно, будто боялась спугнуть. — Если не хочешь — не говори, — тихо прошептала она. Энид отвела взгляд и медленно выдохнула: — Если честно… я почти ничего не помню. — Её пальцы сжали ткань больничной рубашки. — Я вспомнила о тебе только сегодня. Хотя проснулась ещё вчера. — Это нормально при сотрясении, Энид, — прошептала Уэнсдей, склоняясь ближе и целуя её в макушку. — Не дави на себя. Всё придёт со временем. — Но я помню, как писала тебе… Потом испекла пирог, вытащила его из духовки. Это точно помню. Я уверена, что выключила её после… — Энид нахмурилась, пальцы сжались сильнее. — Энид… — в голосе Уэнсдей зазвучала тревога. — А потом… — Энид вдруг оживилась. — Мне позвонили. Телефон… был в моей комнате, наверху. Я не знаю, как он туда попал. Наверное… я просто забыла? Забыла? Это было странно. Энид никогда не забывала свой телефон — он был у неё всегда, как часть руки. Даже в самые загруженные дни. — Звонил? — осторожно уточнила Уэнсдей. — Да, я сразу же побежала в свою комнату. Когда подняла трубку, там играла музыка. Точно, песня… Но какая же? — Энид нахмурилась, будто пыталась поймать воспоминание, ускользающее из-под сознания, как дым сквозь пальцы. И вдруг — схватилась за голову. Боль вспыхнула, будто кто-то резко включил прожектор в темноте. Глаза её закрылись, лицо побледнело. Только тепло ладони Уэнсдей вернуло её. Она сжала пальцы крепче, уводя из боли. — Энид. Даже не пытайся вспоминать. Мне нужна ты. Целая, дышащая, рядом. Поняла? — прошептала она, массируя ей пальцы. Энид кивнула. Потом опустила голову на её плечо, глубоко вдохнула и прикрыла глаза. — Ладно… — пробормотала она и вдруг усмехнулась. — Ты становишься такой… нежной и доброй.. Ты вообще это заметила? — Заткнись и спи, — фыркнула Уэнсдей, тоже прикрывая глаза. Энид тихо хихикнула. И больше они не говорили. Просто лежали рядом, среди тишины, бинтов и запаха лекарств. И вскоре сон, как добрый призрак, вернулся к ним и аккуратно забрал обеих в тёплый, безмятежный мрак.

***

Врач наклонился к девочке, мягко, но сосредоточенно осматривая её горло. В палате стояла напряжённая тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаги да негромким поскрипыванием кожаных перчаток. Эстер сжала руки перед собой — суставы побелели от напряжения. Мюррей стоял чуть позади, но его глаза были прикованы к Бэтти. Он будто боялся дышать, чтобы не спугнуть то хрупкое равновесие, в котором теперь жила их дочь. Энид застыла у двери, сжимая край дверной коробки, словно он мог её поддержать. Её дыхание было сбивчивым, сердце глухо стучало в груди. А Уэнсдей... Уэнсдей не могла быть рядом. Врач настоял, чтобы она не вставала с постели — вчерашнее пробуждение после долгого беспамятства было ещё слишком свежим, слишком уязвимым. Наутро родители вызвали врача. Бэтти не произнесла ни слова. Сколько бы Энид ни уговаривала её, сколько бы Эстер ни шептала ласковые слова, сколько бы Мюррей ни прикасался к её руке — в ответ лишь безмолвие. Девочка слышала их, это было видно — она смотрела, прислушивалась, будто боролась с чем-то внутри. Но губы её оставались сомкнутыми, словно зашиты невидимыми нитями. Врач направил фонарик в её глаза, проверяя реакцию. Внезапно девочка сжалась, издала хриплый, почти болезненный стон и резко оттолкнула его руку. Все вздрогнули. Это был первый звук, который она издала с того страшного дня. Бэтти сидела на диване, уютно устроившись среди подушек. На экране её любимый мультфильм мелькал яркими красками, а в доме витал сладкий запах ванили и выпечки — Энид готовила пирог. — Бэтти, пирог готов! Я сейчас вернусь, мне кто-то звонит! — крикнула Энид, исчезая наверху за поворотом лестницы. Она не знала, что её голос утонет в весёлой музыке из телевизора. Бэтти радостно раскачивалась на месте, погружённая в мир мультяшных приключений. Всё было как всегда. Но внезапно... что-то изменилось. Холод пробежал по её позвоночнику. Она почувствовала, что не одна. Медленно обернувшись, она увидела, как с верхнего этажа, неслышно ступая по лестнице, спускается человек. Весь в чёрном, будто вырезанный из теней. Его лицо терялось в капюшоне. Бэтти охватила паника. Её детская интуиция, тонкая как паутинка, уже кричала о беде. Она метнулась за диван, прижалась к полу, затаив дыхание. Тело дрожало, как листик на ветру. Она видела только чёрные ботинки, что прошли мимо и исчезли в сторону кухни. Тишина. Потом — еле уловимый треск. И вдруг… запах. Запах дыма, резкий, жгучий, чужой. Он щекотал нос, впивался в горло, отравляя воздух. Бэтти приподнялась, робко выглянула из-за дивана — и застыла. Из кухни рвались огненные языки, полыхая в багровом свете. Огонь с жадностью поедал мебель, стены, занавески. Он рос, как чудовище, обрушивая на дом ревущий хаос. — Энид… — выдохнула она. И, не задумываясь, сорвалась с места. Пронеслась через гостиную, подкашиваясь на поворотах. — Энид! — закричала она, кашляя, срывая голос, — Энид! Ответа не было. Только треск, жар, запах гари и паника. Вдруг — он снова там. Тень. Человек в чёрном. Он пробежал мимо, исчез в дыму, как мираж. Бэтти вскрикнула и юркнула к шкафу, прижавшись к нему всем телом. Дым забивал грудь, щипал глаза. Её слёзы сливались с потом, с копотью. Малышка дрожала, закрыв рот рукой, повторяя одно имя, как заклинание: — Энид… Энид… Энид… И вдруг из пылающей стены отделился силуэт. Он двигался к ней — сквозь пламя, сквозь дым. И Бэтти, дрожа, затаила дыхание. Из глаз Бэтти начали струиться слёзы. Эстер, больше не в силах выносить эту тишину и боль, шагнула вперёд и крепко обняла дочь. Та прижалась к ней, словно пытаясь спрятаться от всего мира, словно в материнских объятиях можно было стереть то, что произошло. Но воспоминания не отпускали. Силуэт того человека, чёрный и пугающий, вновь и вновь всплывал перед её глазами. Эстер гладила её по голове, шептала что-то утешающее, но девочка молчала. Только слёзы говорили за неё. Врач с тревогой наблюдал за ними. Он сделал шаг назад, опустил глаза и покачал головой. — Что с моей дочерью, доктор? — спросил Мюррей, заметив это движение. Его голос дрогнул. — Мы провели все необходимые обследования, — начал врач спокойно, но с оттенком сочувствия. — Голосовые связки в порядке. Нет воспалений, нет повреждений, дыхание стабильное, неврологических нарушений не выявлено. Физической причины потери речи нет. — Тогда… что же это? — Мюррей не выдержал паузы. Врач вздохнул, опуская руки: — Скорее всего, мы имеем дело с психогенной афонией. — Что? — в один голос спросили Эстер и Мюррей. — Это значит, что ребёнок потерял голос как защитную реакцию на сильный эмоциональный стресс. Проще говоря, психика "выключила" голос, чтобы справиться с тем, что произошло. Такое часто случается у детей после шока, испуга, особенно если событие было внезапным и травматичным. Учитывая то, что пережила ваша дочь, это объяснимо. Эстер зажмурилась и провела ладонью по спине Бэтти, сдерживая рыдания. Но слёзы всё равно побежали по её щекам. — Это обратимое состояние, — добавил врач мягче. — С голосом всё в порядке — он просто временно "заблокирован" психикой. Сейчас важны поддержка, любовь, работа с психологом и чувство безопасности. Со временем он обязательно вернётся. Глаза Мюррея тоже наполнились слезами. — Сколько… сколько времени это может занять? — прошептала Эстер, всхлипывая. — Я понимаю ваши переживания, — кивнул врач. — Но, к сожалению, точных сроков не существует. У всех детей процесс восстановления проходит по-разному. Иногда голос возвращается уже через несколько дней — особенно если ребёнок чувствует себя в безопасности и начнёт выражать свои эмоции. Но бывают случаи, когда это занимает недели, даже месяцы. Всё зависит от глубины травмы и того, как быстро девочка начнёт доверять психологу. Главное — не торопить, не давить, не заставлять говорить. Мы начнём работу через игру, через рисунки, через мягкую терапию. Голос обязательно вернётся. Я обещаю. Эти слова стали для родителей слабым, но таким необходимым источником надежды. И всё же мысль о том, что их ребёнок утратил голос — пусть даже временно — причиняла острую боль. Врач тихо кивнул и, вместе с медсёстрами, покинул палату. Мюррей подошёл к Эстер, обнял её, стараясь не только успокоить жену, но и хоть как-то унять собственную бурю внутри. А в это время, стоя чуть в стороне, Энид, не в силах сдерживать слёзы, опустила голову. Не проронив ни слова, она бесшумно вышла из палаты. Её шаги были лёгкими, почти невесомыми, но сердце было тяжёлым. Дверь палаты едва слышно скрипнула, пропуская в тишину тусклый свет коридора. Уэнсдей только успела закрыть глаза, надеясь ненадолго спрятаться от боли и тревог, когда резкий щелчок замка вернул её в реальность. Она распахнула глаза и встретилась взглядом с Энид. Та стояла в дверях, будто потерянная. Щёки залиты слезами, ресницы слиплись, губы дрожали. Её руки бессильно свисали вдоль тела, словно весь вес мира опустился на её плечи. Уэнсдей сразу поняла — что-то произошло. Что-то серьёзное. — Что случилось, Энид? — голос Уэнсдей был хриплым от сна, но в нём уже звучало беспокойство. Она медленно приподнялась, опираясь на локоть, и села, несмотря на собственную слабость. Лицо её было заплаканным. Губы дрожали, как осенний лист под первым ветром. Она не сказала ни слова. Просто закрыла за собой дверь, скинула обувь и шагнула внутрь, будто тень. Медленно подошла к кровати и легла рядом, тесно, почти с отчаянием обвив руками Уэнсдей, как будто только её тело могло защитить от боли, расползающейся по грудной клетке. Слёзы беззвучно скользили по её щекам, пропитывая тонкую ткань пижамы Уэнсдей. Её дыхание было неровным, вздрагивающим, будто она сражалась с каждой попыткой выговорить то, что клокотало внутри. Уэнсдей не двинулась сразу. Она смотрела на Энид, которая дрожала в её объятиях, как испуганный зверёк, и молчала. Слёзы Энид, горячие и солёные, одна за другой срывались с ресниц и падали ей на грудь, будто таяла невидимая ледяная броня, которую она носила весь этот день. Её плечи вздрагивали от сдерживаемых рыданий, дыхание то учащалось, то прерывалось, словно внутри бушевал шторм, не находящий выхода. И тогда Уэнсдей медленно, почти церемониально подняла руку — ту самую, в которой ещё недавно не было силы — и коснулась волос Энид. Аккуратно, кончиками пальцев, будто боялась потревожить что-то слишком хрупкое. Её пальцы мягко скользнули по золотистым прядям, спутанным и тёплым, влажным от пота и слёз. — Что случилось? — повторила Уэнсдей уже тише, мягче. Энид вздохнула сквозь рыдания: — У Бэтти… у неё… психологическая афемия… Уэнсдей нахмурилась, вглядываясь в потолок, как будто там могла найти ответ. — Психогенная афония? — почти шёпотом переспросила она. — Да… — кивнула Энид, не поднимая головы. — Она… она больше не может говорить… на какое-то время… Уэнсдей положила ладонь ей на спину и начала медленно гладить, стараясь хоть немного снять напряжение. — Всё это моя вина… — прошептала Энид, и голос её дрогнул. — Если бы я только выключила духовку… если бы я не забыла… всё могло бы быть иначе… И она снова разрыдалась, захлебнувшись чувством вины, таким острым, будто его можно было потрогать пальцами. — Энид… — твёрдо, но всё же с необычной для себя теплотой сказала Уэнсдей. — Не говори так. Это не твоя вина. И не чья-либо ещё. Иногда беда случается не потому, что кто-то ошибся. А потому, что мир — жесток. Но мы всё ещё можем бороться с ним. — Бэтти просто нужно время. И тебе тоже. Всё восстановится. Обещаю. Но ты должна пообещать мне кое-что взамен, — добавила Уэнсдей, заглянув ей в глаза. — Не дави на себя. И не дави на неё. Дай ей быть слабой. Как сейчас даёшь себе. — Хорошо, а откуда ты про афонии знаешь? — прошептала Энид, чуть приподнимаясь и глядя на неё снизу вверх сквозь мокрые ресницы. — Я впервые в жизни услышала такое слово… Уэнсдей отвела взгляд, почти незаметно. — Прочитала в книге, — бросила она как бы невзначай. Энид хрипло усмехнулась, уткнувшись лбом в её плечо: — Ах да… я же совсем забыла, кто ты у нас… — Это дядя, — негромко произнесла рыжеволосая девочка, прикасаясь тонким пальцем к глянцевой странице старого, потрёпанного временем семейного альбома. На фотографии выстроились в ряд люди, словно пришедшие из другого времени — строгие, торжественные, одетые в чёрное. В правом углу кадра стояла высокая, грациозная женщина с густыми вьющимися волосами цвета воронова крыла, ниспадающими по плечам, и в платье, словно выточенном по ней самой — сдержанном, длинном, подчеркивающем каждое движение, как у актрисы немого кино. Рядом с ней — мужчина, заметно ниже ростом, с лёгкой неуверенностью в позе, будто сама её тень бросала на него холод. Девочка не задержалась на этом образе. Словно избегая лишнего, перескочила взглядом на центр снимка и указала: — А это бабушка, — произнесла она уже увереннее. Женщина на фотографии была неподвижна и горда, как древняя статуя. Её платье не уступало предыдущему в элегантности, а выражение лица напоминало портреты из старинных галерей — спокойное, властное, и вместе с тем усталое. Рыжая девочка украдкой взглянула на свою спутницу — малышку с косичками, что сидела рядом, сжав колени и уставившись в снимок, будто в зеркало с прошлым. Они часто сидели вот так вдвоём, ныряя в пыльные страницы семейной истории, разыскивая юные лица тех, кого они знали уже взрослыми, седыми, измученными годами. Но в этот раз… что-то было не так. Маленькая девочка словно увидела то, чего рыжая не хотела ей показывать. Что-то в лице на фото вызвало в ней странную смесь узнавания, печали… и страха. Рыжая открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот миг дверь распахнулась, и в комнату вошёл мужчина средних лет — с лёгкой лысиной и тяжёлыми мешками под глазами. — Девочки, пора обедать, — сказал он, слегка склонив голову. Они кивнули и поспешили за ним. В гостиной стоял большой стол, уставленный разными блюдами. Все заняли свои места. Во главе стола сидела пожилая женщина с благородным лицом, морщинами, собранными в пучок волосами и удивительно яркими глазами. Несмотря на возраст, она выглядела прекрасно. Обед проходил оживлённо: взрослые болтали, смеялись, делились воспоминаниями. Девочка с косичками тихо тянулась к салату — он выглядел особенно аппетитным, но ручки были слишком коротки. Она осторожно потянула за рукав рыжей девочки, несколько раз дёрнула, надеясь привлечь внимание. Но та, увлечённая разговором с дядей, даже не заметила. Бабушка же, наоборот, молчала. Она спокойно ела, наблюдая за всеми. Тогда девочка опустила руку. Помолчала. И, набрав в грудь воздуха, тихо сказала: — Бабушка. Все вокруг замерли. Разговоры стихли. На неё уставились изумлённые взгляды. — Салат... — добавила девочка едва слышно. Тишина стояла такая, что можно было расслышать, как за окном ветер скользит по стеклу. Бабушка приподняла брови. Глаза её расширились. Рыжая девочка застыла, как статуя. Дядя отпрянул от тарелки, выронил вилку. И вдруг — как будто пружина в его сердце лопнула — он вскочил, обежал стол, подхватил девочку и крепко прижал к себе. — Моя девочка говорит! — повторял он снова и снова, срываясь на слёзы и смех. Он целовал её в щёки, в лоб, как будто боялся, что всё это — сон. А она, смешно кряхтя, пыталась вырваться, но маленькие руки не могли справиться с его объятиями. — Мама, ты это слышала? Она говорит! — почти закричал он, обернувшись к бабушке, будто ища подтверждение. Бабушка кивнула, глаза её сияли сквозь слёзы. Она подошла и обняла рыжую девочку. — Всё благодаря Мии, — прошептала она, прижимаясь щекой к рыжим волосам, — спасибо, девочка моя. Мия только кивнула, не зная, куда деть свои вспыхнувшие от гордости щёки. Дядя поднял и её, держа обеих девочек в руках, как самое дорогое сокровище. Он целовал их по очереди, то одну, то другую, качая их, как в детстве. — А знаете, что? — весело сказал он. — Нам нужно это отпраздновать! — Мороженое! — закричала Мия. — Нет-нет, — рассмеялся дядя и подмигнул. — У дяди припасено кое-что получше... Смех, свет, голоса — всё наполнилось жизнью. А девочка с косичками, крепко обнявшая дядю за шею, вдруг тихо повторила: — Мороженое.

***

Уэнсдей стояла у окна, словно вырезанная из ночи. За стеклом мерцал город — угрюмый, безмолвный, чужой. Он жил своей жизнью, не ведая, что творилось в её. Где-то в глубине здания, в тишине палаты, дышала Энид. Уэнсдей на секунду прикрыла глаза, натянула шторы — и в тот же миг раздался щелчок двери. Она обернулась мгновенно, будто её ударили током. На пороге стояли они. Её семья. Мортиша. Гомес. Пагсли. Мир будто сжался в одну точку. Что они здесь делают?.. Они не могли приехать так быстро. Это было невозможно. Но они были здесь — настоящие, живые, как призрак прошлого, возвращённый бурей. Пагсли молча закрыл за собой дверь. Тишина сгустилась. Уэнсдей прикусила губу, дыхание замедлилось. Она знала — сейчас всё начнётся. — Мать. Отец. Пагсли, — холодно проговорила она, будто это была обычная встреча. Мортиша не ответила сразу. Мягко, как тень, опустилась в кресло возле койки. Сложила руки на коленях, взгляд её был острым, но печальным. Вздохнула. — Как ты, Уэнсдей? Этот вопрос прозвучал обманчиво просто. Но Уэнсдей знала — за ним скрывается ураган. Мать никогда не спрашивала просто так. Это было ожидание исповеди, а не сочувствия. — Хорошо, — коротко отозвалась она, не двинувшись с места. Мортиша снова вздохнула, но в этот раз звук был колючим. — Что ты вытворяешь, пока нас нет? — начала она, голос её нарастал, как приближающийся грозовой раскат. — Мы уехали в Китай всего на неделю. Неделю, Уэнсдей. Но едва услышали, что произошло — сорвались первым же рейсом. Гомес, стоящий рядом, положил руку ей на плечо, словно хотел остановить бурю. Напрасно. — Объяснись, — сказала Мортиша. — Сейчас же. Уэнсдей открыла рот, чтобы заговорить, но мать её прервала — голосом, режущим, как стекло. — Почему ты бросаешься в огонь? Скажи мне — чем ты думала? — Я просто хотела её спасти! — сорвалось с Уэнсдей. Голос звенел от гнева, боли и упрямства. — Спасти?! Да тебя саму еле спасли! — Мортиша резко поднялась с кресла, её платье шелестнуло, как крылья ворона. — Ты не подумала, что могла погибнуть? — Но Энид... — Какая Энид?! — рявкнула Мортиша, и в её голосе зазвенели слёзы. — Ты забыла, что у тебя астма? Врачи сказали, что у тебя был тяжелый приступ в скорой. Ты могла умереть, Уэнсдей! Мы могли бы потерять тебя, даже не успев узнать, что что-то произошло! — Она металась по палате, как раненая львица. — Нет ничего страшнее, чем хоронить собственного ребёнка. Ничего. — Она замерла, снова повернувшись к дочери. — Ты же знаешь, тебе нельзя вдыхать угарный газ. Ты забыла, сколько мы боролись за твою ремиссию? Хочешь всё начать заново? Знаешь, сколько мы заплатили, чтобы пресса не разнесла это по всему свету? И это даже не про деньги — это про тебя. Про твою жизнь. Ты правда хотела, чтобы все узнали, что ты больна? — Но Энид могла умереть! — Уэнсдей почти закричала, грудь сдавило. — Как я могла просто стоять и смотреть, как она погибает у меня на глазах? — Энид... — Мортиша процедила имя, как яд. — Вечно ты о ней. Кто она, чтобы ты ради неё бросалась в пламя, словно в бездну? И тогда оно вырвалось. — Она моя девушка! — крикнула Уэнсдей. Слово — как выстрел. Как раскат грома. Как кровь на снегу. Тишина опустилась в палату, плотная, звенящая, невыносимая. Сама не понимая, как это произошло, Уэнсдей сразу пожалела о сказанном. Всё внутри неё сжалось. Ноги онемели, будто земля под ней провалилась. Сердце забилось чаще. Грудь горела. Руки дрожали. Она вцепилась в тонкую ткань больничной рубашки, как в спасение, но это не помогло. Всё уже сказано. И путь назад — закрыт. — Что?.. — переспросила Мортиша, не веря собственным ушам. Голос её дрогнул. — Какая девушка, Уэнсдей? В ответ — тишина. Только резкий, обрывистый вдох. Но выдоха не последовало. Уэнсдей вдруг словно замерла. Грудная клетка дёрнулась — и тут же застыла. Паника накатила мгновенно, без предупреждения, как лавина. Будто невидимая тяжесть придавила ей грудь. Она пыталась вдохнуть глубже, ноздри расширились в попытке захватить воздух, но лёгкие словно отказались работать — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Горло сжалось в тугую петлю. В следующее мгновение послышался свист — тонкий, высокий, пугающий, с каждой секундой всё громче. Уэнсдей схватилась за грудь. Лицо то побледнело, то порозовело, губы начали темнеть, будто к ним подступала синь. Руки задрожали. Она опёрлась о край койки, опустила голову и попыталась сосредоточиться на дыхании, но всё тело предательски не слушалось. — У неё нет ингалятора! — резко воскликнула Мортиша, в панике обернувшись к сыну. — Пагсли, быстро, зови врача! Пагсли молча сорвался с места и выбежал из палаты. Но помощь уже была рядом: двое врачей, дежуривших у двери, мгновенно вошли внутрь. Гомес подхватил дочь, помогая ей лечь — аккуратно, бережно, ведь одна рука у неё была в перевязке. Он держал её так, будто даже дуновение воздуха могло причинить боль. Врачи действовали слаженно. Один из них сразу надел кислородную маску на лицо Уэнсдей, другой уже вводил препарат внутривенно. Линии электрокардиограммы запрыгали на мониторе. Тело Уэнсдей всё ещё вздрагивало от судорожных попыток вдоха, но спустя несколько минут ритм стабилизировался. Врач, убедившись, что она дышит, ввёл дополнительный препарат — мягкое, успокаивающее снотворное. После тяжёлых приступов пациенты нередко остаются в состоянии нервного перевозбуждения. Это мешает отдыху, а иногда и провоцирует повтор. Снотворное должно было остановить эту цепную реакцию. Этот врач знал Уэнсдей с детства. Он лечил её и раньше, знал особенности болезни и характер семьи. Мортишу и Гомеса — тоже. Он бросил на них быстрый, но твёрдый взгляд: — Прошу вас, выйдите. Ей нужен покой. Медсестра останется с ней до утра. Даже если дыхание восстановилось и видимых симптомов больше нет, риск повторного приступа ночью остаётся высоким. Мортиша постояла немного, глядя на дочь — теперь спокойную, под маской, но всё ещё хрупкую, словно хрустальная кукла после падения. Затем развернулась и пошла к выходу. И уже на пороге, кладя ладонь на ручку, тихо, еле слышно, почти беззвучно прошептала: — Дома поговорим.