Свет в бездне

***

Уэнсдей вышла из машины и позволила себе едва заметную ухмылку. Вечерний воздух Америки обжигал лицо прохладой, а тёмные силуэты родного дома вырастали перед ней, словно молчаливые стражи. Сколько раз она уходила отсюда, обещая себе, что вернётся? И вот теперь она стояла у порога, готовая завершить начатое и расставить все точки над «i». Чёрная сумка небрежно покоилась на её плече. Девушка шагнула внутрь. Служанки, заметив хозяйку, поклонились с уважением и поспешили скрыться в глубине коридора. Родителей дома не было, но это не имело никакого значения. Уэнсдей всегда умела действовать в одиночку. Поднимаясь по лестнице, она чувствовала, как с каждым шагом холодная решимость крепнет в её груди. В своей комнате она поставила сумку на пол, отворила полку и достала предмет, который не давал ей покоя уже давно, — дневник Роуэна. Этот человек знал слишком много. Слишком много для того, чтобы его записи оказались простой бессмыслицей. Она уже пыталась взломать его тайну — шифры, заметки на полях, странные цифры, — но каждый раз терпела поражение. И всё же сомнений не было: Роуэн был всего лишь менеджером крошечной компании, он вряд ли обладал гениальной хитроумностью шифровальщика. Значит, ключ должен быть прост. Настолько прост, что его и не замечаешь. Она раскрыла страницу, где значились телефонные номера. Строчки выглядели невинно, но именно в этой невинности и пряталась загадка. 4.Ник Байлер — 201-000-407 1.Ева Лайт — 201-000-105 5.Райли Эвердин — 201-000-509 41.Отто Карлсон — 201-000-413 Уэнсдей села за стол, склонившись над записями, и сдержанно усмехнулась. В голове всплыл голос дяди Фестера: «Чтобы поймать преступника, нужно мыслить как преступник». Но теперь требовалось мыслить именно как Роуэн — посредственный, слишком уверенный в своей изобретательности. Это не представляло трудностей. Сначала «4», потом «1», затем «5» — ведь 4+1=5. И в конце «41», где 4 и 1 были записаны вместе. Очевидно, что номера выглядели вымышленными, ведь различались они только последними цифрами. Очевидная последовательность, грубая, почти детская. Номера отличались лишь последними цифрами — признак выдумки. Всё сходилось. На последней странице рукой Роуэна были выведены странные символы: 5.01 – 4.02 – 41.01 Уэнсдей села ровнее. Логика подсказывала решение: «5.01» — первая буква имени под номером пять. Райли. Буква «Р». «4.02» — вторая буква имени под номером четыре. Ник. Буква «И». «41.01» — первая буква имени под номером сорок один. Отто. Буква «О». Она записала получившееся слово на чистом листе: «Рио». Имя. Лаконичное, как выстрел. Кто такой Рио? Она подняла взгляд и заметила ещё одну очевидность, столь наглую в своей простоте, что лишь слепой мог её проигнорировать. Первые буквы фамилий: Байлер, Лайт, Эвердин, Карлсон. Блэк. Рио Блэк. Имя всплыло перед её глазами, словно подпись к тёмной картине. Оно звенело, будто ключ в замке, только вот замок ещё предстояло найти. Уэнсдей уже собиралась захлопнуть дневник, когда взгляд зацепился за цифры. Последние знаки телефонных номеров были слишком похожи: первая цифра повторяла порядковый номер, средняя всегда оставалась «0», а финал ломался на «41». . Если убрать всё лишнее, оставалась комбинация: 7593. Пароль. Едва ли что-то иное. Четырёхзначные числа слишком часто использовались как ключи. Но где замок? В доме Роуэна не было ничего, что требовало бы кода. Значит, разгадка ждала её в другом месте. Уэнсдей захлопнула дневник. В комнате стало ещё тише, тьма словно сжалась вокруг неё. Оставался лишь один путь — найти человека по имени Рио Блэк. И когда она его найдёт, всё встанет на свои места.

***

Уэнсдей вышла из машины, взяла сумку с сиденья и направилась к дому Рио. Теперь она знала: он умер семнадцать лет назад — почти одновременно с тем, как его банда исчезла с горизонта. В приложении ей не удалось найти ни малейшего расследования его смерти. Газеты того времени тоже молчали или отделывались расплывчатыми фразами. Рио не был фигурой, достойной заголовков: всего лишь помощник её деда, связанный с семьёй Аддамс. В интернете сохранилась лишь одна сухая заметка — короткая строка о его кончине, без подробностей и без интереса. Но кое-что выяснить всё же удалось: Рио был верным секретарём Лиама Аддамса, её дедушки. На всех приёмах и мероприятиях он стоял рядом с ним, словно тень, немой свидетель и хранитель секретов. Вопрос оставался открытым: как всё это связано с нынешними событиями? Уэнсдей достала из сумки шпильку и с холодным терпением взялась за замок. Улица спала, окна чужих домов оставались равнодушно тёмными. Никто не видел, как тонкие пальцы ловко обвели замочную скважину. Щёлк. Дверь поддалась. Она скользнула взглядом на часы. Новый рекорд. Улыбка — тонкая, едва заметная. Внутри её встретила тишина, густая и вязкая, будто она вошла не в дом, а в склеп. Пыль покрывала мебель тусклой вуалью, паутина тянулась из углов, а лучи солнца, пробивавшиеся сквозь грязные окна, лишь подчеркивали серость и забвение. Уэнсдей щёлкнула фонариком, и свет прорезал темноту узким, острым клинком. В гостиной на полке стояла единственная фотография: женщина с усталым, но красивым лицом и ребёнок рядом. Возможно, тот самый Рио. Больше снимков не было — словно у хозяина не существовало прошлого, кроме этой застывшей сцены. На подоконнике стоял горшок с мутной водой, источавшей гнилостный запах; в ней плавали мёртвые, давно истлевшие листья. Она обошла весь дом — спальни, коридоры, кухню. Ничего. Пустота, застывшая в стенах. Вернувшись в гостиную, Уэнсдей задумалась. Сейф. У него должен был быть сейф. И не просто так спрятанный. Её внимание привлёк стеклянный столик на коврике. Лёгкий перекос узора, отпечатки ножек на ворсе — стол передвигали не раз. Она придвинула его в сторону, подняла коврик и постучала по полу. Дерево ответило глухим эхом. Уэнсдей прищурилась, уголки губ дрогнули в мрачном удовлетворении. Проведя ладонью по доскам, она нащупала участок, чуть возвышавшийся над остальными. Одним резким движением приподняла панель. Тьма под её пальцами отворилась, открывая металлическую дверь сейфа. На сейфе стоял пароль. Уэнсдей вспомнила вчерашнюю запись и без колебаний набрала комбинацию «7-5-9-3». Щелчок замка прозвучал, как тихий выстрел в тишине. Дверца открылась — и показала пустоту. Ни бумаги, ни фотографий, ни даже пыли. Пусто. Возможно, Роуэн уже забрал всё ценное. Но тогда зачем в своём дневнике он оставил пароль? Уэнсдей провела ладонью по металлическим стенкам сейфа. Под пальцами отозвалась едва заметная неровность. Двойное дно. Она ухмыльнулась, достала шпильку и осторожно поддела пластину. Скрежет, щёлк — и скрытый отсек раскрылся. Перед ней лежала кипа документов. Чтение затянулось. Больше часа Уэнсдей сидела, перелистывая страницы, скупой свет фонарика скользил по бумаге. Списки поставок. Маршруты. Тайные встречи. Адреса точек сбыта наркотиков. Всё, как она и ожидала. В делах мелькало название её школы — слишком часто, чтобы быть совпадением. Среди бумаг старая фотография: лица членов банды, среди них Теодор, а рядом — люди, которых она не знала. Дальше — копии контрактов на транспортировку автомобильных запчастей из Италии, сухие заметки о суммах сделок, перечни наркотических партий и списки возможных партнёров. Но больше всего внимание привлёк пожелтевший клочок бумаги, исписанный торопливой рукой. «Дорогой Маркус. Я знаю, что иду на собственную смерть, но вина с каждым днём пожирает меня. Я больше не могу нести этот груз — груз убийства. Да, он сам просил об этом, но для меня это всё равно предательство. Жертва, на которую я иду, должна оправдаться. Надеюсь, их арестуют. В этих документах всё, что нужно полиции. Я не назвал его имени, чтобы бумаги не выглядели как прямое обвинение. Ты знаешь, о ком речь. Я доверяю тебе. Закончь этот хаос. С уважением, Рио». Уэнсдей сжала письмо так сильно, что бумага чуть не треснула, и резко подняла голову. В окне мелькнула тень. За ней следили. Она аккуратно сложила листок и убрала в карман. Документы брать с собой было слишком рискованно — особенно после того, что случилось с Роуэном. Уэнсдей быстро опустилась к сумке: одну за другой вытаскивала свои вещи и прятала их под одеждой. Нож, фонарик, шпильки — всё исчезало, словно растворяясь в её теле, в тайниках, где никто не догадается искать. Но когда дошла очередь до документов, она замерла. Листы были слишком объёмными и хрупкими. Спрятать их под одеждой, не повредив, оказалось невозможно. Несколько попыток — тщетно. Холодно вздохнув, она достала телефон и сфотографировала каждую страницу. Лист за листом. Флэш памяти вбирал в себя тайны, накапливая доказательства. Убедившись, что все изображения чёткие, она вернула бумаги на место, закрыла тайник, уложила коврик и вернула стеклянный столик туда, где он стоял. Подняв сумку, она направилась к выходу. Тень за окном исчезла — будто растворилась, почувствовав её движение. Она могла бы выйти через задний двор, но выбрала улицу. В толпе хотя бы есть свидетели, и значит — защита. Сумка слегка сползла с плеча. И именно в этот момент, когда она закрывала дверь, из-за угла выскочил человек в чёрном. Одним рывком он схватил её сумку. Но Уэнсдей мгновенно выставила ногу. Нападавший рухнул на каменные ступени. Он попытался ударить её, но она оказалась быстрее: резкий удар в живот заставил его сложиться пополам. В тот же миг Уэнсдей схватила его за руку, резко дёрнула и закатала рукав. Никаких татуировок. Это сразу бросалось в глаза. Он был слабее прежних противников. И всё же… руки. Те самые руки, которые она видела на вечеринке, за мгновение до того, как потеряла сознание. Нападавший рванулся, выдернул руку и, прежде чем Уэнсдей успела сорвать маску, вскочил и бросился бежать. В руках его осталась её сумка. Пустая сумка. Уэнсдей замерла. Это был двойник. Глупее прежних, слабее. Но не менее опасный.

***

Уэнсдей переступила порог дома Гейтсов. С первого же шага её поразила разница с обветшалым жилищем Рио: здесь когда-то царила роскошь. Даже в потемневших стенах и изъеденной временем мебели угадывалось богатство — плотный орех дерева, изящные резные линии. Но всё это сейчас выглядело как декорации забытого спектакля. В гостиной воздух был густым от пыли. Уэнсдей провела пальцами по подлокотнику кресла — серая полоса легла на кожу. Но что-то сразу насторожило её: на полу, на тонком пыльном слое, виднелись свежие следы. Она опустилась на колено, вгляделась внимательнее. Следы были недавними. Чужое присутствие. Она достала телефон и сфотографировала их. Поднявшись, взглядом зацепилась за огромную картину, висевшую на стене. Семья: старик с тяжёлым взглядом, молодой мужчина рядом — вероятно, сын; ниже — подросток-девушка и женщина с усталым лицом. Мать и дочь. Картина старела вместе с домом: краски выцветали, тени размывались, словно сама память стиралась временем. Гостиная не дала ей ответов. Уэнсдей продолжила обход, переходя из комнаты в комнату. Везде одно и то же — пустота, пыль, затхлость. И вдруг, на втором этаже, она остановилась: одна дверь выделялась среди прочих. Она толкнула её — и удивление хлестнуло холодом. Комната была чистой. Непостижимо чистой. В отличие от остальных, покрытых многолетним запустением, здесь всё сверкало. А главное — она была розовой. Не мягким оттенком, а кричащим, режущим глаза. Уэнсдей невольно поморщилась, но всё же вошла внутрь. В центре — широкая кровать, рядом шкафы, у окна стол. На столе — рамка с фотографией. Уэнсдей взяла её в руки. Из снимка смотрели взрослая женщина и подросток-девочка. Лорел Гейтс и её дочь Белла. Всё стало ясно: это была комната Беллы. Но что бросилось в глаза сильнее всего — шкаф. Полки полупустые, одежды почти нет. И ни одного чемодана. У людей с деньгами всегда есть хотя бы один — для поездок, для света, для побега. Здесь же — ничего. Словно Белла никогда не покидала этих стен. Дом был пройден почти до конца. Уэнсдей уже собиралась выйти, но взгляд зацепился за неприметную дверь в углу. Она открыла её и оказалась в бывшей оранжерее. Воздух был тяжёлым, мёртвым. Цветы погибли, горшки пустовали, стеклянные панели сверху затянула грязь. Лишь один горшок выделялся среди запустения. В нём жила белладонна. Сильная, ухоженная, цветущая — словно вопреки смерти вокруг. Только горшок выдавал её истинный возраст — старый, треснувший, чужой. Уэнсдей застыла. Морщинка легла меж бровей. В холодной тишине пазл сложился — и в её голове всё стало ясно.

***

Уэнсдей приколола свежие фотографии следов обуви на свою доску для расследования. Холодный свет настольной лампы падал на снимки, превращая серые отпечатки в немые улики, которые только и ждали, чтобы их разгадали. Она всегда работала методично — и на этот раз не забыла измерить длину следа сразу после выхода из оранжереи. 290 миллиметров. Двадцать девять сантиметров. С учётом обуви — минус несколько миллиметров. Оставалось 28,7 см. Уэнсдей прищурилась. Такие размеры соответствовали женщине… или пожилому человеку. Она извлекла из памяти строки старой книги по криминалистике, которую некогда читала в Италии, сидя рядом с дядей Фестером. Простая формула: длина стопы × 6. 28,7 × 6 = 172,2. Рост незнакомца — примерно 172 сантиметра. Но одной цифры было мало. Уэнсдей наклонилась над фотографиями, словно они могли прошептать ей недостающую правду. Её интересовала дорожка следов: направление движения, симметрия, длина шага каждой ноги, угол разворота. Она методично отбрасывала невозможные варианты. Идея, что человек шёл спиной вперёд, отпала сразу: при такой походке упор делается на носок, а эти отпечатки явно тянулись от пятки. Всё указывало на женщину или пожилого. Средняя длина шага мужчин — 75–78 см, а у женщин и стариков короче на десять. К тому же угол разворота ступней говорил сам за себя: мужские следы обычно отклоняются на 18–25°, женские — на 12–18°. Разница с её собственными отпечатками была минимальной. Картина складывалась. Перед ней уже вырисовывался силуэт незваного гостя — рост, походка, пол. Но кто это был? Человек в чёрном? Или кто-то из семьи Гейтсов? Уэнсдей замерла. Мысль была слишком очевидной, чтобы её не допустить: все Гейтсы давно мертвы. Остальные родственники разъехались по другим странам. И всё же кто-то оставил эти следы в их доме. Кто-то, кто не должен был здесь быть. Уэнсдей холодно усмехнулась. Это предстояло выяснить. Следующей к доске Уэнсдей прикрепила фотографию цветов. Бумага мягко хрустнула под кнопкой, и мрачный узор улик дополнился новой деталью. Первое изображение — из дневника Роуэна: на нём стояли Маркус, Ник, сам Роуэн, а за их спинами виднелся цветок дурмана. Второе — из дома Рио. Судя по горшку и удобрениям, найденным в доме (к тому времени уже просроченным), это был лотос. Третье — из дома Гейтсов: белладонна. Уэнсдей сделала вывод: все эти цветы были подарены им. Ни в доме Роуэна, ни в доме Рио других растений не было. Да и в обычных семьях вряд ли стали бы выращивать такие экзотические и малозаметные для простого человека цветы. Чаще выбирают герань, алоэ, бегонию — что-то привычное и простое. А в доме Гейтсов горшок с белладонной явно выделялся среди прочего: по стилю он не совпадал с остальными. Сменить привычный стиль горшков ради одного-единственного растения было бы странно. К тому же сам горшок не был новым, а скорее старым и явно привезённым извне. Ещё одна деталь связывала их: все эти растения принадлежали к семейству паслёновых (Nightshades). Это уже говорило о том, что подарил их именно Nero. Каждый цветок имел свой смысл. Дурман — символ контроля и влияния. Значит, Маркус помогал Неро расширять власть, знакомя его с нужными людьми. Лотос — символ смерти и возрождения. Судя по письму и положению Рио, именно он мог быть причастен к смерти дедушки. Старика отравили белладонной, и чужих людей к нему в палату бы не допустили. Но Рио, будучи его секретарём и самым доверенным человеком, имел доступ. Получалось, он помогал убийце, «возродив» его власть. Белладонна — символ красоты и любви. В мифах и древних культурах амариллис белладонна ассоциировалась с обаянием и страстью. Возникал вопрос: могла ли кто-то из семьи Гейтсов быть любовницей Nero? И если да — то кто? Хотя это оставалось лишь предположением. Таким образом, все эти люди были связаны с бандой. Даже семья Гейтс: возможно, они сотрудничали с Nero, продавая наркотики, или же хотели отомстить Аддамсам, считая, что именно они устроили взрыв. Но теперь Уэнсдей была почти уверена: взрыв подстроил сам Nightshades. Вероятно, это была ловушка, чтобы уничтожить Аддамсов, и даже Гейтсов он мог обвести вокруг пальца. Так или иначе, кто-то из этой семьи имел к делу прямое отношение. Странности находились и в комнате Беллы. Половина её одежды отсутствовала, как и чемодан. К тому же именно тогда она попала в аварию, покидая город на машине. Всё указывало на то, что Белла собиралась уйти из дома, забрав самое необходимое. Но зачем? На тот момент её мать была жива, а Белле было всего шестнадцать. Она не имела права водить. Более того, в одном из старых интервью глава семьи Гейтсов открыто заявлял: место женщины — на кухне. Он никогда бы не разрешил дочерям или внучкам садиться за руль. Значит, кто-то помогал Белле. Но кто? И ради чего? Теперь вставал главный вопрос: чего добивается Nero? Почему его ненависть к Аддамсам столь ожесточённа?

***

– Я не могу так, mi cuore, – тихо сказала женщина. Её волосы были собраны в высокий, величественный пучок, словно корона, подчёркивающая строгость чёрного платья. Она держала за руку старого мужчину, лежавшего в больничной постели. Лицо его было мертвенно-бледным, дыхание тяжёлым, но пальцы всё же нашли в себе силы ответить на её прикосновение лёгким, но уверенным сжатием. – Я тоже не могу, сэр, – произнёс другой. Невысокий мужчина с аккуратно подстриженными усами и чёрно-белыми, тщательно зачёсанными назад волосами выглядел безупречно: строгий костюм сидел на нём так, словно был соткан специально для этого мгновения. Больной медленно перевёл взгляд с женщины на своего спутника. В глазах его мерцала боль, но слова звучали твёрдо, словно последние распоряжения генерала перед последним боем: – Слушай, mi amore, и ты, Рио. Мне осталось недолго. Я не хочу, чтобы моя дорогая продолжала изнурять себя, ночами не смыкая глаз, тревожась обо мне. – Он с нежностью посмотрел на женщину, и голос его дрогнул, но не утратил силы. – А ты, Рио… Ты был моим союзником столько лет. Для меня честь – умереть от твоих рук. Как Аддамс. Подумай: для тебя это шанс войти к нему в доверие. Он и не заподозрит. Когда он начнёт верить тебе, собери всё против него и сдай его властям. Пусть гниёт за решёткой за то, что сделал. Он повернулся вновь к женщине, его взгляд смягчился: – А ты, mi amore, сделай, как я сказал. Уезжай. Оставь эту проклятую страну. Вернись на родину. Я не смог подарить тебе желанное при жизни – болезнь лишила меня сил. Но не хочу, чтобы твоя мечта умерла вместе со мной. Аддамсы держат слово. Там, в том районе, где мы грезили жить, я уже купил тебе дом. Все дела… все убийства… оставь мальчикам. Они уже взрослые. Пора дать им шанс. А тебе пора – жить ради себя. Женщина разрыдалась. Слёзы одна за другой падали на сцепленные руки. Она прижалась к нему, обвила его шею, будто хотела удержать, не отпустить. Рио стоял неподвижно, словно каменная статуя. Но одна-единственная слеза всё же предала его. Она упала на холодный кафельный пол. Мужчина поспешно вытер её, надеясь, что хозяин не заметил. – Да, сэр, – тихо произнёс он. Но старик заметил. Улыбка тронула его бледные губы, и взгляд потеплел. – Позаботься о моей mi amore, когда меня не станет, – прошептал он и, собрав последние силы, поцеловал женщину в лоб.