Свет в бездне

***

Уэнсдей сидела в кресле, поглощенная своим миром. Всё вокруг было таким привычным и безжизненным. Экран перед ней мерцал, но телевизор — это не было то, что привлекало её внимание. Стол перед ней стоял пустым, как и её мысли. Стюардесса, с улыбкой, которую она едва заметила, принесла еду и поставила её перед Уэнсдей, но та молча кивнула, так и не притронувшись к подносу. В этом пространстве, в этом времени, еда была лишь еще одним обязательством, которому она не придавала значения. Она перевела взгляд на окно. О, как же они были прекрасны, эти швейцарские горы, которые, казалось, встречали её молчаливым величием. Белоснежные вершины, застывшие в вечности, окутанные морозным сиянием, почти невесомые. Рядом, внизу, блестело озеро. Оно было настолько синим, что само небо рядом с ним тускнело, бледнело, как бы стыдясь своей бледной синевы. Уэнсдей лишь оторвала взгляд и закрыла глаза, погружаясь в свои мысли, не желая больше видеть эту неподвижную, бесконечную красоту. Поздним вечером, в темной комнате, когда свет исчез за шторами, она снова была одна. Руки её дрожали, когда она пыталась сложить слова, но мысли путались, не давая ей сосредоточиться. Дело не давало покоя, но у неё не было сил. Решение пришло неожиданно. Она сдержанно и холодно перевязала свою рану, вызвав служанку для того, чтобы та принесла бинты и средства для обработки. И снова этот тупой взгляд на зеркале, где отражалась не её лицо, а лицо потерявшегося человека. Нужно было позвонить другу. Опять. Каждое такое обращение к нему казалось немым признанием её собственной беспомощности, как если бы она снова теряла контроль над тем, что должно быть под её властью. Но он всегда отвечал, что готов помочь. Она уже привыкла к его словам, но не могла привыкнуть к собственному чувству бесполезности. Он смотрел записи с камер, найденных возле больницы. Маски. Чёрные. Скрывающие всё. Лица преступников, их замаскированные глаза. Но в их безликой черноте был один момент, который врезался в память: номер машины. RM 987 XYZ. Итальянский номер. Она уже почувствовала знакомое давление, как интуиция, зная её, подсказывала — это может быть связано с Италией. Или даже с мафией. Морфин в США был под строгим контролем, но в Италии его производили в огромных количествах. Она знала это. Была рядом с дядей Фестером, когда он расследовал наркобанды. Морфин, как товар, легко мог попасть в руки мафии, особенно если его перевозили в контейнерах с обычным товаром. Италия и США — два мира, соединённые экономическими связями. Наркотики могли стать частью этого обмена. Вот почему она должна была отправиться в Италию. Всё указывало на это. В её блокноте был эскиз татуировки, которая принадлежала этой банде. В Италии банды легко узнаются по особенностям — татуировкам, одежде, всему. Но как же спросить о них? Это был вопрос, который терзал её, оставаясь неразрешённым. Наконец, она ступила на итальянскую землю. Самолет приземлился, и с этим приземлением она почувствовала, как на неё падает ещё один слой тяжести. Восемь часов полета оставили свои следы. Уэнсдей встала и, не оглядываясь, вышла. В руках был только блокнот и её черная сумка. В Италии зимой прохладно, но температура редко опускается ниже нуля, а снег бывает нечасто. Поэтому она надела свою лёгкую чёрную куртку. Весь её образ был чёрным, и, если задуматься, она, казалось, не отличалась от тех, кого она искала. Тёмная, безликая, безжалостная. Она вышла из международного аэропорта "Фьюмичино" в Риме, и, не теряя времени, направилась к кассам, чтобы купить билеты на поезд. Вскоре она села в Leonardo Express. Белый корпус поезда с красными и зелеными полосами будто сливался с ярким летним солнцем. Уэнсдей устроилась на синем, прочном сиденье, и, пока поезд стремительно мчался через ландшафт, она наблюдала за Римом, который проплывал за окном, как живое полотно. Вокруг звучали разговоры на разных языках — кто-то разговаривал по-французски, кто-то по-английски, кто-то на греческом. Она могла бы понять каждый из этих языков, но предпочла не вмешиваться в разговоры, позволив этим голосам плавно слияться в фоновый шум. Через окно мелькали старинные здания Рима, а неподалеку — группы туристов, которые, захваченные величием города, снимали каждый момент на камеры. Полчаса спустя поезд подкатил к станциям Roma Termini, и Уэнсдей пересела на следующий поезд, FL1, направляющийся к Trastevere. Станция была переполнена людьми, и среди них, как всегда, выделялись лица туристов — они не пытались скрыть восторга от увиденного, с широко раскрытыми глазами, оглядывая Рим. Через 15 минут она вышла на своей станции. Trastevere — небольшой, но уютный район с множеством старых домов и маленьких кафе, в которых чувствовалась особенная, почти убаюкивающая атмосфера. Здесь, прямо в центре, находилась церковь Санта-Мария. Этот святой храм был посвящен Деве Марии Снежной и был одним из семи римских паломнических базилик. У стен базилики стояли толпы туристов, а перед ними стоял высокий гид, одетый в яркую форму, объясняющий всю важность этого святого места. Уэнсдей присоединилась к группе, но осталась немного в стороне, как бы наслаждаясь моментом в тени этих величественных стен. Гид, сдержанно и увлеченно, продолжал: — С основанием базилики Санта-Мария Маджоре в Риме связана легенда XIII века. Согласно преданию, в IV веке троим людям — папе Либерию, римскому патрицию Иоанну и его жене — явилась во сне Дева Мария. Патриций и его жена молились о ребенке, и Мария пообещала подарить им дитя, если они построят церковь на холме Эсквилин в месте, где наутро выпадет снег. Проснувшись, Иоанн и его супруга обнаружили, что видели одинаковый сон. Они рассказали об этом папе, и он также увидел такое же видение. На следующий день, 5 августа 352 года, в самый разгар римского лета, они отправились на холм Эсквилин и действительно нашли участок, покрытый снегом. Здесь сразу же заложили место для церкви. Это событие стало известно как "чудо о снеге", и храм посвятили Деве Марии Снежной. По преданию, папа Либерий начертил план будущей базилики прямо на снегу, и поэтому храм также называют Либериевой базиликой. На самом деле строительство началось позже — в 432–440 годах при папе Сиксте III, уже после Эфесского собора, на котором осудили учение патриарха Нестория, отрицавшего, что Марию можно называть Богородицей. Новый храм был посвящён Деве Марии как матери Иисуса, и с тех пор римские папы украшали его произведениями искусства, прославляющими Богоматерь. Со временем храм приобрел свое торжественное имя — Санта-Мария Маджоре. По житию святого Кирилла, папа римский принял славянские богослужебные книги и привез их в эту церковь, что символизировало одобрение славянской письменности со стороны Рима. Храм многократно перестраивался, но его величие оставалось неизменным. Уэнсдей ухмыльнулась, вспоминая, сколько раз она читала эту историю с Мией в детстве. Она знала её, как свои пять пальцев. Сам храм возвышался над землёй с одной длинной башней на правом крыле. На башне висели старинные часы, которые, казалось, следили за каждым прохожим, напоминая им о времени. На вершине здания стояли статуи, украшавшие юго-восточный фасад, и, если присмотреться, можно было заметить, как они уставились на город, как молчаливые стражи, которые хранят тайны вечности. Дождь начался внезапно, как будто небо само решило охладить всё вокруг. Погода, и так уже прохладная, стала невыносимо холодной, а дождевые капли, как иглы, стали впиваться в кожу, насквозь промокая её. Уэнсдей поспешила домой, с каждым шагом ощущая, как холод проникает глубже в тело. Она прошла мимо ресторанов и маленьких кафе, в которых всегда так любила останавливаться. Но сегодня было не до того. У неё не было времени наслаждаться городом. Она торопилась. Дождь лишь подгонял её, как невидимая рука. Да, её семья была достаточно богата, чтобы позволить себе виллу или роскошный дом в районе Париоли. У любого, кто узнал бы, в каком районе она живёт, челюсть бы упала. Но бабушка, ещё после смерти своего мужа, устала от роскошной жизни, предпочтя простоту и уединение. И вот, вместо дворца, она купила старинный особняк в Trastevere. Здесь, несмотря на историческую атмосферу и древние здания, было полно туристов, и повсюду царил шум и суета. Дождь хлестал по её лицу и плечам, становясь все сильнее с каждой минутой. Она промокла насквозь, но не обращала на это внимания. Даже её куртка не спасала от стихии, а мокрые волосы прилипли к лицу. Один мужчина в сером пальто с усиками, увидев её в бедственном положении, предложил зонт, но Уэнсдей отмахнулась от него, не замечая даже его взгляда. Кто знает, что на самом деле скрывается за этим предложением? Никому нельзя верить в этом городе, как всегда повторял её дядя Фестер. Когда она наконец дошла до дома, она остановилась у ворот, чтобы убедиться, что всё в порядке. Но перед ней стоял тот же высокий черный особняк, окружённый массивными деревьями, как и прежде. Ворота были закрыты, но это не остановило Уэнсдей. Она перепрыгнула через них, как делала всегда. Сердце её дрогнуло, когда она огляделась. Это был её дом. Справа, среди древних деревьев, качались качели, на которых всегда играла Мия, а под ними часто сидела сама Уэнсдей, поглощенная книгой. Шагая по знакомой тропинке, она остановилась перед чёрной дверью. Задержав дыхание, она постучала несколько раз, несмотря на бинты на руках. Из-за дождя её рана промокла, и кровь, смешиваясь с влагой, капала на землю. Внезапно она почувствовала, как воздух стал вязким. Легкие сжались, как будто кто-то стиснул их пальцами. Она начала хрипеть, но, стараясь не падать в темноту, попыталась достать ингалятор из куртки. Руки дрожали, и её сердце глухо отбивалось в груди, а дождь продолжал заливать землю. Вдруг дверь резко распахнулась. На пороге стояла Мия в домашней одежде, её лицо было полным удивления. — Уэнсдей? Что ты делаешь...? — не успела она закончить фразу, как Уэнсдей, едва стоявшая на ногах, рухнула прямо на неё. Мия успела поймать её, и обе упали на землю. Она крепко обняла промокшую Уэнсдей, пытаясь согреть её своим телом. Дождь с вихрями ветра ворвался в дом, пропитывая всё холодом и сыростью. — Папа, помоги! — закричала Мия, её голос был полон паники.

***

Уэнсдей медленно возвращалась к жизни, как будто из далёкого сна, когда её глаза встретили белоснежный потолок, пустой и безмолвный. Он не был похож на всё, что она знала, но ей не было силы думать о том, почему. Она повернула голову, и взгляд её зацепился за лицо Мии, которое, как оказалось, было полным радости и удивления. Мия, заметив, что Уэнсдей очнулась, не сдержала эмоций. Её глаза вспыхнули, как если бы от неё отняли тяжёлое бремя, а затем она соскочила с места, не в силах остаться спокойной. — Ты очнулась! — сказала она с таким изумлением, что казалось, сама реальность могла развалиться под тяжестью этих слов. — Подожди... подожди, я сейчас вызову папу и врачей. Мия выбежала, оставив Уэнсдей одну, но не на долго. Её ноги везли её быстро по длинному коридору больницы. Она пролетала мимо дверей и стёкол, пока не достигла регистрации, где стояли Фестер и бабушка. Силы словно иссякли в Мии, когда она, задыхаясь, крикнула: — Она очнулась! Фестер и бабушка обменялись взглядом — молчаливым, но полным неизреченной тревоги. Вместе с врачами они поспешили в палату. Когда они вошли, Уэнсдей сидела, словно застыла в пустоте. Её глаза были потухшими, как если бы весь мир был лишён цвета. Фестер шагнул вперёд, желание обнять её было непроизвольным, но доктор остановил его строгим жестом, покачав головой. — Ты помнишь меня? — спросил доктор. Его белые волосы были сдержанно короткими, борода ухоженная, а под глазами синяки, что говорило о том, что последние дни были нелёгкими. Но он всё равно улыбался. — Сколько времени прошло с нашей последней встречи? — Да, — ответила Уэнсдей, её голос едва звучал, а слова вырвались из неё с трудом. Доктор кивнул, будто услышав нечто важное. — Хорошо, давай проверим твоё состояние, — сказал он и жестом пригласил медсестру. Он начинал осматривать её, при этом его слова, как и раньше, были полны заботы, но Уэнсдей не могла избавиться от ощущения, что он по-прежнему видел её маленькой девочкой. Она хотела возразить, но усталость затмевала её разум. Сил не было даже на слова — только на молчание. И она послушно сидела, чувствуя, как врачи творят с ней свою работу, но будто и не касаются её по-настоящему. Когда осмотр завершился, врач, не глядя в её сторону, позвал Фестера и удалился с ним в угол. Всё вокруг становилось каким-то призрачным, где звуки и запахи теряли свою ясность. Тем временем бабушка с хитрым прищуром подошла к Уэнсдей. Её ладонь нежно провела по волосам, и она опустилась рядом с ней, как неустанный страж, который пытается понять, что происходит. — О, mia nipote, — произнесла она, и в её голосе прозвучала тревога, скрытая за теплым умиротворением. — Почему ты не сказала, что возвращаешься домой? — Не было времени, — ответила Уэнсдей, глядя на свои руки, сжимающие капельницу, и пытаясь повернуть их в ощущение реальности, что словно ускользала от неё. Как только бабушка замолчала, в палату ворвался Фестер, и его улыбка осветила пространство, казавшееся до этого бесцветным. — О, Уэнсдей, как же я по тебе скучал, — сказал он, пытаясь подойти ближе, но Мия остановила его жестом, напоминая ему о состоянии девушки. Он тяжело вздохнул, оставшись у её кровати, и сдался на этот момент молчания. — Могла бы предупредить, встретили бы тебя у аэропорта, — его голос был наполнен заботой и беспокойством, что казалось почти невесомым в свете её состояния. Внутри он был благодарен всему существующему за то, что Уэнсдей хотя бы дошла до их дома, и мысленно проклинал все, что могло бы случиться, если бы она потеряла сознание прямо на улице. — Хотела увидеть своими глазами, изменилась ли здесь что-то. Домой? — сказала Уэнсдей, немного усмехнувшись и поднимая взгляд. Она пыталась подняться с кровати, но Фестер остановил её и, не говоря больше ни слова, мягко положил её обратно на подушки. — Врач сказал, отдыхать минимум неделю, — сказал он строго, его глаза не поддавались протестам. — Неделю? — переспросила Мия с ошарашенным выражением лица. Уэнсдей не могла поверить, что ей предстоит провести в этой больнице ещё хоть минуту. Она не собиралась оставаться здесь ни на секунду дольше. Неужели они снова хотят запереть её? — Твой организм слишком ослаблен после стресса. К тому же приступы стали частыми, — мягко проговорил Фестер, его голос был полон заботы и беспокойства. Он наклонился чуть ближе и добавил почти шёпотом: — Мы не можем тебя потерять. После этих слов Уэнсдей не смогла возразить. Она отвела взгляд, и её веки тяжело закрылись. Задержав дыхание, она прошептала: — Я хочу отдохнуть. Фестер и Мия переглянулись и едва заметно улыбнулись, словно все их тревоги на этот момент растворились в тишине.

***

Уэнсдей сидела в своей палате, поглощённая страницами Ворона Эдгара Аллана По. Мрак и тревожная тишина стихов казались зеркальным отражением её мыслей. Она закрыла книгу, и тотчас же пустота заполнила пространство, как только её пальцы отошли от обложки. Книга исчезла в тумбочке рядом с койкой, но не исчезла тяжесть в груди. Время. Сколько его уже прошло? Сколько ещё ей нужно сидеть здесь, среди этих белых стен и запаха антисептика, прежде чем её наконец выпишут домой? Мечтая о том, чтобы хотя бы чем-то заполнить пустоту, она хотела записать свои мысли в блокнот. Но он остался в доме. Мия же отказалась привезти его, мягко намекнув, что отдых Уэнсдей важнее, чем какие-то записи в тетрадке. Но Уэнсдей не могла не найти способ занять своё время, хоть его было и немного. Спала она много, иногда слишком много, будто её тело застывало в попытке восполнить утраченные силы. Иногда это было словно ожидание, что её организм возьмёт на себя инициативу и возродит её. Но даже она не могла точно сказать, что именно требовало больше времени: тело или душа. Но вот, наконец, она не вытерпела. Бесконечное ожидание стало невыносимым, и она не могла больше сидеть, скрестив руки, беспомощно ожидая, что будет дальше. Больница была для неё кошмаром, но эта больница... эта — особенно. Тёмные мысли окружали её, и Уэнсдей резко перевела взгляд на окно, надеясь увидеть хоть что-то, что прервёт этот бесконечный цикл. Маленькая девочка с косичками сидела на своей койке, укрытая тонким белым одеялом, и с трудом держала книгу в руках. Её пальцы были синими от холода, губы — тоже синие, как у тех, кто долго не чувствует тепла. Она была слишком худощавая, кожа её была почти прозрачной, а тело казалось хрупким, как стекло. Книга скользила между её пальцами, едва не выпадая, но она не замечала этого. Мысли её блуждали в туманной пустоте, не находя пути назад в страницы, которые она пыталась читать. — С днём рождения, милая, — раздалось в унисон несколько голосов. Они пели хором, стоя перед другой девочкой, блондинистой и яркой, лежащей в соседней палате. Сегодня её день — день её выхода из больницы, и этот день чудесным образом совпал с её днём рождения. Блондинка давно переоделась в свою любимую одежду, распрощавшись с больничной рубашкой. В честь её "великого дня" медицинский персонал, казалось, решил устроить мини-концерт, раздаваясь с этим странным, приторным "с днём рождения", которое девочке хотелось бы вырвать из своей головы, словно ненужный шёпот. Она медленно перевела взгляд в их сторону, стараясь сделать это так, чтобы никто не заметил её внимания, чтобы никто не увидел, как её глаза косо следят за чужой радостью. Мелькали фигуры: клоуны с разноцветными носами, принцессы в ярких платьях, объятия и поцелуи на макушку, восторженные лица. Все они радовались за неё. Для них этот день был праздником. Для девочки — нет. Она не понимала, что значит счастье, когда оно не твоё. Её взгляд снова опустился на книгу. Страница двигалась, но она не ощущала слов, не чувствовала смыслов. Она думала о другом. О том, как её родители никогда не приезжали на её день рождения, и вообще давно не появлялись. Она помнила их лица, но только смутно. Они вообще помнят о ней? Вскоре отец блондиночки поднял её на руки, и вся веселая процессия покинула палату, оставив её одну. Все ушли, и вдруг девочка почувствовала, как кто-то приближается к её койке. Она подняла голову и увидела клоуна — его лицо было расплывчато счастливо. Он был искренне рад, его улыбка словно не сходила с лица. — Ты тоже поправишься скоро, не переживай, — сказал он, доставая из кармана леденец и протягивая ей. С его лица не исчезала эта неизменная улыбка. Он помахал ей на прощание, а потом вышел из палаты, оставив её с этим крошечным сладким утешением. Девочка сжала леденец так сильно, как могла, но он был ей чужд. Не было ни радости, ни благодарности. Смущённо, с презрением, она выбросила его в мусор, который стоял рядом с её койкой. Никакой жалости от других ей не нужно было. Она могла справиться одна. Или… всё же нет? Уэнсдей встала с места, подошла к окну и взглянула на ночной город. Девочка с косичками сидела на подоконнике, как странное, молчаливое существо, укрытое в ночной тени. Обняв колени, она сжалась в себе, будто весь мир был слишком большим и слишком холодным для её хрупкого тела. Город за окном был живым, ярким, полным движения и огней — огни скорой помощи пробегали внизу, как неугомонные огоньки, а фельдшеры, как тени, вытаскивали пациента из машины и передавали его в руки врачей. Но для неё это было всего лишь фоном, далеким шумом, который не мог затмить звёзды, что она видела в небесах. Девочка подняла глаза. Звезды — такие холодные, такие далёкие, но такие красивые. Мерцали в бескрайности, словно приглашая её стать частью этого бесконечного пространства. Рыжая девочка с тихим шагом открыла дверь палаты и заметила её. Девочка с косичками сидела на подоконнике, её лицо было скрыто в тени, но из её позы исходила какая-то молчаливая сила, которая притягивала к себе. Рыжая подошла осторожно, как бы опасаясь нарушить тишину, что витала между ними. Постояв на мгновение, она решила, что будет лучше сесть рядом, не трогать её, не лезть в этот мир, который она создала для себя. Девочка с косичками перевела взгляд на неё, но сразу же вернулась к своему наблюдению за ночным небом. Рыжая девочка, не решаясь нарушить эту тишину, тоже обняла колени. Они сидели, поглощённые этим моментом, его простотой и глубиной. Молча, рядом, но так далеки. — Что со мной не так? — тихо, почти шёпотом, произнесла девочка с косичками. Эти слова пронзили тишину. Рыжая девочка, не ожидая такого вопроса, резко перевела взгляд на неё, будто этот вопрос был не о том, что с ней, а о чём-то гораздо большем. — Почему родители не приходят? Они забыли обо мне, да? Это всё из-за меня? Из-за моей болезни? — девочка с косичками не могла скрыть того горького сомнения, что затмило её детское лицо. В её голосе было что-то пустое, как потерянная надежда, что было трудно игнорировать. — Нет! Это не твоя вина, — ответила рыжая, но её слова застопорились, словно сама она искала правильные, важные слова, но не могла их найти. Она замолчала, запнувшись, и девочка с косичками продолжала смотреть на неё, глазами полными вопросов. — Я тоже ждала. Каждый день. Я тоже смотрела в окно, надеясь, что меня заберёт новая семья. Но забрали всех моих друзей... всех, кроме меня. Я тогда тоже думала так, пока твой дядя не забрал меня, — её слова были тихими, как шёпот ветра, но в них было что-то глубокое, что будто развеивало её собственные страхи. Рыжая девочка посмотрела на неё с мягкой улыбкой, полупечальной и полудружелюбной. — Он подарил мне новую надежду. Я тоже хочу стать героем. Если у тебя нет родителей, тогда давай я буду твоим, — её голос стал тёплым, обнадеживающим, но в нём всё равно оставалась горечь. Она протянула эту надежду как подарок, который она могла бы разделить. Девочка с косичками продолжала смотреть на неё, но в её глазах была растерянность. Уэнсдей очнулась, будто сама реальность снова схватила её за плечо. Лёгкое прикосновение, как мягкий штрих, вырвало её из океана мыслей. Она вздрогнула и повернулась, чтобы встретиться с глазами Мии, которая стояла рядом, не сдвигаясь с места. Тихо вздохнув, Уэнсдей снова повернула голову к окну, где ночное небо всё так же плавно менялось, как и её собственные мысли. Мия, однако, не отводила от неё взгляда, словно искала ответ в её молчании. — О чём думаешь? — Ни о чём. — О детстве? — осторожно поинтересовалась Мия. Уэнсдей хотела было отрицать, но что-то внутри неё замерло, и она вдруг почувствовала, как тяжёлые воспоминания снова тянутся к ней, как незваные гости. — Я знаю, как ты ненавидишь это место. Но постарайся думать о хорошем, — продолжила Мия, её голос мягко окутывал пространство. — Всё это время ты лечилась, ты прошла через многое и стала тем, кем ты являешься сейчас. Уэнсдей замолчала, не в силах найти ответ. Слова застряли в горле, как если бы они были за стеклом, неприкасаемыми. — Я... — она хотела что-то сказать, но не могла найти нужных слов. Мия, заметив её замешательство, нежно коснулась её руки. — В любом случае, я поговорила с врачами. Они сказали, что тебя могут выписать уже завтра, и я согласилась, — Мия улыбнулась, её глаза заблестели от радости. — Так что твой долгожданный момент наступит завтра. Утром мы уходим домой. Уэнсдей посмотрела на неё, и её глаза вдруг наполнились каким-то странным светом. Дом… понятие, которое она давно забыла.

***

Уэнсдей перешагнула порог своего дома, и в этот момент мир будто замер. Всё оставалось таким же, как и раньше — стены, знакомые до боли, воздух, пахнущий забытым уютом, даже тени на полу лежали так же, как когда-то. Она почувствовала, как в её груди что-то невидимо ёкнуло. Ничего не изменилось. Время как будто обнулось, оставив этот дом в прежнем состоянии, застывшем и неизменном. Ларч прошёл мимо неё, неся все её вещи, принесённые из больницы, как некую незначительную тяжесть. Всё, кроме одного. В самой гостиной висел чёрный плакат, в контрасте с привычным окружением. Белые буквы вырезались на тёмном фоне, а рисунки гробов казались почти осязаемыми. Надпись на плакате была такой: Benvenuti a casa, la nostra nuvola scura. Уэнсдей остановилась, разглядывая плакат. Каждое слово казалось жутким, но родным. Дядя Фестер стоял в углу, в чёрной шапке для дня рождения, с шаром в руках. Его странная, но привычная улыбка расползалась по лицу, и в глазах загоралась весёлая искорка. В это мгновение он выглядел так, как всегда — чуть эксцентрично и немного забавным. Бабушка, не теряя своего величия, стояла с бокалом вина, медленно поднимая его к губам, как будто сама вино было посвящением её возвышенному состоянию. Она обняла Уэнсдей взглядом, притягивая её внимание, и отпила глоток, будто для того, чтобы отметить возвращение. Дядя Фестер подошёл к Уэнсдей, и, не выдержав, крепко обнял её, давая почувствовать этот немного неловкий, но искренний жест. Он быстро отпустил её, как если бы не хотел, чтобы его привязанность была слишком очевидной. — Non sai quanto mi sei mancato, mio piccolo Scorpione, — сказал он, кивая в своём характерном жесте. — Smettila di chiamarmi piccola, — ответила Уэнсдей, с усмешкой закатив глаза. Она не могла сдержать лёгкой ухмылки, хоть и чувствовала какой-то непрояснённый холод в груди. Бабушка молча провела рукой по её спине, её жест был как прикосновение чуждого существа — холодным и бесстрастным, но в нём была некая невыразимая забота. — Quanto sono felice che tu sia a casa ora, sano e intero, — произнесла она, не забывая сделать последний глоток вина из бокала, который, казалось, стал её неотъемлемым атрибутом. — Отдохни, а то они ещё несколько часов будут тебя мучать итальянским. Я разбужу тебя, когда будет обед, — сказала Мия, нежно подталкивая Уэнсдей в её комнату. Девушка кивнула, её взгляд пробежал по лицам собравшихся, и с последним взглядом, полным какой-то неясной грусти, она направилась в свою комнату. Всё было как раньше. Но всё было иным.

***

Уэнсдей закрывала свою сумку, медленно вынимая последние вещи, когда шаги Мии за её спиной нарушили тишину. — Куда-то спешишь, дорогая? — спросила бабушка, не отрываясь от своей книги, сидя на диване с бокалом вина, как всегда, безмятежная и непоколебимая. — В тюрьму, — спокойно ответила Уэнсдей и направилась к прихожей, не оглядываясь. — Могла бы и пару дней отдохнуть, — пробормотала Мия, потягивая своё кофе, не отрывая взгляда от нее. — Не трогай её, пусть делает, что считает правильным, — отозвалась бабушка, подмигнув Уэнсдей. Та тихо улыбнулась в ответ, её ямочки на щеках, как всегда, придавали её улыбке детскую наивность, контрастируя с её внутренним миром. — Уэнсдей, ты готова? Идём, — крикнул Фестер снаружи. Его голос был как всегда громким и радостным, как будто ничего не могло поколебать его уверенность в том, что всё идёт по плану. Уэнсдей быстро надела куртку и ботинки, и вышла из дома, чувствуя холодное дыхание вечера на своих плечах. В машине дядя включил радио, на котором заиграла странная музыка, и, подпевая, начал трясти головой в такт. Уэнсдей слабо ухмыльнулась — дядя всегда знал, какие песни она любила. Он был немного странным, но это и было в нём особенное. Когда машина остановилась перед тюрьмой, Фестер повернулся к ней и с хитрым взглядом произнёс: — Готова? — Всегда, — ответила Уэнсдей с лёгким вызовом в голосе. Они прошли мимо охранников, которые, узнав их, просто кивнули, пропуская без лишних вопросов. Этот момент был для них привычным. Вход в тюрьму стал частью их жизни. — Как обычно, Луис? — спросил дядя, когда они подошли к комнате для переговоров. Его голос был спокойным, будто здесь не было ничего необычного. — Да, — кивнула Уэнсдей. Фестер обратился к охранникам, чтобы пригласить заключённого, и вскоре Луис сидел за стеклом, ожидая. Дядя кивнул ему, пожелав удачи, и, подмигнув Уэнсдей, ушёл, оставив её одну. Он всегда давал ей время для этих встреч — Луис был для неё важным источником информации. Уэнсдей вошла в комнату и увидела Луиса. Пожилого мужчину с седыми волосами и морщинами, но с доброй, даже нежной улыбкой, как у старого друга. Его волосы были средней длины, и половина их была собрана в пучок. — Привет, — сказал Луис первым, его голос был теплым, как всегда. — Какая неожиданная встреча. Давно не виделись. Уэнсдей усмехнулась, садясь на своё место. В этом месте, за стеклом, было что-то знакомое, тягучее, как часть её жизни. Когда она приезжала сюда с дядей, он часто оставлял её одну разговаривать с Луисом, не вмешиваясь в их беседы. Луис относился к ней как к взрослой, несмотря на её возраст. Они обсуждали убийства, маньяков и способы, как убить так, чтобы не попасться. Эти разговоры всегда возбуждали её ум, и, несмотря на их тематику, она чувствовала к нему уважение. — Я думал, что ты уже забыла обо мне, — сказал Луис с широкой улыбкой. — Я никогда не забуду тех, кто вдохновил меня, — ответила Уэнсдей. Луис улыбнулся ещё шире. — Спасибо. Чем могу помочь тебе? — Ты же знаешь все наркобанды здесь, да? И их татуировки? — спросила Уэнсдей, открывая свой блокнот, который она принесла скрытно. — Долгое пребывание здесь научило меня замечать даже самые мелкие детали, — ответил Луис, нервно теребя свои ноги. — Отлично, — сказала Уэнсдей и, аккуратно открыв блокнот, показала ему рисунок татуировки, сделанной бандой, которая убила Роуэна. Луис прищурился, долго думал и начал играть с жевательной резинкой. — Мм, на самом деле я знаю много таких, но похоже, здесь был главный. Как его звали… — сказал Луис, положив пальцы на губы, задумавшись. — Теодор! Да, точно, Теодор Ричардсон. Он самый. — Можешь быть конкретнее? — спросила Уэнсдей. — На самом деле мы здесь никого не зовём по фамилиям. Но однажды, после драки в медблоке, я услышал, как его звала медсестра... Ммм... А, я вспомнил! Мистер Ричардсон! Да-да, его звали Теодор Ричардсон. Уэнсдей быстро записала имя в блокнот, её улыбка стала чуть шире, и ямочки на её щеках стали более заметными. — Идеально. Они немного поговорили о жизни. Луис спросил её о том, как у неё дела, а она — о новых преступниках, которых перевели в тюрьму. Но Уэнсдей не могла оставаться здесь долго. Время подгоняло её. Её задачи были важнее, чем простые беседы. Когда она собиралась открыть дверь, Луис, как будто зная, что это их последняя встреча, сказал: — Ты была всегда лучшим посетителем. Спасибо, что помогла мне не почувствовать одиночества. Уэнсдей улыбнулась и вышла из комнаты. Её глаза блеснули решимостью. Теперь ей нужно было найти Теодора Ричардсона.

***

Уэнсдей вошла в комнату для встреч, но за стеклом сидел совсем другой человек. Худощавый мужчина, покрытый татуировками от головы до ног, особенно ярко выделялись рисунки на его лице. Его короткие, взъерошенные кудрявые волосы будто только что потроганы рукой, когда Уэнсдей устроилась на своём месте. Он сидел не как обычно: ноги закинуты на стол, а сам наклонился назад, на стуле, чуть не падая, качаясь туда-сюда, наслаждаясь своим чувством власти. Найти его не составило труда, особенно с помощью дяди Фестера. — Хэй, ты собираешься что-то говорить, или мне самой начать? — спросил Теодор, наклоняясь ближе к стеклу, словно чтобы сразиться с её взглядом. — На самом деле, не хотел этой встречи, пока не услышал слово "Аддамс", да ещё младшая. Что привело тебя сюда? — Так ты уже знаешь меня. Славно, — ответила Уэнсдей, слегка усмехнувшись, будто бы его слова не могли её удивить. — Так, какова цель твоего прихода? Я не собираюсь тратить время зря, — продолжил он, всё так же играючи покачивая ногами. — Теодор Ричардсон, глава наркобанды, верно? — спросила Уэнсдей, устраиваясь поудобнее. Он не сразу ответил. Немного потрясённый, он откашлялся, лицо его омрачилось. — И? — Меня Маркус отправил, — произнесла Уэнсдей, подбирая слова осторожно. Слишком много лжи могло бы стоить ей слишком дорого, но немного лжи никогда не мешало, когда цель оправдывает средства. Её взгляд был твёрд, а манеры — расчётливыми, как всегда. Теодор напрягся. Его глаза расширились, он хотел что-то сказать, но в конце концов просто замолчал, похоже, приняв своё положение. — Кто такой Маркус вообще? — спросил он, с лёгким налётом насмешки, но в голосе уже чувствовалась тревога. — Маркус Джонатан, — сказала Уэнсдей, и в этот момент Теодор не смог скрыть страх, который мелькнул в его глазах. — Я знаю всё о вашей банде, и что вы собираетесь сделать с моей семьёй, — произнесла Уэнсдей, наблюдая, как его уверенность растворяется, как снег под солнцем. — Не может быть. Как ты узнала о Nightshades? — спросил он, нервно теребя ногти и покачивая ногами. Так их банду называют — Nightshades? Интересно. — Расследование. Ваш главный, Nero, уже приступил к делу, — ответила Уэнсдей, её лицо становилось всё более сосредоточенным, как у охотника, который точно знает, где его добыча. С этим, казалось, он начинал сдавать позиции. — И что ты хочешь от меня? Рассказать что-то? Никогда. Через мой труп, Аддамс, — сказал Теодор, ухмыляясь. — Он уже почти завершил своё дело, пока ты всё ещё сидишь здесь, в этой тюрьме. Не думаешь, что кто-то уже вычеркнул тебя из плана? — ответила Уэнсдей, и её голос был мягким, но в нём скрывалась угроза. — Невозможно, он обещал вытащить меня из этого грёбаного места! — И где он был все эти 17 лет? — спросила Уэнсдей, чуть улыбнувшись, как кошка, играющая с мышью. Она заранее расспросила охранников, а теперь ставила его в угол. — Ты ничего не потеряешь, ведь ты уже не в его плане. — А ты вообще не знаешь, кто он и на что он способен. Он убьёт всех, кто узнает о нём, — сказал Теодор, слегка хихикая, как будто это было просто игрой. — И что тебе может сделать такая маленькая девочка? — Не смей называть меня так, — холодно ответила Уэнсдей, её взгляд был острым, как лезвие ножа. — К тому же, Маркус уже мёртв. Следующим можешь быть ты. Ты не представляешь никакой ценности, сидя здесь и зная столько информации о них. Уэнсдей встала с места и, медленно оборачиваясь, направилась к двери. — Стой. Маркус реально мёртв? — спросил Теодор, и в его голосе уже слышался страх. Уэнсдей ухмыльнулась, чувствуя, как его уверенность тает. — Мы на самом деле привозили наркотики через запчасти автомобилей. Это было незаметно и выгодно вдвое, — сказал Теодор, с явным облегчением. — Запчасти автомобилей? Так это связано с автомобильной фабрикой? — спросила Уэнсдей, не скрывая любопытства. — А кто он, Nero? — продолжила она. — Я... я не знаю. Я сам его никогда не видел, только его помощников. Ты уже видела их знак. Этот "4+1"? Он что-то значит и включает меня. — А имя его помощников? — поинтересовалась Уэнсдей. — Я не могу сказать. Они могут узнать, а насчёт знака ты можешь сама разузнать. Мне важна моя жизнь, — сказал Теодор, вставая с места и кивая охранникам. — До свидания, Аддамс. Наш разговор теперь окончен. Уэнсдей кивнула, её улыбка была холодной и уверенной, а когда она вышла из комнаты, за ней осталась только тень её решимости. Это было только начало.