Свет в бездне

***

2005 год, завод. Грузчики сновали туда-сюда, словно муравьи, вывозя свежевыкрашенные автомобили на солнечную площадку. Металл поблёскивал под беспощадным июльским солнцем, а воздух дрожал от жары и выхлопов. Один из рабочих, укрыв лоб кепкой, стоял в тени кузова, вытирая со лба пот. Он прищурился, заметив знакомую фигуру на подходе. — Эй, братан, ты чего тут? — крикнул он с улыбкой, прикрывая ладонью глаза. — У тебя ж вроде выходной! Кудрявый парень, юркий и энергичный, как электрический разряд, подошёл ближе и хлопнул его по плечу. — Так встречают друзей? — усмехнулся он, пожимая руку. — Ну серьёзно, чего припёрся? — с живым любопытством спросил рабочий, почесывая затылок. — Забыл кепку. Сам понимаешь, она мне как талисман. Без неё как без головы. — Эдвард покачал головой, и кудри вздрогнули от жара. — а у тебя как дела, Дэн? Наверное, не дают вам покоя. — Есть такое, — буркнул Дэн, бросив взгляд на ворота. — Если потерпим, скоро уйдут, — усмехнулся он. — По крайней мере, так шепчет начальник. — Держись. Я на минутку, потом к отцу, он меня уже ждёт, — сказал Эдвард и, махнув на прощание, зашагал к заводскому входу. — Вот это люди… — услышал он знакомый голос. — Эдвард, повышение хочешь? — послышался хрипловатый смех. Перед ним стоял старик с седой бородой и хитрым прищуром. — Да ну вас, — отмахнулся Эдвард, пожимая ему руку. — Мне и моя должность нравится. Просто кепку забыл, мне уже пора. — Ну-ну, — хмыкнул старик, — береги себя. Сквозь бетонные коридоры, среди грохочущих механизмов и труб, он шёл быстро, как будто боялся, что его отзовут обратно. Вот и склад аккумуляторов, тяжелая дверь, немного приоткрытая. Он почти дошёл, как вдруг... — Мистер Хайд, вы что здесь делаете? Голос был ровный, но с ноткой подозрения. Эдвард обернулся. Перед ним стояла секретарша — молодая, с аккуратным пучком и очками на переносице. В руках она держала кипу документов, как щит. — Здравствуйте, мисс Эллис, — выдохнул он, будто вынырнул. — Я только кепку забыл вчера. Возьму и сразу уйду. Она сузила глаза, будто хотела сказать нечто большее, но в этот момент её окликнул голос начальника, и она, бросив последний взгляд, вздохнула: — Ладно, идите. Только быстро. Как только она скрылась за углом, Эдвард метнулся внутрь. Его шаги стихли на бетонном полу склада. Он знал, куда идти. Не раздумывая, подошёл к стеллажу, где "случайно" оставил свою старую, потёртую кепку. Он надел её, будто шлем, и посмотрел на часы. Пора. Времени оставалось мало. А то, ради чего он пришёл , только начиналось.

***

Парк дышал спокойствием. День выдался неожиданно тёплым для зимы, снег ещё лежал нетронутыми островками на скамейках и ветках, словно напоминание о прошедших метелях, но в воздухе уже пахло чем-то более мягким, почти весенним. Уэнсдей шла медленно, бесшумно, как тень среди деревьев, вглядываясь в мимолётные сцены чужих жизней, которые не принадлежали ей. Вдруг её взгляд зацепился за знакомые очертания. У дерева, освещённого тусклым зимним солнцем, стояла девочка, сестра Евы. Рядом суетилась её мать, ловя кадры на камеру телефона, подбирая удачные ракурсы. Всё выглядело безмятежно и будто нарочно красиво. Словно сцена, которую кто-то оставил для Уэнсдей на этом зимнем холсте. Женщина, закончив съёмку, обернулась и их глаза встретились. — Уэнсдей! — воскликнула она с удивительной теплотой, будто старую подругу увидела. — Как же я рада снова тебя видеть! Уэнсдей чуть склонила голову и изобразила сдержанную улыбку. Её движения были почти механическими — как у актрисы, которой надо сыграть радость, но роль не близка. — Как Мария? — спокойно спросила она, кивая в сторону девочки. — Лечение дало результаты? — Нас выписали три дня назад, — с облегчением сказала женщина. — Врачи уверены: сейчас она в стабильном состоянии. И вправду, Мария изменилась. В последний раз, когда Уэнсдей её видела, девочка выглядела хрупкой, словно нарисованной бледной акварелью. А теперь в её лице появилась жизнь — лёгкий румянец, тёплый взгляд. Она больше не была бледной статуэткой болезни, теперь это был ребёнок. — Мне неловко… — женщина опустила глаза. — Я не могу ничем отплатить тебе за всё. — Я ведь говорила, что мне это не нужно, — ровно ответила Уэнсдей. — Тогда... хотя бы позволь угостить тебя горячим кофе, — с улыбкой предложила та и мягко коснулась её руки. Уэнсдей тут же отдёрнулась. Медленно, почти незаметно, но жест был ощутим. — Мне не... — Просто побудь с Марией, ладно? — перебила женщина и поспешила к палатке с кофе, будто спасаясь бегством от отказа. Уэнсдей не успела даже слово вставить. Что-то мягко коснулось её ноги. Она опустила взгляд и увидела Марию, та смотрела на неё снизу вверх и улыбалась так искренне, так по-детски, что даже Уэнсдей пришлось моргнуть. — А как тебя зовут? — спросила девочка. — Уэнсдей, — медленно ответила та, не совсем понимая, к чему всё идёт. — А меня Мария. Купишь мне ту игрушку? — с лукавым блеском в глазах проговорила девочка, указывая на продавца неподалёку. — Мама не разрешала. — Идём, — коротко сказала Уэнсдей. Мария тут же побежала за ней. Мария радостно потянулась за её рукой по привычке, так, как всегда делала это с мамой. Но Уэнсдей резко остановилась и выдернула свою ладонь, как от горячего. Лицо её чуть дрогнуло, словно она сама себя испугалась. В груди сжалось что-то тугое. — Извини, — пробормотала она себе под нос, как будто это имело значение. Они подошли к торговцу. Мария выбрала себе игрушку — мягкого белого зайца с длинными, как у мечты, ушами. Торговец, не задавая вопросов, протянул игрушку девочке. Та прижала её к груди с сияющими глазами. Уэнсдей рассчиталась за игрушку. Хлопнула молния бумажника, продавец кивнул, и они с Марией вернулись на то самое место, где недавно стояли. Снег под ногами предательски хрустел, будто предвещая нечто зловещее. Внезапно воздух сгустился — тяжёлый, с привкусом горечи, словно где-то рядом горел пластик, тухло дымили провода, и эта гарь вползала в лёгкие липкой змеёй. Уэнсдей резко отпрянула, будто её ударило током. Резь в груди, как нож под рёбра. Она разом отвернулась и от источника запаха, и от Марии. Воздух стал вязким, как кисель, и каждый вдох давался с боем. Голова закружилась, в ушах зазвенело. — Моя зайка! — голос Марии будто доносился из глубины колодца, искажаемый эхом и пульсом в ушах. Сгибаясь в поясе, Уэнсдей лихорадочно рылась в кармане пальто, пальцы дрожали, как у старухи. Она выхватила ингалятор, сорвала крышку, встряхнула его и прижала к губам. Одновременно нажала и вдохнула — холодный, металлический привкус лекарства разлился по грудной клетке, разрывая панику изнутри. Когда дыхание стало хотя бы чуточку ровнее, она резко обернулась. Марии не было. — Проклятье.. Голова метнулась влево, вправо, взгляд скользил по прохожим, деревьям, силуэтам. Тщетно. Её нигде не было. Уэнсдей рванулась вперёд, позволив панике вести её ,не разум, не логика, только голая тревога, закипающая в груди. И вдруг — на горизонте, как крошечная точка спасения, мелькнуло знакомое движение. Мария. Она бежала — без оглядки, как будто двигалась к чему-то важному, что было видно только ей. — Мария! — закричала Уэнсдей, но расстояние заглушило её голос. Мария остановилась у пешеходного перехода, перед ней горел красный свет. На дороге, посреди асфальта, лежал её розовый заяц. — Стой! — крикнула Уэнсдей и рванула вперёд, но Мария уже шагнула. Потом побежала. В этот миг Уэнсдей повернула голову влево и время замерло. Из-за поворота, словно тень судьбы, вылетел грузовик. Он мчался, не притормаживая. Даже если бы он захотел, не успел бы. Слишком быстро. Слишком поздно. — Нет… — сорвалось с её губ. Мария наклонилась, чтобы поднять свою игрушку. Уэнсдей почти добралась до перехода, ещё мгновение, одно проклятое мгновение — и она бы успела. Но что-то незаметное оказалось у неё под ногой. Камень? Корень? Бедро резануло болью и Уэнсдей упала. Удар о землю вырубил дыхание, она с трудом подняла голову… и замерла. Перед ней грузовик сбивает Марию. Маленькое тело отлетает в воздух, как безжизненная кукла, и падает в нескольких метрах, раскинув руки. В одной из них всё ещё зажат розовый заяц. Уэнсдей не сразу осознала, что плачет. Слёзы текли сами, как будто не подчинялись ей. Люди бежали к телу, кто-то звал на помощь, кто-то кричал. Но всё это происходило где-то вне её, за стеклом. Мир стал немым кино, снятым на медленной плёнке. А она лежала в снегу. Белые хлопья таяли в её ладонях, пока она сжимала их в кулаки, прижимаясь лицом к земле. Глухой стон сорвался с губ.. Черт, она снова облажалось. И в этот момент, как в замедленном сне, рядом с ней на землю плавно опустился листок. Он кружился в воздухе, словно сорванная ветром мысль. Уэнсдей, не веря своим глазам, потянулась к нему. Развернула дрожащими пальцами. Надпись на бумаге была короткой: "Знакомая ситуация. Не находишь? 4+1"

***

Снег ложился на землю медленно, почти бережно, как будто мир сам пытался притушить боль, которая вскоре развернётся за больничными стенами. Уэнсдей вышла из машины, шагнула в холодный воздух. Белые хлопья цеплялись за её тёмные волосы, плавились на горячей коже, но она не замечала. Вестибюль пах антисептиками и отчаянием. Свет в коридоре был слишком ярким, почти болезненным. Уэнсдей пересекла приёмную, не теряя ни секунды. — Где пострадавшая? — спросила она. Одна из медсестёр — молодая, с усталым лицом молча указала в сторону хирургического отделения. Чем ближе Уэнсдей подходила к операционной, тем отчётливее слышала хриплый, срывающийся голос. В коридоре металась женщина. Её волосы были растрёпаны, губы дрожали, в глазах плескалась паника такая, что рвёт сердце на куски. — Скажите мне! Скажите, жива ли она?! — вопрошала мать Марии, цепляясь за белые халаты, за обрывки фраз, за любую надежду. Медсёстры отвечали уклончиво, кто-то пытался её успокоить, но тщетно. И тут она увидела Уэнсдей. Момент и лицо женщины исказилось от ярости. Глаза вспыхнули, будто из груди вырвался первобытный крик. Она кинулась к девушке и с силой схватила её за ворот пальто, словно хотела вырвать из неё ответ, наказание, смысл. — Это ты! Это всё ты! — завопила она, захлёбываясь слезами и гневом. — Ты во всём виновата! Сначала Ева, теперь Мария? Ты что, решила добить меня?! Уничтожить?! Её крик рассёк пространство, заставив людей остановиться. Прохожие обернулись, кто-то замер с капельницей в руке. Медсёстры поспешили к ним, но мать Марии уже кричала сквозь слёзы, дрожа от боли и злости: — Я ведь всего на секунду оставила её с тобой! На секунду! Она же только выздоровела! У неё была вся жизнь впереди! Уэнсдей не проронила ни слова. Только отвела взгляд куда-то в сторону, в пол. А женщина всё кричала, не в силах остановиться. — Вся жизнь... — прошептала она вдруг, словно обожглась собственными словами. Пальцы ослабли. Она разжала ворот Уэнсдей, медленно опускаясь на холодный кафель, как срубленное дерево. Рыдания душили её, вырывались короткими, страшными всхлипами. — Она же ещё маленькая… — Думаю, вам лучше уйти, — мягко, но с несказанной печалью проговорила одна из медсестёр. Уэнсдей ничего не сказала. Лишь кивнула. Повернулась и вышла в белый мир, где снег падал, будто время само замедлилось.

***

Время в больнице течёт не как в остальном мире. Оно вязкое, тягучее, будто в стенах здания исчезли стрелки, остался только гул аппаратов и нескончаемое ожидание. Уэнсдей сидела у дверей реанимации. На холодной пластиковой скамейке, под флуоресцентным светом, который, казалось, высасывал из воздуха жизнь. Уже несколько часов она не шевелилась. Мать Марии находилась за дверью, рядом с дочерью, не отходя ни на шаг. Почти двое суток пролетели, как одна длинная ночь без окон. Уэнсдей опустила взгляд на свою руку. Узкая царапина, полученная в тот день на асфальте, покраснела и зудела. Но она едва её ощущала. Боль была слишком далёкой — не физической. Мария выжила. Это главное. А теперь... теперь всё стало только опаснее. Она уже собиралась встать, затёкшие ноги отозвались болью, как вдруг её взгляд зацепился за фигуру. Медбрат. Медицинская маска закрывала половину лица, в руке он держал шприц. Он шагал неспешно, размеренно, как будто всё было в порядке. Но внутри Уэнсдей щёлкнуло что-то еле слышный внутренний сигнал тревоги. Простой шорох логики, который всегда приводил её к разгадкам. Она поднялась и пошла было к выходу, но в последний момент остановилась. Ощущение не отпускало. Она резко развернулась и подошла к медсестре, что ранее ставила укол Марии. — Сколько времени прошло с момента последнего укола девочке в реанимации? — спросила Уэнсдей. — Простите? — медсестра заморгала, не сразу поняв, к чему это. — Я спрашиваю: когда вы в последний раз вводили препарат ребёнку в реанимации? Та обернулась к часам, повисшим над постом, прищурилась. — Два часа назад. Не волнуйтесь, следующая доза будет только ещё через два часа. Уэнсдей кивнула. Чёрт. Она рванула с места и побежала в сторону реанимации. Медсестра, уловив странную тревогу в её движениях, бросилась следом. Уэнсдей распахнула дверь. Внутри белизна, кислород, мигающие мониторы. Мария лежала под одеялом, её кожа — фарфорово-бледная. Мать вскочила с кресла. — Что ты здесь делаешь?! — голос сорвался на визг. Женщина метнулась вперёд, пытаясь загородить ребёнка. Уэнсдей, не глядя, оттолкнула её в сторону и склонилась над Марией. Раздвинула веки. Зрачки были сужены до точки. Она коснулась ладони — влажная, как после бега. Губы — синели. — Что ты творишь?! — мать кинулась к ней, но тут же застыла, не зная, что делать. В этот момент в палату влетела медсестра. — Что происходит?! — испуганно спросила она. — Признаки интоксикации, — быстро произнесла Уэнсдей. — Суженные зрачки, синие губы, липкая кожа. Это может быть морфин. Или фентанил. Нужно срочно проверить дыхание и ввести налоксон. Медсестра не стала спорить, кинулась к девочке, проверяя пульс. Медсестра тут же бросилась к Марии. Уэнсдей, убедившись, что жизнь девочки в руках медиков, повернулась и вышла. Её глаза рыскали по коридору, где он? Задняя дверь. Приоткрыта. Она бросилась к ней, вылетела наружу и в тот же миг увидела: тёмная фигура в чёрной одежде запрыгивала в старую машину. Двигатель взвыл, колёса заскрипели, и автомобиль исчез за углом. Когда Уэнсдей вернулась в здание, в холле уже было полно полиции. Синие мигалки отражались в полированных стенах. Среди форм и фуражек стоял знакомый силуэт. Детектив Галпин. В пальто. В своей неизменной шляпе. Он посмотрел на неё, внимательно, как будто впервые. — Идёмте, мисс Аддамс, — сказал он, поправляя шляпу и сдержанно кивая в сторону выхода.

***

Тусклый свет падал сверху — одинокая лампа под потолком раскачивалась едва заметно, будто колеблясь от чьего-то невидимого дыхания. Она отбрасывала резкие тени на лица, на стены, на стол между ними, делая обстановку допросной ещё более мрачной. Пространство казалось урезанным до круга света и тех двоих, кто в нём оказался. Детектив Галпин листал документы, не спеша, будто намеренно затягивая момент. Уэнсдей сидела напротив, абсолютно прямая, словно выточенная из гранита. — Итак, мисс Аддамс, — начал он наконец, не удостоив её взглядом. — Давайте начнём. — Вы не имеете права меня допрашивать без присутствия взрослого, детектив, — отозвалась она ровно. — Я, на случай если вы забыли, несовершеннолетняя. — Вы — возможный свидетель. Или... не только, — с лёгким нажимом произнёс он. — Кроме того, вы, кажется, не прочь разобраться в этом деле. Иначе бы не влезли в историю двадцатилетней давности. Как думаете, что скажут ваши родители, если я вызову их в участок? Родителей ей действительно не хотелось вмешивать. Особенно после того, как мать с отцом стали водить её к психологу, тревожась о "нестандартном поведении" дочери и, конечно, о том, что подумают люди. Хорошо, что деньги по-прежнему работали лучше морали. Это было исключением. Уэнсдей не покупала решения, только тишину. И только когда была вынуждена. — Думаю, мы пришли к согласию, — тихо произнесла она. — Начинайте. — Что вы делали с Марией и её матерью в день аварии? Откуда вы их знаете? Она рассказала всё, не упуская деталей. Голос её был ровным, как у чтеца в зале суда. — То есть вы утверждаете, что кто-то специально всё подстроил? — А как бы вы объяснили, что игрушка оказалась посреди дороги? — спокойно парировала Уэнсдей. Он снова что-то пометил в блокноте. Щёлкнул ручкой. — И как вы думаете, зачем кому-то пытаться убить ребёнка? Уэнсдей замолчала. На несколько секунд в комнате стало настолько тихо, что слышно было, как гудит лампа. Она не знала точного ответа. Хотя зацепка у неё была, но вряд ли детектив поверит ей, как не поверил в прошлый раз. — Помните Еву? Старшую сестру. Возможно, она знала что-то, чего не должна была знать. И её убрали. А младшая могла узнать то же самое случайно. Прозвучало это почти безумно. И всё же Галпин не перебил её. Он только медленно перевёл взгляд на лампу, словно в её свете искал ответ, и что-то вновь записал. Он хотел было сказать, что Ева покончила с собой. Самоубийство. Так решили все. Но что-то внутри не давало покоя, особенно теперь после случая с Марией. Убить ребёнка? Ради чего? Может, в этот раз стоит воспринимать Уэнсдей серьёзно. — Почему каждый раз, когда происходит нечто странное... ты оказываешься рядом? — проговорил он. — Сначала Ева. Потом Ник. Хорошо, это твоя школа. А теперь Мария? — Я и сама задаюсь этим вопросом, — тихо сказала Уэнсдей. Но внутри знала: это не совпадения. Это след. И он ведёт к ней. Или к тем, кто стоит за её прошлым. Он долго молчал. Потом закрыл блокнот. — Ладно. Можете идти. — Прекрасно, — произнесла она ровно и встала. Но, сделав несколько шагов, резко замерла. Мир перед глазами поплыл, свет лампы превратился в расплывчатое пятно. Она пошатнулась. — Мисс Аддамс? — донёсся голос детектива. Её тело не подчинилось. Последнее, что она увидела, прежде чем провалиться в темноту, это как Донован вскочил со стула, а пол приблизился с пугающей скоростью.

***

Уэнсдей медленно открыла глаза, едва успевая прищуриться от резкого света, что пробивался сквозь тонкие занавеси. В ушах звенело, словно после долгого погружения в тишину. Голоса, незнакомые и напряжённые, доносились до неё, но их слова неслись как эхо, едва досягаемое. Когда она, наконец, собралась с силами и полностью открыла глаза, её взгляд упёрся в лицо детектива Галпина. Он стоял напротив, неподвижный. Посмотрев на свои руки, она заметила капельницу, из которой медленно стекала жидкость. Внезапно в её голове возникла неумолимая мысль: больница. — Это из-за недоедания и недосыпа, — произнес Донован, указывая на её руку, не глядя на неё. Уэнсдей медленно приподнялась, её тело протестовало против всякого движения. Она села, чувствовала тяжесть, но её мысли только что стремились к одному вопросу: Неужели её в больницу привёз именно детектив Галпин? — Хоть спасибо сказать могла бы, — заметил Донован, снимая шляпу и кладя её на тумбочку рядом с койкой. Но Уэнсдей молчала, её глаза остались холодными и оценивающими, будто она пыталась найти причину этого вмешательства. — Ладно, хотел спросить, — продолжил он, спокойно убирая руку в карман. — Ты болеешь астмой? — Что? — с недоумением переспросила Уэнсдей. Она не могла понять, как он об этом узнал. Скрывать это было её искусством. Она была готова отмахнуться и ответить «нет», но в момент, когда она собиралась это сделать, Донован вытащил из кармана ингалятор, медленно протягивая его ей. — Это выпало из твоего кармана, когда я носил тебя сюда, — сказал он, как бы извиняясь, но его глаза не выражали ни извинений, ни сожалений. — Только не смейте никому говорить, — едва сдерживая раздражение, начала Уэнсдей. — Да я и не собирался, — ответил Донован, и в его словах звучала почти некоторая обида. Это немного успокоило Уэнсдей, но только немного. — Это из-за аварии? — Авария? — переспросила она, теперь её голос был полон удивления. Она пыталась понять, о чём он говорит. — Да, тебе родители не сказали? — спросил Донован. — Хотя, наверное, не удивительно. — Скажите подробнее, — настаивала Уэнсдей, глаза приобрели настойчивое выражение. — То, что случилось до твоего рождения… — начал Донован, словно размышляя, стоит ли углубляться в эту историю. — Не затягивайте, — прервала его Уэнсдей, её нетерпение уже не могло скрыться. — Твои родители, Гомес и Мортиша, возвращались из Сан-Франциско весной, с родителями Мортиши. Папа Мортиши был за рулём, и он был пьян в тот день. Мортиша была беременна тобой. Они столкнулись с машиной посреди дороги, в которой была дочь Гейтсов, Белла Гейтс — в чьем деле тебя очень заинтересовало. В результате погибли родители Мортиши, а Гомес, вроде бы, сломал руку и ногу. Как я помню, Мортише пришлось делать кесарево, и ты родилась на шестом месяце. Белла Гейтс. Опять Гейтсы. Это уже не могло быть просто совпадением. — Белла Гейтс тоже погибла в аварии. Больше я ничего не знаю. Дело вел не я, — добавил Донован, как бы оправдывая свою неосведомленность. Уэнсдей нахмурилась. Ещё одно преступление, связанное с семьей Гейтс. Столько тайн, спрятанных под толщей лет. Ей нужно было разобраться в этом. Как только она вернётся домой. — Так я хотел спросить, астма — это из-за аварии? — снова произнёс Донован, пытаясь вернуть разговор в прежнее русло. — Если быть точной из-за недоношенности, — перебила его Уэнсдей. — Да, — кивнул Донован, как будто этого вполне достаточно, чтобы ответить. — Не думаете ли вы, что это неэтично и странно задавать такой вопрос? — холодно спросила Уэнсдей, обводя взглядом его лицо. — Ну, мне пора, меня вызывают на работу, — отмахнулся Донован, не давая шансов на продолжение. — Теперь ты знаешь о своих родителях больше. Пока. Уэнсдей повернулась и посмотрела на свою руку. Она никогда не слышала об этом деле. Даже дядя Фестер, с которым они всегда обсуждали его расследования, никогда не упоминал о нём. Хотя он всегда говорил об американских делах с такой страстью, что иногда казалось, будто они всё ещё не завершены. Но теперь всё было иначе.