Свет в бездне

***

Прошло четыре томительных дня с тех пор, как родители Уэнсдей прибыли в больницу. И всё это время — четыре долгих, тягучих дня — Энид не видела её ни разу. Уэнсдей словно исчезла, запертая в своей палате за дверью, которую сторожили двое молчаливых охранников в чёрных костюмах. Они стояли, как статуи, не пропуская никого — ни Ксавьера, ни Бьянку, ни даже Аякса. С каждым днём тревога Энид росла, укореняясь в груди холодной тоской. Что-то было не так. Что-то точно было не так. Сегодня был день выписки. Родители Энид приехали, чтобы забрать её домой. Йоко и Дивина, Аякс, Бьянка, Ксавьер — все пришли, чтобы попрощаться и поддержать её. Но мысли Энид были не о себе. Когда она, держа в руках сумку, вышла из палаты, вместе с родителями направляясь к выходу, её шаги замедлились. На другом конце коридора появилась Уэнсдей. Та шла почти бесшумно, следуя за своими родителями, как тень. За ней плёлся всё тот же охранник — высокий, с квадратными плечами, будто вырезанный из гранита. Уэнсдей выглядела бледной, почти прозрачной. На плече всё ещё белел перевязанный бинтом шрам, и движения её были осторожны, будто каждое причиняло боль. Она не подняла глаз. Не посмотрела ни на кого из тех, кто стоял рядом. Не искала взгляда Энид. Не замедлила шаг. Просто молча прошла мимо — будто сквозь невидимую стену. Когда охранник открыл перед ней дверь чёрного автомобиля, она села внутрь, даже не оглянувшись. Словно её и не было. Энид стояла, не в силах пошевелиться. В груди что-то неприятно сжалось. — Даже не поздоровалась… — пробормотал Аякс, и его голос впервые звучал неуверенно, почти обиженно. А Энид всё стояла. Пока машина Аддамсов медленно покидала территорию больницы, она не могла оторвать взгляд — как будто там, за тонированными стёклами, уезжала часть её самой. И лишь когда такси, вызванное её родителями, подъехало к крыльцу, она будто очнулась — и отвернулась.

***

Когда машина подъехала к дому, охранник безмолвно открыл дверцу. Уэнсдей, не проронив ни слова, лишь коротко кивнула и направилась внутрь. Она поднялась по лестнице быстрым, почти бесшумным шагом, словно бежала — не от кого-то, а от чего-то внутри. Добравшись до своей комнаты, она упала на кровать и крепко зажмурила глаза, будто могла этим вытолкнуть из головы все назойливые, обжигающие мысли, которые терзали её последние дни. Мортиша и Гомес вошли следом. За ними шли охранники с багажом дочери. Родители, уставшие и напряжённые, опустились на диван в гостиной. Когда Гомес уже собирался подняться, чтобы поговорить с Уэнсдей, Мортиша остановила его мягким, но решительным движением руки. — Я сама, — сказала она холодно, принимая из рук служанки бокал с водой и таблетки. Проглотив их, она поднялась и молча направилась к лестнице. Уэнсдей сидела на кровати с закрытыми глазами, когда дверь тихо открылась. Увидев мать, она распахнула глаза, настороженно замерла. Мортиша приблизилась к столу, не глядя на предметы, стоящие на нём, и, повернувшись к дочери, произнесла: — Это правда? — Что?.. — Уэнсдей поднялась с кровати, её голос дрогнул. — Что ты встречаешься с Энид? — голос Мортиши звучал ровно, но в нём затаилась угроза. — Я видела, как она смотрит на тебя, Уэнсдей. И не смей мне врать. — Да, — прошептала Уэнсдей. Лгать не имело смысла. Всё было уже слишком явным. Последствия стали неизбежны. Мортиша взяла со стола снежный шар, медленно покрутила его в руках и показала дочери. — Это от неё? — Да. — Сколько это длится? — Почти два месяца. В лице Мортиши что-то дрогнуло. Как будто в сердце что-то осело и затвердело. — Два месяца ты скрывала это от нас… — она шагнула ближе. — Я думала, ты просто повзрослела. Стала тише, сдержаннее, не попадала в неприятности. А ты всё это время… была с девушкой! — Последние слова она произнесла с горькой насмешкой, словно это было кощунство. — Почему? — Что ты имеешь в виду? — спросила Уэнсдей, чувствуя, как в животе сжался ледяной ком. — Почему, из всех людей, моя дочь должна встречаться именно с девушкой?! — выкрикнула Мортиша, делая шаг вперёд. Уэнсдей отступила назад. — Почему, Уэнсдей? Объясни мне! — Я не понимаю, что в этом такого, — тихо ответила Уэнсдей, хотя прекрасно понимала, что огонь уже подступил к пороху. — Всё! Всё в этом не так! — взорвалась Мортиша. — Девушки не встречаются с девушками! — Я просто… люблю её! — выкрикнула Уэнсдей. Теперь возврата не было. Мост за спиной сгорел дотла. — Любишь?! — Мортиша задохнулась от ярости. — Не смей произносить это слово в таком смысле! Никогда! Любить можно только противоположный пол! Это закон! — Но это всё равно любовь! — воскликнула Уэнсдей. — Настоящая. Живая. Такая же, как у всех! — Какая любовь между двумя девушками?! — голос Мортиши дрожал от напряжения. — Она использует тебя, а потом бросит! Ты даже не представляешь, какие люди бывают подлые и грязные! — Оскорбляй меня сколько хочешь, но не смей говорить так о ней! — выкрикнула Уэнсдей и отступила. Ладони были мокрыми от пота, сердце колотилось в висках, дыхание стало прерывистым и обжигающе горячим. — Заткнись! — взвизгнула Мортиша и, в порыве ярости, схватила ближайшую лампу и метнула её. Лампа со звоном разбилась об стену в нескольких сантиметрах от дочери. Уэнсдей рефлекторно упала на пол, сжавшись, как под ударом. Дыхание сбилось, плечо заныло, будто рана вновь открылась. — Ты ничего не знаешь о настоящей любви! — кричала Мортиша, не в силах остановиться. — Не смей позорить нашу фамилию! Она шагнула ближе, и в её глазах вспыхнул огонь не просто злости — огонь страха. Страха, что всё, что она строила, рушится на глазах. — Не смей пятнать лицо моей — начала Мортиша и не закончила свои слова. Рука её сжалась в кулак, а дыхание стало резким, словно она сама испугалась того, что вот-вот скажет. Грань между внешним величием и внутренним отчаянием становилась всё тоньше. Она схватила снежный шар и швырнула его. Он разлетелся вдребезги, хрустально звякнув у самых ног Уэнсдей. Осколки осыпались, как ледяной дождь. Слёзы защипали глаза, но она заставила себя сдержаться. Она не заплачет. Ни за что. Она не покажет слабость. Хотя, какая это уже сила? Если ты сидишь на полу, сжавшись в углу, как пятилетний ребёнок, убегающий от своей матери… — Я не рожала такого дефектного ребёнка! — прокричала Мортиша, и в её голосе прозвучал удар сильнее любого стекла. — Я не рожала такого дефектного ребёнка, — это были слова, которые она слышала снова и снова. Она уже ничего не видела — перед глазами стояла тьма. Дыхание сбивалось, в горле будто застрял воздух. Она металась, борясь рукой и ногой с невидимыми препятствиями, как будто пыталась выбраться из невидимой ловушки, что сжимала её всё сильнее. Уэнсдей стало не по себе. Она ощущала онемение в пальцах, покалывание в губах и висках. Мир начинал расплываться, теряя очертания, будто стекло запотело изнутри. Дыхание становилось всё более прерывистым и хриплым. Она снова и снова зажмуривала глаза, пытаясь прогнать нарастающую темноту, пока, наконец, всё не поглотила тишина — и свет не исчез окончательно.

***

Мортиша сидела на краю кровати, едва касаясь покрывала, словно боялась потревожить хрупкий покой. Осторожно, почти с благоговением, она убрала со лба Уэнсдей выбившуюся прядь. Тихий вздох сорвался с её губ — не то усталый, не то раскаянный. Третий день дочь лежала под кислородной маской — бесцветная, бледная, с прозрачной кожей, будто её соткали из света и льда. Дыхание было слабым, но ровным. Она держалась. По капле возвращалась из небытия. А вот Мортиша — нет. Её собственный разум был клубком. Внутри боролись вина, страх, злость — и всё на саму себя. Мысли рассыпались, не складывались в цельную картину. Всё стало невыносимо сложным, как после сильного сна, где реальность кажется чужой. — Тиш… — дверь скрипнула едва слышно, и в комнату вошёл Гомес. Он не произнёс лишнего. Лишь сел рядом, рядом настолько, чтобы быть, но не мешать. — Всё нормально? — спросил тихо. — Ты уже три дня не принимала таблетки. — Да… — ответ был почти беззвучным. Всё, на что она оказалась способна. Мортиша не отводила глаз от Уэнсдей. Она лежала неподвижно. Такая бледная, такая хрупкая. И в этой беспомощности была пугающая чистота. Почти святость. Что-то сжалось внутри. Щемящая ненависть — к себе самой. За крик. За осколки. За слова, которые не стереть. Гомес осторожно положил руку ей на плечо, медленно, как будто прикасался к ране. Его объятие было молчаливым, тёплым. Мортиша вздохнула вновь, на этот раз глубже — и впервые за эти дни чуть легче. Словно внутри открылось крохотное окно, впустившее воздух. И именно в этот момент, в этой тишине, в этой тяжести — в ней родилась мысль. Ясная. Непоколебимая. Теперь она знала, что должна сделать как мать.

***

Энид тихо укачивала Бэтти, только что проснувшуюся от дурного сна. Она нежно водила ладонью по её спине, напевая ту самую колыбельную, что с детства действовала почти магически. Голос звучал едва слышно — как дыхание, как шёпот ветра. Бэтти хмыкнула пару раз, уткнувшись в плечо сестры, и вскоре вновь уснула, дрожа, но уже тише. Энид плакала. Беззвучно. Слёзы катились по щекам, впитывались в ткань рукава, и только горло сдавливало изнутри. Она не позволяла себе ни вздоха, ни шороха — не хотела, чтобы Бэтти увидела, не хотела её пугать ещё больше. По ту сторону комнаты, за приоткрытой дверью, сидел Мэтью. Он бросил на сестру взгляд — грустный, тяжёлый, взрослый не по возрасту — и тут же отвёл глаза, уставившись в другую сторону. Он не плакал. Не позволял себе. Но Энид всё равно заметила, как блеснули его ресницы. Молчала. Чтобы не сделать больнее и ему тоже. За стеной — словно в другом мире — бушевали голоса. Родители снова спорили. Они жили сейчас в гостинице — временно, как говорили. Но нужно было искать новое жильё: старый дом обгорел до фундамента. Эстер и Мюррей перебрасывались обвинениями, перебивали друг друга, спорили, как никогда раньше. Энид не узнавалась в этих голосах. Они были резкими, ломкими, напряжёнными. Такими, какими она их не знала. Энид не помнила, чтобы они когда-либо ссорились всерьёз. Раньше разногласия заканчивались смехом, лёгкими касаниями, поцелуями у плиты. А теперь… теперь крик разрезал стены, как нож. Энид зажала ладонями уши Бэтти, чтобы та не проснулась от крика, чтобы этот мир хоть немного остался прежним — для неё. Деньги ускользали, как песок сквозь пальцы. Гостиница обходилась дорого, впереди — траты на еду, одежду, ремонт, врачей… психолога для Бэтти. Родители старались экономить, одалживали у друзей, ждали зарплаты, которая всё не приходила. Они старались. Покупали детям то, что те просили. Дарили игрушки. Улыбались. Притворялись. Но дети — они не глупые. Всё чувствовали. Всё понимали. Просто никто не говорил. Никто не хотел делать больнее. Мир, в котором жила Энид, словно лопнул. Треснул пополам. Всё стало другим — холодным, тяжёлым. Если бы только она… если бы тогда не забыла выключить проклятую духовку… С момента, как она вышла из больницы, Уэнсдей будто исчезла. Ни одного визита. Ни одного сообщения. Даже в школе её не было. Аякс лишь разводил руками — он тоже не знал, где она. Энид писала. Сначала с тревогой. Потом с отчаянием. Потом просто — чтобы не чувствовать себя окончательно потерянной. Но Уэнсдей не отвечала. Не читала. Молчание тянулось днями. Со временем Энид перестала писать. В доме было слишком много бед, чтобы ещё держаться за надежду, которая не шевелилась в ответ. Она смотрела на родителей — на их усталые, потухшие лица. На то, как они будто старели с каждым днём. И от этого тоже хотелось плакать. Но ни мама, ни папа ни разу не сказали ей ни слова упрёка. Не повысили голос, не обвинили напрямую. И всё же… по взглядам, по коротким паузам — она знала. Знала, что они думают. Вина сидела внутри, как гвоздь, вбитый в самое сердце. С каждым днём — глубже. И не было никого рядом, чтобы обнять. Сказать: "ты не виновата". У родителей всё рушилось. А Уэнсдей, та, кого она ждала больше всех… Казалось, тоже отвернулась.

***

Энид возвращалась из школы. Ещё один отвратительный день. Настроения не было вовсе. Полдник она так и не съела — вместо этого молча забрала пару чужих, тех, что ученики оставили на столах, и спрятала в сумку. Всё ради Мэтью и Бэтти. Уже второй день дома не было ничего по-настоящему съедобного. Подходя к гостинице, где теперь временно жила их семья, Энид вдруг застыла. У входа, будто из другого мира, стояла мать Уэнсдей. Высокая, изящная, будто вырезанная из портрета прошлого века. На ней было чёрное, безупречно сидящее платье и длинное пальто, скорее театральное, чем повседневное. Энид застыла, сердце пропустило удар. Что она здесь делает? Неужели... Уэнсдей приехала с ней? В груди отозвался болезненный толчок — надежда, будто птица, рванулась вверх. Всё, что тяготило её последние дни, — обида, недосказанность, одиночество — исчезло в одно мгновение. Она подбежала почти бездумно, но Уэнсдей рядом не оказалось. — Здравствуй. Ты — Энид, верно? — прозвучал голос. Холодный, ровный. — Да... — прошептала она, неуверенно сжимая лямку рюкзака. — Пойдём. Нам нужно поговорить. Это касается Уэнсдей, — сказала женщина и без лишних слов направилась к чёрному автомобилю у обочины. Энид, не зная, что делать, пошла следом. Водитель открыл дверь сначала для Мортиши, потом для неё. Она едва слышно поблагодарила и забралась в салон. Машина остановилась у ресторана, дорогого настолько, что у Энид закружилась голова ещё до входа. Из названия на вывеске веяло роскошью и недоступностью. Она почувствовала, как неловкость закрадывается под кожу. В своей школьной форме она казалась здесь... нелепой. Лишней. Мортиша прошла внутрь, грациозно, как будто этот мир принадлежал ей. Энид последовала за ней, оглядываясь на сверкающие люстры и белоснежные скатерти. Их усадили в углу. Мортиша спокойно сделала заказ. Когда официант посмотрел на Энид, та быстро прошептала: — Только воду, пожалуйста. У неё не было ни аппетита, ни денег. Мать Уэнсдей изящно, с достоинством, ела своё блюдо. Каждый её жест был отточен, будто репетирован. В ней была грация, властность, уверенность. А напротив — девочка, сжимавшая стакан воды так, словно тот мог ускользнуть в любой момент. Она делала маленькие глотки и смотрела то на стол, то на собственные колени, чтобы не ловить взгляды окружающих. Всё молчание тянулось так долго, что Энид уже начала думать, что её пригласили сюда просто наблюдать, как ест мать Уэнсдей. — В каких отношениях ты находишься с моей дочерью? — вдруг спросила Мортиша, не поднимая головы. Энид вздрогнула. Ответ? Призналась ли Уэнсдей? Или это испытание? — Если не хочешь говорить — не нужно. Я уже знаю, — продолжила Мортиша и впервые встретилась с ней взглядом. На губах появилась легкая, почти пренебрежительная улыбка. Энид напряглась. Казалось, каждое слово — это шаг по льду, который вот-вот треснет. — Я не понимаю, к чему вы клоните, — сказала она, стараясь держаться прямо. — Не торопи события, дорогая, — прозвучало мягко, почти ласково. — Я просто хочу знать: ты действительно её любишь? — Да, — прошептала Энид. — Я… я по-настоящему её люблю. Это было как признание на вершине горы. Страшно и освобождающе. Мортиша посмотрела на неё внимательно. Потом кивнула. — Хорошо, — сказала она, отставляя бокал. — Тогда докажи. — Что?.. — переспросила Энид, чуть наклонив голову. — Расстанься с ней. На секунду Энид перестала дышать. — Простите?.. — Ты всё поняла. Разорви с ней отношения, — сказала Мортиша с ледяной ясностью. Энид сглотнула, ощущая, как внутри всё скручивается. — Я… нет. Простите, но я не могу, — сказала она, чувствуя, как в груди поднимается то ли гнев, то ли отчаяние. — Ты ведь понимаешь, что ваши отношения… ненормальны, — произнесла мать Уэнсдей. Голос её звучал спокойно, почти ласково, но слова били в самое сердце. Прямо туда, куда Энид так долго боялась заглянуть. — Я не ограничиваю себя такими понятиями, — ответила Энид. Голос её дрожал, но она не собиралась сдаваться. Не здесь. Не сейчас. — Ты правда хочешь, чтобы весь мир узнал, какая она? — Мортиша говорила медленно, подчёркивая каждое слово, будто вбивая гвозди. — Это невозможно скрывать вечно. Она ведь не просто школьница — она Аддамс. Как ты думаешь, что скажут люди, когда узнают, что дочь уважаемой семьи — нетрадиционной ориентации? Ты об этом вообще думала? Она вытащила из сумки тонкую папку, положила на стол. Конверт. Документ. — Что это? — спросила Энид, мельком взглянув. — Я знаю, каково сейчас твоей семье. Ни дома, ни стабильного дохода. Это — решение. Квартира. Деньги. Хватит, чтобы покрыть долги и спокойно жить до окончания ремонта. Скажешь родителям, что школа помогла. Они поверят. — Я не могу, — прошептала Энид, опустив глаза. Бэтти. Мэтью. Родители, ночующие на полу, экономящие на всём ради детей… Грудь сжалось от боли. — Подумай не только о себе. Подумай о семье, — сказала Мортиша мягко. Почти по-матерински. — Особенно о сестрёнке. Бэтти, кажется, сейчас особенно ранимая. Как она посмела? Как вообще могла произнести её имя? — Знаешь, почему Уэнсдей не ходит в школу? — голос Мортиши стал ленивым, будто речь шла о погоде. — Из-за тебя. Из-за ваших отношений. Сколько ещё людей пострадает из-за одного твоего выбора? Энид побледнела. Это был точный, жестокий удар. В самое слабое. — А пожар? Разве не ты стала его причиной? Скольким ты уже причинила боль? И скольким ещё причинишь? Пальцы Энид вцепились в край стола. Слёзы подступали к глазам. Она моргала, моргала, чтобы не упали. Хотела взять этот проклятый стакан и выплеснуть в лицо Мортише. Бросить в неё папку, конверт. Закричать. Но не могла. Потому что где-то глубоко внутри… часть её верила: всё это действительно из-за неё. Но она не хотела делать ещё больнее тем, кого любила. — Нет, — выдохнула она. Слабо, но твёрдо. — Тогда Уэнсдей продолжит страдать, — сказала Мортиша с тёплой, почти заботливой улыбкой. — Только теперь не из-за тебя. А из-за меня. И вот в этот миг Энид увидела настоящую Мортишу. Не глянцевую мать с идеальной осанкой. А холодную, расчётливую женщину, которая не колеблясь готова пожертвовать собственной дочерью ради фамильной репутации. — Подумай, что будет, когда об этом узнает пресса. Общество. Ты действительно хочешь, чтобы Уэнсдей лишилась будущего? Наследства? Имени? — Как вы… как вы можете так говорить? — прошептала Энид, голос предательски дрогнул. — Всё — из-за твоего выбора, Энид. У тебя есть шанс выйти из этого чистой. Но если нет… платить будет Уэнсдей. — Прекратите, — Энид резко поднялась. Конверт и документы оказались в её руках. Она сжала их так сильно, что те зашуршали, будто сопротивляясь. — Я… принимаю вашу сделку. Только, прошу… не делайте ей больно. Мортиша кивнула. Медленно. Удовлетворённо. Как хищник, дождавшийся, пока добыча сама подойдёт ближе. А Энид выбежала из ресторана. Кулаки сжались до побелевших костяшек. Она не сдержалась — слёзы брызнули, как только двери за ней захлопнулись. Она снова подвела всех. И, прежде всего, — себя.

***

Уэнсдей медленно надела свою чёрную рубашку, словно возвращала себе былую оболочку. Её движения были осторожны, будто кожа помнила боль. Перед зеркалом она остановилась — и встретилась взглядом с кем-то, кто казался ей едва знаком. Эта неделя в постели словно выжгла часть её сущности, разъела изнутри. Лицо было тем же, но в глазах — тревожная тень, которую нельзя было стереть. Её телефон лежал на прикроватной тумбочке, холодный и звенящий от пропущенного. Уэнсдей разблокировала экран. Десятки сообщений. Пропущенные звонки. Всё от Энид. Как только она пришла в себя, дрожащими пальцами написала ей первой. Видела, как сообщение было прочитано… но ответа так и не пришло. Позже — короткое, отрывистое: "Хочу встретиться". И адрес. Ни объяснений, ни упрёков. Только координаты. Приглашение или приговор — она не знала, но должна была пойти. На плече всё ещё была повязка. Узел затянут, движения скованы, и с каждой попыткой сделать что-то самостоятельно — раздражение, гнев, бессилие. Она ненавидела просить помощи, но приходилось. Удивительно, но за всё время восстановления мать к ней даже не зашла. Ни слова. Ни взгляда. Мортиша, словно испарилась из этого мира. Может, и к лучшему. Продолжения ссоры Уэнсдей бы не выдержала. Она вышла из комнаты, ступая мягко, будто ещё не доверяла полу под ногами. Внизу служанка молча подала куртку. Родителей не было — дом, наконец, дышал свободой. И у неё был шанс — шанс всё исправить. Или, хотя бы, попытаться. Водитель молча принял адрес и жестом пригласил в машину. Ехали долго — через город, закутанный в снег, через улицы, где всё выглядело так же, но казалось другим. Прибыли. Он открыл дверь, и Уэнсдей вышла. Перед ней раскинулся парк — скромный, почти пустой, словно затаившийся под белым покрывалом. Снег скрипел под ногами мягко, как вздох. Всё было белым до ослепления, до чистоты, в которой трудно дышать. Пройдя по утоптанной дорожке, Уэнсдей заметила Энид. Та стояла спиной, медленно и рассеянно теребила носком ботинка рыхлый снег, будто пыталась стереть в нём мысли. Ветер ерошил её волосы, пальцы дрожали, но не от холода. Уэнсдей остановилась. В руке она держала букет. Не наугад — нет. Эти цветы были выбраны намеренно, почти с благоговением. Она долго стояла у прилавка, перебирая стебли, пока взгляд не остановился на них — белых фиалках, примятых, но живых, с тонким, почти робким ароматом. Цветы прощения. Цветы, которые говорили то, что не могла сказать она. Продавец в лавке был другой, не тот старик, который продавал ей розы в прошлый раз. Странно. Она приблизилась. Застыла в двух шагах. Прочистила горло: — Привет. Энид резко подняла глаза. Лицо у неё было уставшим, разбитым. Опухшие веки, тёмные круги под глазами — всё кричало о бессонных ночах и слезах. Глядя на неё, Уэнсдей почувствовала, как что-то медленно сжимается внутри. — Всё хорошо? — спросила она с беспокойством, которое вырвалось само. Это не были заготовленные слова. Просто правда, простая и голая. — Всё хорошо? — Энид почти засмеялась, но в её голосе не было радости, только боль. — Ты пропала на неделю, и это всё, что ты можешь сказать? Уэнсдей опустила глаза. Она не знала, как объяснить. Что сказать, чтобы это не звучало как оправдание. — Я... извини, — прошептала она. — Извини? — Энид шагнула ближе. Её голос дрожал, но не от страха. — Ты исчезла тогда, когда я больше всего нуждалась в тебе, Уэнсдей. Почему? — Я... — Она открыла рот, но слова застряли. Горло сдавило. Ни одна причина не звучала достаточно честно. Или достаточно весомо. — Всё. Хватит. Я устала от твоих недомолвок, — Энид отвела взгляд и сжала руки в кулаки. Она не хотела говорить это. Не так. Не здесь. Но боль вытекала из неё, и её уже было не остановить. — Давай просто расстанемся. — Что?.. Нет, — голос Уэнсдей был резким, почти испуганным. — Энид, я… — Не надо. Не оправдывайся. Дело не только в этом. Всё накопилось, понимаешь? — Энид качнула головой. — Я устала от тебя, Уэнсдей. Молчание. Уэнсдей не произнесла ни звука. Она даже не дышала. И от этого Энид стало только хуже. — Ты вечно молчишь. Вечно что-то скрываешь. Я ничего не знаю о тебе. Кроме того, что ты отличница и играешь в волейбол. Разве отношения — это не когда делишься? Когда не нужно бояться быть настоящей? — Она сглотнула. — Иногда я завидую другим. Они могут говорить друг с другом обо всём, обняться, поцеловаться, когда захотят. Ложь. Она знала, что врёт. Никогда не завидовала. Ни одной из этих парочек. Но сейчас хотелось спрятаться за этой ложью — чтобы не сказать вслух, как сильно она любила. — А с тобой всё… по-другому, — голос Энид дрожал, будто каждая следующая фраза рвалась наружу, оставляя после себя шрамы. — Уэнсдей, я устала ждать. Устала надеяться, что ты когда-нибудь откроешься. Я думала, что мы уже близки, что между нами есть доверие... Но, кажется, только я это чувствовала, — она опустила глаза и едва слышно вздохнула, будто выдохнула остатки силы. Уэнсдей шагнула ближе. Словно пробуя прорваться сквозь лёд, затянувший расстояние между ними. — Я могу всё исправить, — сказала она, и голос её впервые дрогнул, выдавая то, чего она всегда боялась показывать — надежду. — Только, пожалуйста, не... — Нет, — Энид оборвала её, без крика, но с тяжестью, которую не переплюнуть никаким оправданием. — Уже поздно. Ты опоздала, Уэнсдей. У меня и так слишком много проблем. Я не могу тянуть ещё и это. Я устала тащить наши отношения на себе. До этого момента Уэнсдей действительно думала, что у них всё хорошо. Просто… немного сложнее, чем у других. Но она не замечала, как медленно Энид уставала. Как тускнел её свет. Как она ломалась, сгорала рядом, в одиночку. И теперь — всё обрушилось. Она ошибалась. Она вспомнила пожар — как всё вышло из-под контроля. И снова, снова это была её вина. Её страсть к расследованиям, её холодная одержимость истиной, которую она ставила выше живых. Энид пострадала. Как и все вокруг неё рано или поздно. Как Ева. — Хотя бы... позволь мне оплатить тебе жильё, — слабо сказала она, будто хватаясь за последнюю соломинку. — Мне от тебя ничего не нужно, — голос Энид стал вдруг удивительно спокойным, усталым. — Мы справимся. Давай хотя бы расстанемся красиво. — Но хотя бы... — начала Уэнсдей, но слова оборвались — как и всё в ней. В её глазах блеснули слёзы, и Энид это заметила. — Прекрати. Не надо жалости, — Энид резко отвернулась. — Особенно от тебя. Мне и так тяжело. — Хорошо, — прошептала Уэнсдей и, будто в последнем жесте, протянула ей букет. Энид взяла его неуверенно, и в этот момент вся её решимость дала трещину. Она поняла — Уэнсдей пришла не для оправданий. Она пришла потому что больно. Потому что боится потерять. — Извини, что причинила тебе боль, — тихо добавила Уэнсдей. — Если когда-нибудь тебе понадобится помощь… я рядом. Всегда. — Уйди, — выдавила Энид. Это было всё, что она могла сказать. Ещё одно слово — и она сломается. Расплачется. Бросится в её объятия. А она не может. Ради неё. Уэнсдей молча кивнула, развернулась и пошла прочь. Медленно. Но с каждым шагом — тяжелее. Она не оглянулась. Не позволила себе. И только тогда Энид заплакала. Слёзы хлынули, как из прорванной плотины, смывая гнев, обиду, страх. Она не хотела, чтобы всё закончилось вот так. Она злилась, да. Была обижена, конечно. Но не хотела прощаться. Не по-настоящему. Хотела крикнуть: "Останься", догнать, схватить за руку, сказать, что это ложь, глупая защита. Но не могла. Ради неё же самой. А Уэнсдей... она тоже плакала. Впервые за многие годы. Горло сдавило, дыхание сбилось, в груди зияла тишина. Её лицо оставалось холодным, как и снег, падающий на плечи, но внутри всё горело. Она не оглянулась, хотя хотелось — Господи, как хотелось — увидеть Энид ещё хоть на секунду. Увидеть её глаза. Но она не могла. Не хотела, чтобы Энид увидела её слёзы. Не хотела быть ещё одной болью для неё. Она вытерла щёки рукавом, смахнула слёзы — но они не останавливались. Зима... Когда-то она любила зиму. За то, что та подарила ей Энид. Теперь зима стала её самым жестоким врагом. Потому что именно она забрала то, что было у неё самым дорогим.