Свет в бездне

***

Уэнсдей стояла перед своим шкафчиком, аккуратно расставляя учебники, словно пытаясь упорядочить не только предметы, но и мысли в голове. В коридоре царила привычная вечерняя суета — хлопанье дверец, перешёптывания, глухой гул шагов. И вдруг — резкий, почти оглушающий контраст. Чьи-то руки неожиданно сомкнулись у неё на талии. Слишком крепко. Слишком дерзко. Она даже не вздрогнула — только чуть скосила глаза, уловив золотистые локоны, спадавшие на плечо, и сладкий, приторный запах вишнёвых духов. Узнаваемый до отвращения. — Мия, сколько раз я говорила тебе так не делать, — холодно бросила Уэнсдей, разжимая цепкие руки на своей талии. Затем она обернулась. Неподалёку, у другого шкафчика, Энид остановилась в движении, как будто воздух вокруг внезапно сгустился. Она держала в руках учебники, но уже не чувствовала их тяжести. Её глаза невольно искали Уэнсдей — и нашли. Стоило увидеть, как другая девушка, незнакомка, обнимает её, что-то внутри сжалось в тугой, болезненный узел. Как же хотелось отбросить всё — страх, гордость, прошлое — и просто подбежать, заключить Уэнсдей в объятия, как раньше. Попросить прощения. Вернуть её. Но вместо этого Энид осталась на месте, застывшая, как статуя, с пальцами, белыми от напряжения, сжимавшими дверцу шкафчика. Она была высокая, с дерзкой походкой, помадой цвета крови и пронзительной уверенностью в каждом движении. Волосы золотые, как у Энид, только без тех детских розово-синих прядей, которые Уэнсдей так привыкла видеть каждый день рядом. Эта незнакомка стояла рядом с ней, улыбаясь так, словно мир вертелся вокруг её оси. Её пальцы то и дело касались Уэнсдей — будто по праву. Энид вцепилась в дверцу шкафчика. Та с глухим стуком захлопнулась, вырвав короткое эхо из пустого коридора. Уэнсдей резко повернула голову, уловив чужой взгляд. Их глаза почти встретились, но Энид тут же отвела взгляд, будто обожглась. Уэнсдей сузила глаза, потом снова повернулась к Мие. — Когда ты вернулась? — сухо спросила она, вытаскивая форму для волейбола. Молния на спортивной сумке зазвучала, как разрез воздуха. — Час назад вышла из аэропорта — и сразу к тебе, — весело отозвалась Мия. — Я не смогла попасть на твой день рождения, но решила — на финальную игру я обязана быть. Уэнсдей молча кивнула, захлопнула шкафчик. — Ты что, даже не рада? — кокетливо спросила Мия, будто пыталась вытащить из неё эмоции щипцами. — То, что я позволила тебе обнимать меня больше трёх секунд, по-твоему, ничего не значит? — отрезала Уэнсдей и двинулась по коридору. Рядом зашагала Мия, не отставая ни на шаг. — Да брось ты. А твои родители приехали? — спросила она, едва не столкнувшись с каким-то учеником и рассеянно извинившись. — Нет, — коротко ответила Уэнсдей. — Я им не сказала. — Они до сих пор не знают? — Знали бы — я бы здесь не стояла, — отрезала она, почти прошептав. Мия замолчала на мгновение, но потом, как всегда, попыталась прорваться через лёд. — Ладно... Но если что — я рядом. Всегда. Просто скажи — и я приду. — Она положила руку на плечо Уэнсдей, чуть наклонив голову, как раньше. Уэнсдей отступила на шаг, сбросив прикосновение, как сбрасывают паутину. — Сколько раз повторять, что я уже не маленькая. И не нуждаюсь в помощи. — Ладно, ладно. Я буду в спортзале, — Мия подмигнула и скрылась за дверью, оставив после себя лёгкий шлейф вишни. А Уэнсдей осталась стоять. Её глаза на секунду скользнули в сторону Энид. Но та уже ушла.

***

— Эй, Уэнсдей... О, Мия! — голос Аякса эхом отозвался под сводами спортзала, когда он, распахнув дверь, остановился как вкопанный. Брови взлетели вверх, на лице — искреннее изумление. — Почему ты не сказала, что Мия уже здесь? — Я не... — начала было Уэнсдей, но закончить не успела. — Я только что приехала, — спокойно улыбнулась Мия. В этой улыбке было нечто мягкое, солнечное и одновременно притягательное, как первая весна после долгой зимы. Аякс на секунду застыл, будто попал под чары. Его сердце пропустило удар, а щеки вспыхнули, как будто кто-то поднёс к ним спичку. — П-привет... — выдохнул он, очнувшись лишь тогда, когда Мия взглянула прямо ему в глаза. Уэнсдей метнула в его сторону подозрительный взгляд. Что опять с этим дуралеем? Он выглядел так, будто забыл, как дышать. — Уэнс, можно тебя на минутку? — тихо, почти заговорчески, произнёс он, делая неловкий шаг в сторону. Уэнсдей тут же заметила: всё это время он что-то прятал за спиной. Уголок её рта дёрнулся — предчувствие подсказывало, что сейчас будет нечто глупое. Она без слов кивнула, и они отошли от Мии на несколько шагов в сторону. Аякс глубоко вдохнул, как перед прыжком в ледяную воду, и протянул руку. В раскрытой ладони лежал браслет — цветной, словно собранный наугад из бусин, с пластмассовым сердечком в центре. Абсурдно милый и трогательно наивный. В глазах Уэнсдей что-то дрогнуло. Она опустила взгляд на своё запястье, где покоился старый браслет — тот, что когда-то подарила ей Энид. Миг, и воспоминания укололи сердце. Она снова посмотрела на Аякса. — Можешь передать это Мие? — прошептал он, будто речь шла о конфиденциальной миссии. — Только... не говори, от кого. Уэнсдей тяжело выдохнула. Конечно. Он не меняется. Даже ребёнок понял бы, кто автор подарка, особенно после того, как он вытащил её на разговор отдельно. — Ты опять за своё? Аякс, она на пять лет старше. И что-то я не слышала, чтобы Мия интересовалась идиотами-школьниками. Так что шанс, что она вообще на тебя посмотрит, меньше одного процента. — То есть, шанс всё-таки есть! — с восторгом прошептал он, будто не слышал сарказма. Господи, какой же он безнадёжный. — Всё равно, отдай ей сам. Может, шанс увеличится... на 0.00001%, — сказала Уэнсдей холодным, но почти добрым голосом. — Да ты права! — обрадовался он и поспешно сунул браслет в карман, словно боялся, что передумает, если подержит его дольше секунды. Минуты спустя спортзал был полон. Гул голосов, всплески волнований, свистки и топот сотен ног — всё слилось в один мощный ритм. Финальная игра. Сотни глаз устремлены к центру зала, где разогреваются игроки в чёрно-белой форме. Сегодня решалось всё. Если Невермор победит — первое место будет их. А Уэнсдей не знала другого пути. Для неё был только один возможный финал — победа. Игру начала Уэнсдей — мощной, хлёсткой подачей, будто метнула молнию поперёк площадки. Мяч со свистом рассёк воздух, заставив соперников инстинктивно напрячься. Но противник справился: связующий среагировал мгновенно, передача — и атакующий молниеносно пробил по диагонали. Очко. Они были готовы. Изучили их до костей. Прочли, как открытую книгу. Прекрасно. Значит, пора вырвать страницы. Подача переходила к ним. Мяч летел стремительно, низко, почти облизывая паркет. Либеро Невермора — будто из инстинкта, не из разума — бросилась и в последний момент подставила ладони. Мяч, спасённый, взмыл вверх, но отскочил далеко от сетки. Слишком далеко. — Я возьму, — только подумала Уэнсдей, прежде чем рвануться. Кроссовки взвизгнули по полу. Она неслась, словно каждое мгновение было последним. Прыжок — резкий, грациозный, с вытянутыми руками, и пас — точный, чёткий, почти невозможный — отправлен атакующему. Та занесла руку для удара, намереваясь пробить на всю мощь. Но... блокирующие уже были на месте, как тени, выросшие из земли. Изменение. Вместо силы — хитрость. Мягкий сброс. Ловкий обман. Мяч, словно по волшебству, опустился туда, где не было никого. Очко! Трибуны ожили, раздались бурные аплодисменты. Игра только начиналась, но на паркете уже царила война. Первый сет, несмотря на отчаянную борьбу, остался за соперником — всего три очка разницы. Уэнсдей и её команда опустились на скамейку. Лица напряжённые, дыхание тяжёлое, одежда прилипла к телу. Она сделала глоток воды, пытаясь успокоиться. Мысли крутились с бешеной скоростью. Противники угадывали её решения. Значит, пришло время разрушить привычную схему. Всё, что годами жило в голове, нужно было стереть и переписать заново — прямо здесь, прямо сейчас. Второй сет начался. Подача — от соперников. Либеро Невермора приняла мяч идеально, точно и спокойно. Уэнсдей подняла глаза — и намеренно задержала взгляд на левом доигровщике. Защитники рванулись в ту сторону, как по команде. Идеально. Мяч ушёл по диагонали, и там уже готовилась к атаке диагональная. Прыжок — и удар, как удар судьбы. Мяч врезался в линию. Первое очко за Невермором. Так было не раз. Но каждый раз — по-новому. Смена ритма. Обман. Иллюзия. Уэнсдей играла не просто в волейбол — она дирижировала. Как маэстро. Как генерал. Когда соперники привыкли к её диагонали — она изменила всё. На этот раз — взгляд на центрального блокирующего, выманивание, а затем неожиданная скидка. Мяч перелетел через сетку, упал на пустую зону. Никто даже не шелохнулся. — Вперёд! — выкрикнула Мия с трибун, вскакивая, как по команде. Аякс, сидящий рядом, сжал в ладони браслет, словно это был ключ от сердца. Он ждал — напряжённо, взволнованно — подходящего момента, чтобы подарить его. — Она гений… — прошептала Йоко, не сводя глаз с площадки. Рядом сидели Дивина и Энид. Но Энид не говорила. Её взгляд был прикован к Уэнсдей. Как будто всё вокруг исчезло. Пот, стекающий по шее. Волосы, прилипшие ко лбу. Тяжёлое дыхание, сжатые губы. В этом лице — вся суть боя. Красота и ярость. Холодный ум и пылающее сердце. Уэнсдей была богиней игры. Невермор взял второй сет. И вся школа, затаив дыхание, вдруг взорвалась восторгом. Третий сет. Напряжение висело в воздухе, как натянутая струна, готовая оборваться от малейшего колебания. Две команды — два полюса одной судьбы — сражались уже не только за победу, но и за право на финальное слово. Подачу начала Невермор. Диагональная уверенно вышла вперёд. Взмах руки — и мяч с шипением взмыл в воздух, закручиваясь, как вихрь. Он описал замысловатую дугу и нырнул в зону соперника, создавая иллюзию, будто уходит в аут. — Аут! — выкрикнула капитан соперников, почти с облегчением. Но реальность оказалась жестокой. Мяч с хирургической точностью врезался прямо в белую линию. Тишина на долю секунды — и следом: Очко. Их очко. Радостные хлопки в ладони. Тонкие улыбки. Команда Невермора сдержанно похлопала диагональную по плечу, а Уэнсдей просто кивнула — коротко, одобрительно. Она не разбрасывалась словами. Её жесты говорили больше, чем чья-либо речь. Игра продолжалась. Всё быстрее, резче, отчаяннее. Казалось, воздух на площадке становился всё гуще, насыщеннее страстью и волей к победе. Никто не хотел уступать. Один из нападающих соперника пробил особенно мощно — удар был настолько резким, что мяч едва не просвистел мимо. Либеро Невермора среагировала в последний миг, подставив руки. Мяч, взлетев, почти коснулся потолка, расчертив воздух, как комета. Доигровщик рванулся к мячу, и Уэнсдей, стоявшая на шестой позиции, сделала шаг вперёд: — Отойди. Я подниму. Но она опоздала. Доигровщик опередил её. — Чёрт, извините! — раздалось испуганно и слишком поздно. Подача сорвалась. Мяч, вместо того чтобы взлететь по дуге вперёд, нелепо отскочил назад. Ошибка. На глазах у всех. И каждый знал — это может стоить слишком дорого. Но Уэнсдей уже бежала. Не думая. Не позволяя себе замешкаться ни на миг. Даже одно очко — особенно такое — она не отдала бы врагу. Никогда. Это было третье касание. Последний шанс. Последняя нить. Она прыгнула, повернувшись в воздухе, как хищная птица. Взмах — точный, выверенный, как лезвие ножа. Мяч с хлёстким щелчком полетел через сетку. Соперники, ожидая мощного удара, стремительно отступили назад — и промахнулись. Мяч опустился перед самой сеткой, почти ласково коснувшись пола. Идеальный обман. Никто не успел среагировать. Трибуны взрываются радостным криком. Болельщики Невермора вскакивают, как по команде. Скамейка оживает. Даже Энид, затаившая дыхание весь розыгрыш, вскакивает со своего места — глаза горят, руки взметнулись вверх. Но через секунду она опомнилась, села и спрятала улыбку в ладонях. Игра подходила к концу. Счёт — 26:27. Невермор всего на одно очко впереди. Ещё одно касание — и они на вершине. Всё зависело от следующего момента. От одной секунды. От одного движения. Шум зала стих в её голове, будто кто-то выключил звук. Уэнсдей прищурилась, подняла мяч — сердце било в висках. Доигровщица, словно зверь, метнулась вперёд и ударила с такой силой, что в зале раздался хруст контакта. Но соперник — словно предчувствуя — выстроил блок. Мяч с глухим щелчком отлетел назад, отскочив от рук. Либеро дёрнулась, но не успела — мяч чиркнул по её ладони и улетел вбок, в самый край площадки. Уэнсдей успела только заметить, как он летит — прямо в барьеры. В судейский стол. Куда угодно, только не в игру. И не в победу. Это был конец. И всё же — она не позволила себе остановиться. В каждом мускуле — протест. В каждом вдохе — вызов. Уэнсдей бросилась за мячом, словно загнанный хищник, готовый вцепиться в последнюю надежду. Это было глупо. Безрассудно. Но она прыгнула. В развороте подбила мяч — точно, чётко, красиво. И выкрикнула, вкладывая в имя всю свою решимость: — Андреа! Тень мелькнула в небе — и диагональная сорвалась, как молния. В один прыжок — и сокрушительный удар. Мяч пронёсся сквозь защиту соперника и вонзился в пол, прямо за линией. Всё. Свисток. Победа. Зал взорвался ликующим гулом, но Уэнсдей этого не услышала — она рухнула, ударившись о край барьеров и судейский стол. Секунду лежала, ловя дыхание, глядя в потолок. Потом медленно села, ощутив тупую боль в ноге. Непритомную. Но предательскую. Хромая, она поднялась. Вокруг неё бушевала радость — крики, аплодисменты, объятия. Победа ослепляла всех. Уэнсдей, как и всегда, оставалась чуть в стороне — но сегодня это была её победа. Её шаг через боль. Церемония награждения началась быстро. Сокомандники поддержали её, помогли дойти до сцены. Медали, слова тренера, аплодисменты. Фотограф запечатлевал каждого. Они сияли. Они были героями. А Уэнсдей... просто чуть приподняла уголки губ. Это было всё, на что она была способна. По-своему — это была настоящая улыбка. — С победой, — первой подошла Мия, крепко обняв её. До дрожи в костях. Уэнсдей стиснула зубы. Ей казалось, что треснет. Но вместо этого она сдержалась. Это ведь всё, чего она хотела. Всё, ради чего сражалась. Она доказала всем — и себе — что не сломалась. Что её тело — не приговор. Что она — не поломанная. Не дефектная. 2017 год. Дом Петрополусов был утоплен в мягком полуденном свете, окна отражали знойный июль, а на террасе под резным навесом взрослые вели оживлённые беседы. Посуда звенела, бокалы сияли, а смех вспыхивал, как брызги шампанского. Семейство Аддамс находилось в редкой гармонии с обществом — по крайней мере, внешне. За столом шли разговоры о бизнесе, дальних поездках и странных снах. Всё выглядело почти обыденно. — Уэнсдей, дорогая, — сказала кто-то из взрослых, — почему бы тебе не поиграть с мальчиком Петрополусов? Аякс, кажется, его зовут. Он славный. Словно отпущенная на свободу, Уэнсдей кивнула, поблагодарила прислугу за подсказанное направление — и, почти бесшумно ступая по мозаичной плитке, скрылась в глубине сада. Там, под кроной старого дуба, где воздух был немного прохладнее, она села на кованую скамейку и замерла. Тени от листьев танцевали у её ног. Она вглядывалась в глубину травы, будто там могли скрываться ответы, которых не давали взрослые. Ей не были нужны ни новые друзья, ни глупые игры. Ей было хорошо в одиночестве. И вдруг — прикосновение. Кто-то дёрнул её за плечо. Уэнсдей обернулась мгновенно, словно пружина. Перед ней стоял мальчик. Светлые волосы торчали из-под тёмной шапки, будто он решил игнорировать весь июльский зной. — Меня зовут Аякс, — сказал он и протянул руку, широко улыбаясь. Она лишь посмотрела на неё, как на нечто лишнее в композиции пейзажа. — Уэнсдей, — коротко ответила она и отвернулась, показывая, что разговор окончен. Но мальчик не собирался сдаваться. Он сделал шаг вперёд и загородил ей обзор, словно мир без него должен был остановиться. — Хочешь сыграть в волейбол? — предложил он, легко подбрасывая мяч и ловко перехватывая его в воздухе. Уэнсдей знала, что это за игра. Смутно. Но всерьёз её не интересовало — в мире ведь было столько более достойных занятий, чем какие-то глупые мячики. — Разве ты не знаешь, как играть? — удивился Аякс, не получив ответа. Она молчала. Он, казалось, был готов к этому. Он шагнул назад, подбросил мяч в воздух и ловко поймал. Ещё раз. И снова. — На первый взгляд кажется, что игра простая. Но на деле — совсем нет, — сказал он с неожиданной серьёзностью. — Знаешь, это не для слабых. Не каждый сумеет быть лучше в этом. Эти слова пронзили Уэнсдей. Не для слабых? Остальное она уже почти не слышала. Его голос стал глухим фоном. Как будто её собственные мысли начали звучать громче. Не для слабых… А что, если?.. Сколько раз ей говорили: береги себя, не напрягайся, с астмой нельзя... Словно её болезнь — это клетка. Словно она — не человек, а хрупкое стекло. Но она не была стеклом. И не хотела быть. Если эта игра — не для слабых, то она сыграет. Чтобы доказать себе, прежде всего — себе: она сильная. Не жалкая, не ограниченная. Сильная. — Давай сыграем, — произнесла она вдруг. Тихо, но твёрдо. Поднялась с лавки. Подошла ближе. И в глазах её вспыхнуло то, что не гаснет. Мия всё ещё поддерживала её, когда подошли остальные: Аякс, Ксавьер, Бьянка… и Энид. Та подошла последней. Неуверенно. Словно что-то держало её. Поздравления лились рекой — но глаза Уэнсдей были прикованы к ней одной. Энид молчала. Только смотрела. И в этом взгляде было всё: усталость, недосказанность… тоска? В этот момент Уэнсдей даже не заметила, как Аякс, весь краснея, передал Мие браслет. Та рассмеялась, приняла. Всё было слишком далеко. — Мы идём, — вдруг резко сказала Мия, выводя её из оцепенения. — Ей нужен отдых. Верно, Уэнсдей? — Верно, — кивнула та, не отрывая взгляда от Энид. Они ушли. А Энид так и осталась стоять в самом конце от всех. Одна. Смотрела им вслед, как смотрят на ускользающую звезду, на чей свет больше не рассчитываешь. Кто эта девушка вообще? — Это её двоюродная сестра, — негромко произнёс Аякс, будто прочитал её мысли. — Её зовут Мия.

***

— Скоро подъедет водитель, — негромко сказала Мия, бросив взгляд на Уэнсдей, которая сидела на лавочке у школьного крыльца, неподвижная, как статуя. Тонкие пальцы лежали на коленях, глаза были устремлены в пустоту перед собой. В её взгляде читалось не отсутствие мыслей, а их слишком тяжёлое присутствие. — О чём думаешь? — мягко спросила Мия, присев рядом. Уэнсдей медленно моргнула, будто возвращаясь издалека. — Ни о чём, — ответила она ровным голосом, но в этой ровности что-то дрогнуло. Мия прищурилась. — О той девчонке? — спросила она, изучая ее. Уэнсдей мгновенно повернула голову, словно кто-то вырвал её из внутреннего плена. Взгляд был острым, почти испуганным. — Ты что, влюблена в неё? — Что? — резко. — Не прикидывайся, — Мия чуть склонила голову, её губы изогнулись в лукавой улыбке. — Я вижу по глазам. Ты никогда ни на кого не смотрела так... Она чуть помолчала и добавила: — Кажется, у неё тоже есть к тебе чувства. Так зачем тормозить, а? Действуй. Ведь Уэнсдей Аддамс ничего не боится. Или боится? Ответ не последовал сразу. Уэнсдей опустила взгляд, пальцы сжались на ткани формы — будто в ней искали опору. — Мы уже расстались, — произнесла она тихо, почти шепотом, в котором не было ни злости, ни обиды — только тонкая, пронзительная нить сожаления. — Что? — Мия выпрямилась. — Вы… вы встречались? Почему ты мне не рассказала? Я думала, у нас нет тайн! Она с раздражением расстегнула сумку, вытащила телефон, включила экран и поднесла его к лицу Уэнсдей. — Я каждый день пишу тебе, делюсь ерундой и важным, лишь бы ты не чувствовала себя одинокой. А ты даже не нашла слов, чтобы сказать, что у тебя были первые отношения… На мгновение между ними повисла звенящая тишина. Потом Уэнсдей медленно поднялась с лавочки, удерживаясь за прохладную чугунную ручку. — Водитель уже приехал, — сказала она без эмоций. Из машины вышел мужчина в чёрной форме и направился к ним. Он двигался с достоинством. — Эй! — окликнула Мия, поднимаясь следом. — Не думай, что можешь вот так сбежать от меня! Я всё равно всё узнаю, ясно? Водитель закрыл за ними дверь, и внутри наступила тяжёлая, глухая тишина. За окном проплывали улицы, освещённые мягким вечерним светом. По дороге они свернули к медпункту. Лампы под потолком холодно мерцали, словно флуоресцентные призраки. Уэнсдей сжала зубы, пока медсестра в тишине обрабатывала рану и бинтовала её ногу — бесстрастно, будто всё происходящее не касалось живых людей. Ни единого вопроса, ни одного лишнего взгляда. Лишь касания марли — хрупкие, но точные. Почти полтора часа спустя, насквозь вымотанные и упрямо молчаливые, они подъехали к фамильному дому Аддамсов. Тяжёлые ворота распахнулись, как пасть зверя. Мия велела водителю ничего не говорить. Тот молча кивнул и уехал. В прихожей пахло ладаном и дорогими духами. Из гостиной доносились голоса. Мортиша и Гомес сидели, как всегда, красиво и театрально, будто позировали кому-то невидимому. Уэнсдей замерла на пороге, но Мия уже скользнула вперёд и шепнула: — Иди. А я поздороваюсь с твоими родителями. Уэнсдей молча кивнула, словно сквозь пелену, и, не оглядываясь, начала подниматься по лестнице. Шаг. Скрип. Ещё шаг. Тень растворялась на втором этаже. — Посмотрите-ка, кто к нам приехал! — воскликнул Гомес, вскинув брови и улыбнувшись до ушей. Он с лёгким звоном поставил бокал вина на стол и сделал шаг к Мие, чтобы заключить её в объятия. Но та молниеносно отстранилась, как от прикосновения огня. — Когда же ты приехала, дорогая? — Сегодня, — усмехнулась Мия и опустилась в кресло напротив Мортиши, не сбрасывая с неё взгляда. — Здравствуйте, тётя Мортиша. — Здравствуй, — ответила та с холодной, едва заметной улыбкой. — Могла бы предупредить — мы бы прислали машину. — Благодарю, но мне не нужна ваша показная забота, — отчеканила Мия. — Я приехала только ради Уэнсдей. Лучше бы вы хоть раз в жизни проявили настоящую заботу о собственной дочери. Мортиша молчала, сжав бокал так крепко, что суставы побелели. Но лицо оставалось непроницаемым. — Что я хотела сказать?.. Ах да. Перестаньте вмешиваться в её жизнь. Вы ведь заставили её расстаться, не так ли? — О чём ты говоришь? — удивлённо спросила Мортиша. Играла она мастерски: голос — безукоризненно ровный, лицо — невинное, почти детское. Но Мию не проведёшь. — С девушкой, — уточнила Мия. — Это видно с первого взгляда. Ваше влияние ни с чем не спутаешь. Она почти добавила, что Уэнсдей до сих пор её любит… Но удержалась. Кто знает, на что способны эти двое? Запереть её, поставить диагноз, стереть личность — они умели прятать свою жестокость под тончайшим кружевом вежливости. — То, что она молчит, не даёт вам права распоряжаться её жизнью. Если она не может сказать это вслух, скажу я. Оставьте. Её. В. Покое. Если она вам так мешает — почему не отправите её обратно в Италию? Мортиша с холодной грацией поставила бокал на стол. — Мы её не держим. Это было её решение — остаться. — Отлично, — кивнула Мия. — Тогда не мешайте, когда она примет другое решение. Например, бросить вашу школу. Она поднялась. Ни поклонов, ни прощаний. Только короткое, хлёсткое: — Недоброй вам ночи. Она повернулась и ушла, не глядя назад. Мия тихо приоткрыла дверь комнаты Уэнсдей, как будто боясь нарушить тишину, которая царила в этом месте. Её взгляд сразу упал на фигуру девушки, мирно спящую на кровати, её тело, словно тень, утопающее в простынях. У изголовья стояла тумбочка с ингалятором. Внешне он выглядел как обыденная вещь, но Мия сразу поняла: недавно Уэнсдей использовала его. Мия поймала себя на мысли, что Уэнсдей применяла его и в машине, по пути домой, не в силах скрыть этот жест отчаяния. Частые приступы — ужасная реальность, которая с каждым разом вбирала в себя всё больше её жизни, поглощая надежды, как морская пучина. Мия всегда боялась за неё, это было неизбежно. Уэнсдей должна была найти выход, её тело должно было обрести долгожданную ремиссию, вернуться к жизни, полной силы и равновесия... Но теперь эта надежда умерла на её глазах. Мия, почти бесшумно ступая, подошла к кровати и опустилась на её край. Тишина вокруг была почти осязаемой, лишь слабый звук её дыхания и тиканье часов нарушали эту тягучую паузу. Она оглядела Уэнсдей, не в силах отвести глаз. Она была еще тоньше, чем при их последней встрече. Скулы, словно вырезанные из камня, стали заметнее, а кости, едва скрытые под кожей, казались чуждыми, отчужденными. Тёмные круги под глазами — следы бессонных ночей — словно напоминание о боли, которую она не могла выговорить. Мия невольно зажала дыхание. В груди сжалось, когда она заметила, как хрупкой и уязвимой стала Уэнсдей. Что с ней случилось? Как она могла так быстро стать ещё слабее?

***

— Ты уверена? — голос Мии прозвучал тихо, но настойчиво, когда она, держа сумку в руках, взглянула на Уэнсдей. Тревога в её глазах была почти осязаемой. — В Италию тебя ждут и папа, и бабушка. Ты можешь вернуться прямо сейчас. Они стояли в просторном холле аэропорта, окружённом людскими потоками и звуками, но их мир был будто вырван из этого шума. Мия была в лёгкой куртке, как и Уэнсдей, но в её взгляде была такая тяжесть, что она казалась почти несоразмерно массивной в этом воздушном пространстве. — У меня есть незаконченные дела, — ответила Уэнсдей, её голос был ровным, но в нём звучала скрытая усталость, будто она сдерживала что-то гораздо более важное. — Как только закончу, поеду. Мия вздохнула и, подойдя поближе, положила руку на плечо Уэнсдей. Её взгляд стал мягче, но глаза были полны невыраженной тревоги. — Я не хотела говорить, но кажется, с тобой что-то происходит. Не самое хорошее, — она проговорила это тихо, с ноткой беспокойства. — Я волнуюсь за тебя. В Италии тебе будет лучше. Там и бабушка... — Иди, а то опоздаешь на рейс, — сдержанно сказала Уэнсдей, мягко опуская руку Мии с плеча, как будто отстраняя не только её прикосновение, но и её заботу. — Я подумаю об этом. — Ты как всегда, — вздохнула Мия, пытаясь обнять её на прощание. Но Уэнсдей сделала шаг назад, как будто между ними возникла невидимая преграда. — В этот раз без объятий. Ладно, береги себя. Если что-то случится, я на связи. Уэнсдей едва заметно кивнула. — Ты будешь последним человеком в моём списке звонков, — сказала она, улыбнувшись той слабой, почти ироничной улыбкой, которую Мия так хорошо знала. Мия закатила глаза, но, несмотря на это, её губы дрогнули в ответной улыбке, а затем она послала воздушный поцелуй. — До свидания, — сказала Мия, махнув рукой, и пошла в сторону выхода, её шаги становились всё тише, словно она пыталась уйти от этого чувства беспомощности. — До свидания, — тихо ответила Уэнсдей, наблюдая, как она исчезает среди толпы, сумка в руках, шагающая вдаль. Италия. Родная, теплая Италия ждала её. Но сейчас, в этот момент, не было времени возвращаться.

***

Энид стояла посреди шума и смеха, словно призрак, не замечая окружающих. Толпа качалась, как морская волна, в которой теряешься, и каждый человек был частью этого безумного потока. Голоса смешивались с громкой музыкой, и даже воздух, наполненный весельем, казался тяжелым и пульсирующим. В руках у неё был стакан с напитком — холодным и немного горьким, но он лишь подчеркивал её одиночество среди тех, кто весело переполнял это место. Рядом с ней стояли Йоко и Дивина. Их наряды были не просто красивыми — они буквально сверкали в этом сумасшедшем свете вечеринки. Йоко, как всегда, была соблазнительно изысканна в черном платье, которое обтягивало её фигуру, едва касаясь колен. Дивина же выбрала белое платье — длинное и струящееся, оно придавало ей вид загадочной феи. Они обе светились, будто две яркие звезды, но Энид чувствовала себя затмённой их блеском. Энид едва заметила, как её мысли блуждают, отвлекаясь от веселья. Вечеринка была в честь окончания первой половины учебного года и победы в волейбольном турнире. Все были в восторге, все, кроме неё. Она не желала быть здесь. В её душе была потребность в тишине, в одиночестве, в уединении. Она лишь улыбнулась, заметив, как начинает всё больше походить на Уэнсдей, которая всегда была чужда этой шумихи. Но Йоко и Дивина убедили её остаться, обещая, что она забудет о своих проблемах, если немного развеселится. Неожиданно взгляд Йоко стал странным, почти хитрым. Она тихо кивнула в сторону, и Энид, не понимая почему, повернулась. В её поле зрения появился Сэм. Он стоял перед ней, с выражением сочувствия, что не укрылось от её взгляда. — Можно стоять здесь? — спросил он, чуть ли не робея. Энид кивнула, чувствуя, как в груди зарождается неприятное ощущение. — Поздравляю с окончанием половины учебного года, — сказал он с улыбкой, которая казалась искренней, но Энид чувствовала её слишком навязчивой. Она ответила слабой улыбкой, но сразу же стерла её с лица, как только поняла, что эта радость не для неё. В последние дни их встречи стали частыми, почти неизбежными, из-за актерского мастерства. Они вынуждены были общаться, и каждый разговор, даже краткий, оставался тяжёлым грузом. Казалось, что для него это был шанс — шанс вновь найти общий язык, восстановить что-то, что она давно хотела бы забыть. Энид быстро кивнула, словно жестом пыталась закрыть эту главу, надеясь, что слова больше не последуют. В её глазах уже не было места для разговоров, для объяснений. Время тянулось слишком медленно, и она лишь ждала, когда наконец всё закончится. Сэм открыл рот, как будто готов был сказать что-то ещё, но в этот момент директор, стоявший на импровизированной сцене, начала свою речь, и вся толпа обратила внимание на него. Энид почувствовала облегчение: внимание теперь было обращено не к ней. — Добро пожаловать всем, — прозвучал голос директора, и она продолжила свою речь. — Поздравляю с окончанием первой половины учебного года и с победой на турнире. Хорошего вам времени! Как только её слова затихли, толпа вновь поглотила её. Все вернулись к танцам и веселью, снова погрузившись в музыку и шум. Йоко и Дивина подошли и пригласили Энид танцевать, но она лишь покачала головой и осталась стоять рядом с Сэмом, ощущая, как его взгляд продолжает преследовать её. Внезапно музыка стихла, и яркие огни поглотила темнота, оставив пространство в полном молчании. Но вот — один единственный луч света пробился сквозь тьму и упал на сцену. Из этой бездны, словно ночная тень, вышла фигура — невысокая, уверенная в каждом шаге. По её походке, по силуэту, который был так знаком Энид, она сразу узнала, кто это. Уэнсдей. Гитара в её руках, с которой она недавно играла и пела для неё на дне рождения, теперь вела её по сцене, как нить между ними. Только вот… разве это было недавно? Уэнсдей подошла к микрофону, и её взгляд на мгновение скользнул по толпе, словно выискивая что-то, кого-то. Она прочистила горло, и это движение оказалось неожиданно хрупким, как сама она. На ней было чёрное, простое, но великолепное: чёрная блузка, чёрные джинсы, которые подчёркивали её фигуру, делая её одновременно сильной и уязвимой. Но в её взгляде была тяжесть, отчаянная тоска, которая сразу открыла Энид одну истину: она не хотела быть здесь. И, возможно, даже не хотела петь. Вдруг их взгляды пересеклись. В этот момент сердце Энид остановилось, как если бы оно на секунду забывало свою работу. На лице Уэнсдей не было той решимости, которой она всегда была полна. Напротив, в её глазах блеск сомнений и замешательства, чуть туманная печаль. Уэнсдей смягчила взгляд, словно чувствуя, что это единственная возможность найти хоть каплю успокоения. Всё вокруг было не так, как ей хотелось бы. Она не желала этой вечеринки, не хотела быть здесь среди всех этих людей. Она хотела остаться дома, где всё знакомо, и продолжить расследование, которое давно заполнило её мысли. Но мать настояла, а Уимс — ещё больше. Её план, её давление. Она заставил её быть здесь, и теперь она была вынуждена искать успокоение в этом хаосе. Но она знала, что Энид будет здесь. Энид была и ее успокоением. И этот взгляд, этот момент был всего лишь частью той же неизбежной игры. Её пальцы начали скользить по струнам гитары, и она запела, не отрывая взгляда от Энид. Та стояла в розовом платье с оттенками синего, и на её фоне Уэнсдей почти не могла дышать. Энид выглядела как богиня — невесомая, окутанная светом и нежностью. И Уэнсдей не могла оторвать глаз, не могла спрятать этот болезненно тягучий взгляд. У тебя была мечта, ты хотела лучшего. Тебе надоели все дырки на твоём свитере. Ты посмотрела на меня и задумалась, Я ли тот фонарный столб, которому ты привязана. Я смотрю на тебя, а ты смотришь на меня, Но блеск в твоих глазах говорит, что ты хочешь уйти. Ты говоришь, что не имела в виду то, что сказала мне, Но блеск в твоих глазах говорит мне совершенно об обратном. Но затем её лицо стало напряжённым. Она заметила его. Сэм. Он стоял рядом с Энид. Что этот придурок делает рядом с ней? Почему всегда он? С момента их расставания он не отходил от неё ни на шаг, как верная собака. Я не хочу открывать душу Заново для нового человека. Я не хочу целовать чью-то шею И представлять, что она твоя. Я сел в поезд, чтобы навестить свою мать. Я взглянул на пути и увидел тебя с другим. Нет ничего хуже, чем видеть, как твой возлюбленный Двигается дальше, пока ты всё ещё страдаешь. А Энид… Она выглядела усталой, словно вся тяжесть мира легла на её плечи. Это не была та Энид, которую она знала. Обычно она всегда была в центре внимания — яркая, полная энергии, готовая к веселью и смеху. Но сегодня, в этот момент, она стояла, словно её место здесь вообще не существовало. Это она виновата? Это она сделала её такой — угрюмой и отрешённой? Я смотрю на тебя, а ты смотришь на меня, Но блеск в твоих глазах говорит, что ты хочешь уйти. Ты говоришь, что не имела в виду то, что сказала мне, Но блеск в твоих глазах говорит мне совершенно об обратном. Я не хочу открывать душу Заново для нового человека. Я не хочу целовать чью-то шею И представлять, что она твоя. Энид не могла не замечать эмоции, которые игриво переплетались на лице Уэнсдей: разочарование, боль, злость… И всё это уравновешивалось едва уловимой искоркой радости в её глазах, как если бы всё происходящее было едва ли не обречённым на провал, но всё же сохраняло какой-то скрытый смысл. И я не хочу узнавать другой запах. Не хочу, чтобы у детей другого мужчины, Были глаза девушки, которую я никогда не забуду, Никогда не забуду. Я не хочу открывать душу Заново для нового человека. Я не хочу целовать чью-то шею И представлять, что она твоя. И вот — последние слова песни, и Энид, с широко открытыми глазами, вдруг поняла: эта песня была для неё. Каждый аккорд, каждое слово — они были для неё. Их слёзы теперь были частью единого потока. Слова были не нужны — всё было уже сказано глазами. Я не хочу открывать душу Заново для нового человека. Когда последние ноты песни затихли в воздухе, Уэнсдей немного наклонилась, словно прощаясь с этим моментом. Она покинула сцену, но её взгляд не отрывался от Энид. Уэнсдей слилась с толпой, словно часть её, скользнув между телами, толкая людей, не обращая внимания на их взгляды. Она не слышала ни шумов, ни музыки, только предчувствие того, что должна найти её. Пробираясь к центру зала, она ощутила, как её сердце ускоряет ритм, и вдруг, среди разноцветных огней и лиц, заметила её. — Эй, Уэнс, это было неожиданно, — сказал Аякс, обрывая её сосредоточенность. Он коснулся её плеча, но она едва услышала его. — Почему ты не сказала, что будешь петь? Её глаза мельком зацепили его лицо, но она уже не воспринимала его слова. В её сознании был только один образ — Энид. Она искала её среди хаоса, потеряв из виду, когда проходила мимо толпы. Зал заполнился новой музыкой, и в этот момент она, наконец, увидела её. Энид стояла, её взгляд встречался с её глазами. Но в глазах Энид не было того света, который всегда согревал Уэнсдей. В груди Уэнсдей что-то сжалось. Она сделала шаг, готовая подойти, но вдруг остановилась. Сэм. Он стоял рядом, и, не колеблясь, положил свои руки на щеки Энид, притягивая её к себе. Взгляд Уэнсдей затуманился. Она чувствовала, как её сердце замерло, как будто оно перестало биться, в то время как она наблюдала этот поцелуй. Он был здесь, прямо перед её глазами. Сэм и Энид. Они целовались, и этот момент, как удар по груди, лишал Уэнсдей слов. Она даже не заметила, как Аякс подошёл к ним и как Энид пыталась оттолкнуть Сэма. Весь этот момент был для неё как белый шум, как чёрные пятна на краю зрения. Но затем её разум наконец вернулся, когда она увидела, как Аякс, сцепив Сэма с Энид, ударил его кулаком. Звук удара отозвался в её груди, и она почувствовала, как напряжение в её теле прорвалось. Драка. В её голове ещё не было ясности, но эмоции разрывали её изнутри. Уэнсдей хотела броситься к ним, вмешаться, но вдруг она почувствовала, как кто-то столкнулся с ней, и её нос вдруг поймал знакомый запах. Запах, который вызывал воспоминания о страшной аварии с Марией. В тот момент её грудь сжала тревога, и воздух стал казаться непосильным, как будто каждый вдох раздирал её лёгкие. Она пыталась вдохнуть, но воздух словно застревал в горле, и сердце бешено колотилось. Пальцы дрожали, когда она на ощупь полезла в карман джинсов, но перед тем как найти ингалятор, её снова столкнули. Уэнсдей упала на пол, чувствуя резкую боль, и её взгляд остановился на протянутой руке. Рука была опухшей, покрытой гематомами, её покрывали следы инъекций. Уэнсдей с трудом выдохнула, но перед тем как всё стало расплываться в туман, она уловила знакомый голос: — Уэнсдей, эй, ты в порядке? Её мир исчез в мгновение ока, и она погрузилась в темноту.

***

Уэнсдей проснулась, и первое, что она почувствовала, был пульсирующий боль в голове, как будто её череп вот-вот треснет. Лёгкость, свойственная утреннему пробуждению, исчезла, оставив после себя лишь тяжесть. Капельница свисала с её руки, как одинокая вуаль, не дающая чувствовать всю реальность. В комнате было темно, едва пробиваясь сквозь шторы, лишь слабые лучи ночного света с трудом касались её лица. Она попыталась сесть, чувствуя, как в висках пульсирует боль. Руки, белые и напряжённые, выглядели чужими, не принадлежащими ей. В последние дни жизнь будто пронеслась, как метель. Всё в ней смешалось, события, встречи, решения — слишком много их было, слишком быстро, чтобы успеть осознать что-то одно. Всё нарастало, как волны океана, одна за другой, накатывая, не давая ей ни малейшей возможности остановиться, отдышаться или подумать. В этот момент дверь скрипнула, и в комнату вошла служанка. Лёгкий запах парфюма её униформы быстро заполнил пространство, хотя лицо женщины оставалось невозмутимым. — Мисс Аддамс, вы проснулись. Вас вызывает Миссис Аддамс, — сказала служанка, слегка наклоняя голову в знак уважения. Уэнсдей кивнула, несмотря на тяжесть в теле, и попыталась подняться. Её нога зажила ещё до вечеринки, но при некоторых движениях всё ещё немного болела. Захватив ингалятор и телефон, она направилась к двери. В гостиной её уже ждала Мортиша. Женщина, словно не замечая всего происходящего вокруг, сидела в своей привычной позе — с бокалом вина, как символом неукротимой реальности. На главном месте стола, окружённом мягким полумраком, она сдерживала свой взгляд, не поднимая глаз. Рядом было приготовлено ещё одно место, для неё. Уэнсдей села, почти не заметив, как это случилось. Перед ней стоял бокал воды. Горло пересохло, и только сейчас она осознала, насколько её тело нуждается в этом простом жесте — в питье. Вода была холодной, а её вкус напоминал что-то далёкое, забытое. Только тогда Мортиша оторвала взгляд от своего бокала и перевела его на дочь. Только теперь Мортиша оторвала взгляд от своего бокала и перевела его на свою дочь. В её глазах читалась странная смесь спокойствия и скрытого раздражения. — Давно у нас не было таких разговоров, не думаешь? — произнесла она, обводя бокал в руках, как если бы в этом была какая-то тайна. — Разговор матери и дочери. — С момента моего рождения, думаю, — ответила Уэнсдей с едва заметной ухмылкой. Мортиша улыбнулась, но улыбка была холодной, как лёд. — Не думаю, что сейчас подходящий момент для твоих шуток, Уэнсдей, — сказала Мортиша, ставя бокал на стол с тихим звоном. Её голос стал более твёрдым, почти угрожающим. — Ты хоть осознаёшь, что вчера натворила? Уэнсдей опустила взгляд на бокал перед собой. Что произошло? Сколько прошло с того момента? Минуты? Часы? Почему она ничего не помнила с того момента, как её мир потух и погрузился в темноту? Родители были на вечеринке, значит, что-то всё-таки случилось, и этот факт не давал покоя. — Ты испортила вечеринку. Мы готовились к этому два месяца, а ты потеряла сознание на самой середине. Как ты думаешь, что мы всем сказали? А я ведь думала, что ты хотя бы умеешь контролировать себя, следить за собой, за тем, что ешь... Разве так сложно было просто продержаться час или уйти раньше? Никто бы не заметил твоё отсутствие, кроме твоих друзей. — Это не из-за еды, — ответила Уэнсдей, снова поднимая голову, её голос был твёрдым, хотя сама она едва держалась. — А из-за чего тогда? — спросила Мортиша, её голос становился всё более напряжённым. Уэнсдей замолчала, терзаемая внутренними сомнениями. Стоило ли говорить правду? Даже если они ей поверят — кто поддержит её в этой ситуации? Даже сама она не была уверена, что хочет сказать. — Уэнсдей, опять ты всё испортила, не так ли? Как всегда. Ты даже не пытаешься учиться на своих ошибках, а только повторяешь их снова и снова, — сказала Мортиша, злобно сверля её взглядом. Каждое слово было как удар молота. — Я только что узнала, что у тебя ухудшились оценки. Ты теперь на третьем месте в рейтинге. Что случилось? Уэнсдей ясно помнила момент, когда сдавала тест. В её голове всё крутилось, словно земля в бешеном танце, а тошнота накатывала волнами, как если бы её душа пыталась вырваться наружу. Вокруг всё расплывалось, и она едва удерживала себя на грани. Но даже в этом состоянии она пыталась решить задачи, справиться с тем, что казалось непосильным. Всё равно, в конце концов, она не смогла — провалила экзамен. — Пагсли в своё время... — начала Мортиша, как всегда, пряча свою неизменную критику за безжизненной фразой. Но Уэнсдей больше не могла терпеть. С грохотом, отчаянно сжимая бокал в руке, она разбила его. Стекло пронзило её ладонь, рваные осколки на мгновение стали частью её боли. — Я не Пагсли! — её голос взорвался, словно молния, разрывая тишину. — И никогда не буду. Разве это не очевидно? Я Уэнсдей Аддамс! Или мне повторить это по буквам? Уэнсдей на мгновение застыла, её взгляд потемнел от гнева. Она смотрела на Мортишу так, как будто та была причиной всех её бед, и вся её боль вылилась в этом единственном взгляде. — Это вы заставили Энид расстаться со мной, верно? — её голос дрожал от ярости, но в нём звучала и некая безысходность. — Что вы ей сказали, что она теперь выглядит такой несчастной? Что она вам сделала? — слова вырывались, как острые стрелы, пронзающие тишину. — Да лучше бы вы продолжали пытать меня, чем её! Мортиша встала, лицо её исказилось, багровое от ярости. Порывисто шагнув к дочери, она остановилась, как если бы решила наказать её взглядом. Уэнсдей не отступила, но, чувствуя этот гнев, сделала шаг назад. Мортиша оперлась на стол, её дыхание стало прерывистым и слишком быстрым. Через мгновение её тело поддалось, и она рухнула на пол, забрав с собой бокал, который с треском разбился на каменном полу. — Мать... — выдохнула Уэнсдей, но шагнула вперёд только на мгновение, пока не остановилась. Мортиша подняла руку, её жест был почти немым приказом, и дочь замерла. Мортиша сидела, тяжело дыша, опершись на грудь, и взгляд её был потухшим, как угроза, сжимающая душу. Уэнсдей стояла, затаив дыхание, каждый её нерв, каждый порыв был обострён этим единственным моментом, когда она искренне волновалась за свою мать, несмотря на все недавние слова. Гомес выскочил из своего кабинета, и его глаза застыл в ужасе, увидев сцену, перед ним — Уэнсдей, стоящая неподвижно, и Мортиша, словно выбитая из колеи, сидящая на полу. Разбитый бокал валялся рядом, словно отражение разрушения, произошедшего в их семье. Гомес подбежал к Мортише, а спустя мгновение, с тревожным выражением лица, появился Пагсли. — Пагс, быстро вызови Эмму и нашего врача, — сказал Гомес, не отрывая взгляда от жены. Пагсли, с выражением тревоги, сбежал в другое крыло дома, а Уэнсдей осталась стоять, наблюдая, как её отец отчаянно пытается поднять мать. Время казалось растянутым, и всё происходящее было каким-то странным, заторможенным. Она стояла, скрывая порезанную руку за спиной, но кровь всё равно капала, медленно растекаясь по полу. Скоро Эмма и врач забрали Мортишу в её комнату. Шум в доме стих, но тишина была глухой и тяжёлой. Гомес, проходя мимо, бросил: — Лучше бы у меня никогда не было дочери. Словно удар молнии. Уэнсдей замерла, её взгляд был полон отчаяния, и она надеялась хотя бы увидеть тень лжи в его глазах. Но не увидела ничего, кроме пустоты. — Лучше бы ты никогда не родилась, — произнёс Пагсли, не взглянув даже на неё, проходя мимо, как если бы её не было. Все ушли, и в доме вновь осталась тишина. Уэнсдей, словно обрушенная волной, села на пол, потрясённая и оглушённая, глядя на свою руку, из которой продолжала стекать кровь. Она застыла в этой позе, как статуя, и мысли острее, чем когда-либо, пришли ей в голову. Действительно, может быть, было бы лучше для всех, если бы она никогда не родилась?