Свет в бездне

***

— Дядя Фестер, могу я взглянуть на твои файлы по старым расследованиям? — произнесла Уэнсдей, неспешно выходя из своей комнаты и ставя сумку на кровать. — Конечно, — откликнулся он, кидая на неё короткий, едва заметный взгляд, который в её присутствии всегда прячет больше, чем раскрывает. На губах Фестера играла странная улыбка, почти издевательская. — Все они стоят в подвале, а я… я иду в душ. Уэнсдей кивнула, не обратив внимания на его манеру говорить. Это было привычно. Она развернулась и направилась к кабинету Фестера, с каждым шагом словно погружаясь в туман старых воспоминаний, которые хранились в его файлах. Комната встретила её запахом старой бумаги и немного сырости, как будто в этом месте застыла вечность. В кабинете было тихо. Она остановилась рядом с полкой, на которой стояли книги, вытирая крошечный коврик, что скрывал люк. Приоткрыв его, она почувствовала мгновенный запах плесени, старинного дерева и влажности, как будто сама комната дышала под ногами. Уэнсдей спустилась вниз, осторожно, ступая по деревянным ступеням, которые скрипели от её веса, как старые секреты. Как только она оказалась внизу, всё вокруг затянуло её во тьму, где лишь тусклый свет едва освещал кучу коробок, аккуратно выложенных вдоль стен. Каждая из них была промаркирована — дата, имя преступника, место происшествия. Здесь царил порядок. Все любили порядок. Её цель была ясна. Она должна была узнать больше о Теодоре и его банде "Nightshades". Она взялась за коробки, одну за другой, разгадывая их надписи, вытаскивая содержимое. Она рылась в хранящихся здесь записках, пытаясь найти что-то, что могло бы пролить свет на их скрытую деятельность. Наконец, в одном из углов, у самой стены, она обнаружила коробку, которая притягивала её взгляд, как магнит. Старательно положив её на пол, она открыла. Внутри не было ничего важного. Разочарование быстро мелькнуло в её глазах, и она уже собиралась вернуть коробку на место, когда её взгляд застыл на другой, стоявшей рядом. Открыв её, Уэнсдей почувствовала как нечто ледяное закралось в её грудь. Среди бумаг был документ, на котором красовалось имя Теодора Ричардсона. Но это было не всё. Она начала листать бумаги, надеясь найти хоть что-то связанное с бандой. И тут её взгляд зацепил что-то на полу. Полуразрушенная бумага, частично затерянная под полками. Осторожно она подняла её и — удивление. Это была не просто бумага, а фотография. На обратной стороне — "1995 год". Словно это было нечто важное. Она перевернула фотографию и увидела три фигуры. Первой она узнала дядю Фестера — его болезненно бледное лицо, мешки под глазами и лысая голова были знакомы каждому. Он был неизменен, как скала, не меняющийся с годами. В центре стоял её отец, и его причудливая улыбка, унаследованная от многих поколений Аддамсов, сразу выдала его. Волосы, уложенные в аккуратные кудри, а взгляд — мягкий, но проницательный. А вот третий человек на фото был странным. Высокий, худой, с короткими брюнетами волосами. Он не выделялся ничем. Уэнсдей мгновенно почувствовала, как в её груди зреет неясное беспокойство. Она знала всех членов своей семьи, учила их лица, их характеры, их привычки… Но этого человека она никогда не видела. — Нашла? — Прозвучал знакомый голос, и Уэнсдей мгновенно повернулась. За её спиной стоял дядя Фестер. — Как долго ты здесь? — спросила она, быстро пряча фотографию в карман. — Заходил помочь, но кажется, ты и сама справилась, — сказал он, пожимая плечами, как если бы не случилось ничего необычного. — Да, — ответила Уэнсдей, держа документы в руках. — Могу забрать их? Потом верну. — Конечно, конечно, — сказал Фестер с лёгкой ухмылкой, и, выйдя из комнаты, он удалился, оставив за собой слабый хихик, что будто бы плавно растворился в тени.

***

Уэнсдей медленно переворачивала страницы документов, её глаза блескали любопытством, а в голове уже выстраивалась целая цепочка мыслей, каждая из которых вела её всё ближе к разгадке. Записывая в блокнот свои догадки, она чувствовала, как пазлы складываются в единую картину. Теодор — обычный доставщик автозапчастей, на первый взгляд ничем не примечательный. Он продавал запчасти различным компаниям, и среди них удивительно значилась компания "CR". Уэнсдей задумалась. Возможно, именно здесь Теодор и познакомился с Маркусом. Маркус, со своими связями и способностью манипулировать людьми, был ключом ко многим дверям. Это не просто человек с хорошими знакомствами — это был человек, который мог бы помочь Теодору проворачивать более тёмные дела. И, возможно, именно он был тем, кто открывал ему путь в мир наркотиков, в том числе и в школе. Уэнсдей ухмыльнулась, её умствование было точным, как скальпель. Она догадалась, что значит "4+1". "4" — это была цифра, обозначавшая четырёх напарников. Она выстроила их в своём воображении, как фигуры на шахматной доске. Первым был Маркус Джонатан, человек, наделённый огромным влиянием и широкими связями. Весь его круг общения был, как туман, — непроницаемый и глубокий. Возможно, именно он знакомил их с новыми клиентами и помогал продавать наркотики не только в школе, но и в других местах, где власть и деньги позволяли ему оставаться в тени. Вторым шёл Теодор Ричардсон. Он был тем, кто привозил наркотики из Италии в США, но, как указывалось в документах, они поступали в сыром виде. Это означало, что наркотики не могли быть использованы сразу — их нужно было обрабатывать, очищать, подготавливать для конечного потребителя. А кто, как не тот, кто имеет доступ к лабораториям и химическим реакциям, мог бы заниматься этим? То есть третий человек был химиком, доктором или специалистом, имеющим связи с медициной. Тот, кто знал, как обращаться с таким опасным товаром. Но самая странная деталь заключалась в том, что о банде не было ни слуха, ни духа. Наркотики поступали большими партиями — а никто не обратил на это внимания? Кто-то же должен был заподозрить неладное, начать расследование. Всё это указывало на одно — они имели связи либо с полицией, либо с более высокими уровнями власти, например, с ФБР. Четвертым человеком, вероятно, был кто-то из этих структур — не просто полицейский, а кто-то, кто мог бы прикрывать их незаконные дела. А кто же был этим " +1"? Ответ был очевиден. Это был Nero. Главный. Тот, кто управлял всеми из тени, не раскрывая своего лица. Он был тем, кто стоял в центре этой тёмной сети, держа в своих руках нити, не давая никому вырваться из его влияния. Но почему он вернулся именно сейчас? Где он был раньше? И что заставило его вновь появиться на горизонте? Этот человек, без сомнения, имел что-то против семьи Аддамс. И Уэнсдей знала: если этот человек снова вышел на сцену, то что-то серьёзное скоро произойдёт.

***

Уэнсдей опустилась на своё место за столом, чувствуя, как холодное напряжение вечерней тишины окутывает её. Шумные разговоры и звуки столовых приборов наполнили пространство, но для неё мир казался чуть более затуманенным, чем обычно. Каждый глоток воды, каждый взгляд, словно становились частью неизведанной загадки. — Мы как-то говорили о твоём приезде в Италию, — сказала Мия, её голос пронёсся через шум, и она снова посмотрела на Уэнсдей, продолжая не спеша есть. — Кстати, как твой папа оказался в Италии из США? Вы никогда не рассказывали об этом. Фестер и бабушка обменялись странным, едва заметным взглядом, который был полон недосказанности. Взгляд бабушки стал тяжелым, она глубоко вздохнула, как будто готовясь к ответу, который давно висел в воздухе. — Ему просто хотелось быть поближе ко мне, вот и устроился работать здесь, — сказала бабушка с лукавой улыбкой, которая не достигала её глаз, и от этого её лицо стало ещё более загадочным, как маска. Уэнсдей ощутила, как её вопрос, как цепочка, натягивается, и не сдержалась: — А дело в компании? — Она прекрасно знала, что Фестер когда-то работал в США в ФБР, но она думала, что именно он помогал делом в компании. Бабушка, не спеша, отпила воды из стакана, её взгляд стал мягким и рассеянным. Она ответила, будто этот вопрос был давно предусмотрен в её речи, как часть тщательно продуманной игры. — Когда Фестер решил работать в ФБР, у него было всего два выбора: либо продолжить дело отца, либо работать в ФБР. Он выбрал второе, — ответила она, мягко опуская стакан на стол, но её голос звучал, как давно отшлифованная версия правды. Уэнсдей заметила, как лицо дяди Фестера напряглось, как будто эта невидимая тень, которую он не мог скрыть, затмевала всё вокруг. Его взгляд стал странным, будто он мог бы быть одновременно здесь и где-то далеко, в другом времени или месте. — Фестер, ты не можешь работать в ФБР, ты будешь возглавлять нашу компанию, — произнёс старый мужчина с короткой, аккуратно подстриженной бородой, в которой сливались седые и чёрные пряди. Его лицо было изрезано морщинами, но глаза всё ещё горели решимостью. Он стоял, опираясь на изогнутую палку, как будто она была его последней опорой в этом мире. Фестер встретил взгляд отца, его лицо было спокойным, но глаза, полные решимости, выдавали внутреннюю бурю. — Я хочу работать в ФБР, отец, — произнёс он настойчиво, с такой твердостью в голосе, будто каждое слово было выстрелом. Он не собирался отступать. Отец стиснул челюсти, а его брови нахмурились, как если бы он только что услышал невыносимо раздражающее утверждение. Он шагнул ближе, его голос стал более жёстким. — Ты забыл, что случилось с Гуди? Мы не можем повторить ту ошибку, — произнёс он, обостряя каждое слово. В его взгляде скользнула тень боли, скрытая за гордостью и железной волей. Он был готов пойти на всё, чтобы удержать сына рядом с собой. Фестер не отступил. В его ответе звучала уверенность, он уже не боялся последствий. — Смерть не пугает меня, — сказал он, и в этом был не только холодный отказ от страха, но и что-то отчаянное, почти героическое. Отец резко шагнул назад, глаза его сузились от гнева, и голос прорвался, как раскат грома. — Тогда я не оставлю тебе ни копейки на наследство! — его крик эхом отозвался в комнате, ползая по стенам, как грозовая туча, собирающаяся разразиться. Фестер не моргнул, его лицо оставалось бесстрастным, и, кажется, он больше не мог почувствовать тяжесть этого удара. Он стоял, сжимая кулаки, и после долгой паузы произнёс: — Хорошо, если это значит, что я могу заниматься своей работой, — сдержанно сказал он, как будто каждое слово было решением, от которого зависела вся его жизнь. И, развернувшись, он ушёл из кабинета, оставив отца одного в этом тяжёлом молчании. Уэнсдей, сидя напротив бабушки, вдруг ощутила, как тайна, скрывавшаяся в её голове, растворяется, как туман. Всё это время она была в заблуждении. Изначально Гомес управлял компанией, а её дядя не имел к этому никакого отношения. Всё, что она думала, оказалось лишь пеленой лжи. — А когда отец начал управлять компанией? — с живым интересом спросила она, пытаясь распутать ещё одну ниточку в этой запутанной истории. Бабушка тяжело вздохнула, и взгляд её затуманился, как если бы она не хотела вспоминать прошлое, но память, как тень, настигала её. В её глазах мелькнуло нечто вроде печали, которую она скрывала под внешней сдержанностью. — Сразу после смерти Лиама, и до года твоего рождения, — ответила она, её голос стал тихим, как дождь, который стучит в окно в тёмную ночь. Уэнсдей почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Вопрос о смерти дедушки стал невольно следствием её размышлений. Она всегда знала, что он ушёл от сердечного приступа, но она хотела понять больше, чем просто поверхностные слова. Её интуиция подсказывала, что банда могла быть активна ещё до её рождения, и если это так, то, возможно, они имели отношения к смерти её деда. Это было не просто трагичное стечение обстоятельств. — А как дедушка умер? — спросила она осторожно, ощущая, как каждый звук её голоса становится важным. Она хотела знать подробности, которые могли бы раскрыть её семейные тайны. Глаза бабушки стали серьёзными, и её лицо немного потускнело, как будто старые воспоминания невыносимо давили на её душу. Смерть не была тем, о чём они часто говорили, но она понимала, что молчание не даст ответов. — Он начал нести бред перед смертью... тахикардия, затруднённое дыхание... Я помню, как он попросил воды, — сказала бабушка, её голос звучал глухо, как если бы она пыталась избавиться от этих воспоминаний. Она всё ещё чувствовала горечь и боль, о которых предпочитала не думать. Уэнсдей погрузилась в размышления. В её голове щелкнуло, как если бы пазл наконец встал на место. Что-то важное стало ясно. И бабушка, похоже, поняла это одновременно с ней. — Яд белладонны, — произнесли они синхронно, и в их глазах блеснула понимание. Это было как простое признание очевидного, но с этим признанием приходило что-то большее, что-то тревожное. Бабушка слегка улыбнулась, её лицо смягчилось, и в её голосе прозвучала гордость. — Я никогда не сомневалась в тебе, — сказала она, её слова несли в себе теплоту, как уютный огонь в камине. — До этого момента я не хотела даже думать об этом, не хотела переживать из-за горя. Но как видишь, эмоция — наша слабость. Я помню, как я плакала в момент его смерти, и мне не хотелось больше думать об этом. Уэнсдей тихо повторила слова бабушки: — Эмоция — наша слабость. Её улыбка стала шире, а в глазах загорелся огонёк решимости. Теперь она понимала, куда всё это ведёт. Эти люди, эта банда, они пытались что-то сделать с её семьёй ещё много лет назад. Они убили её дедушку, и теперь Уэнсдей знала, что она должна вернуться в Америку. Срочно.