Игры больших

      Капли воды нещадно катятся по рукам. Резкий свет ламп заставляет сильно жмуриться — перед глазами скачут размытые чёрные пятна.       Данил поднимает взгляд на закапанное зеркало. Яркое освещение слепит, но собственное отражение стоит перед глазами чётко. Отливающие алым пряди, глаза, умещающие в себе небесную высь, опухшие после сна веки... Стандартная картина.       Тесное помещение ванной. Эхо ударяющихся о раковину струй. Перегоревшая лампочка в углу. Плесень под смесителем. Старая, пожелтевшая плитка. Давящие стены. Напряженные плечи.       Вода вдруг обжигает. Секунда — и прохлада сменяется кипятком. Руки рефлекторно дергаются. Кожа покрывается огромным ожогом и уродливыми волдырями. Свет моргает. Пахнет горьким табаком...       На плечо опускается тяжёлая ладонь. Данил замирает. Напряжение достигает пика. Стук сердца отдается в ушах громким метрономом. Он не решается поднять взгляд на отражение вновь. Известно, на кого наткнется.       За спиной возвышается юноша. Его пальцы сжимают плечо сильнее. До синяков. Его лицо искажает крива улыбка. Кровожадная. Глаза горят хищным голодом.       От себя не убежишь.       Его губы не размыкаются. Фраза раздается откуда-то сверху. Разрывает воздух, точно гром.       Дернувшись, Данил обращается к зеркалу. И застывает в немом ужасе: в отражении встречает натуральный шатен с аккуратными очками на переносице. Их стёкла треснуты. А вместо хищного юноши пальцы на плече сжимает худенькая, белокурая девушка. Ее руки холодны. Ее взгляд пуст. Ее губы твердят одно:       Не убежишь.

***

      Данил распахивает глаза.       Свысока на него глядит некогда белый потолок. Однако быстро пропадает: на лицо ложатся потные ладони. Закрывают скудный обзор. Грудь высоко, надрывом вздымается. Будто свод новостей в телевизоре мелькают в сознании кадры прошедшего сна. По плечам пробегают мерзкие, липкие мурашки. Глаза вдруг пронзает жгучей болью, и Даня заторможенно вспоминает, что забыл снять на ночь линзы.       Кровать недовольно скрипит. Он неохотно принимает сидячее положение, упираясь локтями в колени. Жмурится. Что за гадость снова забралась в его голову? Разве с этим не покончено?       Без энтузиазма вздыхает. Голова гудит. Неужели так на него морально влияет старая квартира? Пришла беда откуда не ждали... Недовольный, он трет раскрасневшиеся глаза. Линзы бы снять.       Вдруг раздаётся звонкий грохот.       Данил резко моргает. Остатки сна уходят, как не бывало. Боль в висках притупляется. Даже мерзкое тянущее чувство в груди угасает. Помедлив, он хриплым ото сна голосом восклицает:       — Ты из кого там отбивные делаешь, эй?       Наступает тишина. Но следующим же мгновением в дверном проёме появляется виноватое лицо:       — Сердечно извиняюсь, если разбудил. Крышка от сковороды упала.       Опираясь о косяк, Глеб вытирает руки кухонным полотенцем и стыдливо улыбается. Глядит с искренними извинениями. И в отличие от Данила, выглядит бодрячком. Удивительно для того, кто лёг ближе к утру: Даня точно помнит, что разошлись они вчера часу в пятом утра. То есть, получается, уже сегодня.       Помедлив, он-таки решается спросить:       — Сколько там натикало?       — Так двенадцать. — Глеб ехидно разводит руками. — С добрым утром, да?       Даня невесело усмехается: и не утро, и ни черта не доброе. Быстро промаргивается — в глазах снова неприятно колит. Он чертыхается под нос, грузно вздыхает и зло скидывает с ног удивительно толстое для летней жары одеяло.       Резкость движений не проходит мимо глебового внимания.       — Всё в порядке? — он уточняюще дергает подбородком вверх.       — Забыл снять на ночь линзы, — морщась, рапортует Данил. О ночном кошмаре предпочитает не сообщать.       С постели поднимается рывком. Хватается за лоб, стремясь избавиться от головокружения, и выглядит так, словно вылез из какого-то чулана: в мятой футболке, с опухшим лицом, волосы торчат в стороны — как если бы большая птица пыталась свить из недлинных прядей гнездо. Свить удачно.       При обыкновенных обстоятельствах Глеб, может, и оценил бы внешний вид друга беззлобной шуткой, но сейчас Данил выглядит слишком угрюмо для любых насмешек. Даже искренних и без подтекстов.       Складывая вдвое влажное полотенце, он умело меняет тему:       — Каков наш план на день?       — Я проверяю почту, разбираюсь с соцсетями, потом мы обсуждаем спорные моменты песни, ну и к четырем бежим на собрание. — Как на духу выдаёт Данил, рыская в своей сумке. Ищет умывальные принадлежности.       — К слову, о песне, — восклицает Глеб, — я тут подумал: соло часть можно вставить не в конец, как мы хотели, а после припева. Там идёт приличный проигрыш до начала второго куплета, так что, наверное, так будет звучать лучше. Что думаешь?       — Неплохо. — Данил кивает. — Но оставим это до собрания — надо обсудить с остальными.       Глеб в ответ согласно мычит, а Даня с щеткой и контейнером для линз проходит мимо него. Вернее, хочет пройти, но вдруг резко тормозит рядом.       — Ты чего?       — Каким образом у тебя упала крышка от сковороды?       На данином лице расцветает такое замешательство, что Глеб не удерживается от смешка.       — Не поверишь: готовил. Себе — обед, тебе — видимо, завтрак.       — Во сколько ты проснулся? — недоумевает Даня.       — В половину девятого.       Брови многострадательно ползут вверх. В глазах, и без того покрасневших, появляется еще и что-то недоуменно-болезненное.       — Не знаю, о каких супер-людях речь шла у «Марвел», — Данил качает головой, — но твоя способность добровольно вставать в такую рань поражает меня намного больше.       Глеб заходится раскатистым смехом, причудливо морща нос. Впервые за утро на данином лице возникает лучезарная улыбка, прежде чем он ретируется в ванную.       Дверь полностью не закрывает. Ловит себя на том, что озирается по сторонам, как только оказывается в этой небольшой комнатушке. Взглядом мажет по зеркалу, по старенькой плитке, по полочкам с шампунями, по кое-как уместившейся в самом углу простенькой стиральной машине. Выдыхает только тогда, когда не замечает ничего необычного. И никого.       Крутит краны. Мощным потоком льется прохладная вода. Накатывает чувство дежавю. Мимолетно Даня заглядывает в отражение — ответно на него глядят только полотенца, аккуратно развешанные за спиной. И волосы горят алым. Только корни отрастают, совсем чуть-чуть. Не критично. В плече ощущается фантомная боль.       Долго Данил не возится. Вынимает из глаз два прозрачных крушлешка и ополаскивает лицо водой. Остервенело скребет щеткой по зубам, сдирая десны до крови. Сплевывает и регулирует воду — проверяет, чтобы сохранилась прохлада и осматривает ладони. Обычные. Без покраснений. Без волдырей. И никаких голосов над головой... но сбегает он как можно быстрее, громко щёлкая выключателем.       Кухня встречает стойким ароматом жаренного. Данил про себя дивится: Глеб есть такой искусный повар, как и его мама, чьи пироги вчера уплетались за обе щеки. Как им это удаётся?       — За какие грехи жизнь лишила меня навыков кулинарии...       Не предложив помощи — знает, что в любом случае напорется на отказ, — он усаживается за стол. Над ухом раздаётся задорный смешок, и следом о столешницу брякают тарелки. Выходит даже слишком обыденно.       Пару лет тому назад, когда Данил вместе с Глебом и Сашей жили здесь втроем, на плечах последних всегда лежали обязанности приготовь-накрой. Увы, Даня к ним никакого отношения не имел. Не потому что ленивый — потому что кухню жалко. Особенно съемной квартиры.       — За это тебя наградили шикарными навыками уборки.       Усаживаясь напротив, Глеб намекает явно: мытьё посуды остаётся за ним. От этого кухня, вроде, никогда не страдала. Получается разве что смиренно кивнуть.       — Слушай. — Глеб отламывает кусочек румяного бекона. — А что с твоими очками?       Распределявший овощи по тарелке, Данил застывает. Вилка подрагивает.       ...В отражении встречает натуральный шатен с аккуратными очками на переносице. Их стёкла треснуты...       — Ничего. — Он морщится с отвращением. Ведет плечом. — Они как тогда сломались, так новых и не появилось.       Не удивленный, Глеб напрягает уголок губ и с пониманием кивает.       — Я просто заметил, что с линзами тебе неудобно.       — Удобно. — Данил протестует мягко, втыкая наконец вилку в сочный перец. — Просто снимать забываю. Туплю.       Дальнейших расспросов не следует — только смиренное «о, вот как». Даня кидает на друга благодарный взгляд. Эту тему лучше замять.       Грудь вздымается от глубоко вздоха. Губы украшает слабая, но искренняя улыбка. Дышать становится легче.       — Давай сегодня выйдем на собрание пораньше. Зайдём в кофейню. Без кофе я умру, а растворимое нечто пить не собираюсь.       — Привереда.       Глеб закатывает глаза и в моменте слишком напоминает Сашу. Чашка зеленого чая дымится рядом с его тарелкой. Вот оно — влияние многолетнего сожительства.       — Зайдем.       — Большое спасибо, Ваше величество!       Данил хмыкает, почтенно наклоняя подбородок. Глеб глухо смеется в тарелку. Солнечный свет яркими полосками украшает стол, пока вилки звонко стучат о белую керамику с цветочками по краям.

***

      Время бежит быстро. Стрелка часов незаметно, но стремительно подкрадывается к отметке «три». Громким эхом от подъездных стен отражается хлопок закрывшейся двери.       — Значит, ты хочешь предложить вокальную партию Саше?       Ключ брякает в замке. Глеб проворачивает дважды, заглядывая через плечо.       — Да.       Данил в последний раз проверяет содержимое сумки: телефон, кошелек, линзы, другие домашние принадлежности, сложенные втрое листы, пару ручек, ключи от квартиры, ключи от студии... Дубликаты последних есть у всей группы, но потерять — непростительно.       — Текст у нас уже готов, — кивая довольно, продолжает он, — Вопрос только в том, утвердит ли его Саша. Сегодня и решим.       — А если не утвердит?       Глеб хлопает по карманам джинсов, ключи прячет туда же. Разворачивается к лестнице. Данил спускается первым, смеясь:       — Заставлю!       Так, с непрекращающимися улыбками, они шагают до метро. Ближайшая станция минутах в двадцати ходьбы — именно от нее вчерашним вечером Данил добирался до глебового дома. Или, вернее сказать, до бывшего жилища их троицы, в котором остался только один.       Саша переехал самым первым. Успел развить соцсети, подписать кучу контрактов, написать десятки песен и поучаствовать в сотне шоу и интервью — то есть, прилично заработать. А затем удачно вложиться в покупку квартиры и приобрести «крутую тачку», если говорить словами Ксюши. Обхаживать весь город своими двумя ему теперь точно не приходится, это плюс.       Следом съехал и Данил. Не сразу: подождал еще полгода, полностью наладил дела группы, шел по тому же пути, что и Саша, убедился в стабильности доходов и уж затем решил, что обзавестись собственным жильем не помешает. Планировал поселиться где-нибудь рядом со студией — так и вышло. Теперь дольше двадцати минут на работу не ходит. Вот только с личным транспортом пока временит: сильно от его отсутствия не страдает, да и не находит пока смысла. Гулять вообще-то полезно.       А Глеб... Глеб выбрал быть скромнее. За звёздами с неба не тянется: в приоритет ставит стабильность и душевный покой, а не богатство и стремление ухватить сразу всё. Этим очень походит на Алёну.       Продолжает платить улыбчивой пенсионерке каждый месяц за съём: выходит меньше рыночного ценника, но старушкин кошелек пополняется приличными купюрами, а квартира выглядит едва не новой благодаря его умелым рукам. Каждому за счастье.       Неспеша, они минуют одну за другой серые панельки. Вереницы улиц сменяют друг друга в безумном лабиринте, но сейчас, при дневном свете, выглядят не столько тоскливо, как в ночной темноте.       Скоро взгляду открывается место вчерашнего происшествия. Подспудно, Даня оглядывает фонарный столб, принявший на себя удар, и местность вокруг: помятой черной иномарки с треснувшей фарой не наблюдается.       «Надеюсь, Роман не прождал долго», — проскальзывает вдруг беглая мысль.

***

      Центр, как всегда, встречает непрекращающейся спешкой. Вечно опаздывающие люди движутся в своем, неподвластным остальным темпе, отвечают на миллион телефонных звонков и забегают в кофейни за крепким Американо каждые пять минут. Почему Американо? Потому что готовят быстрее всего и, сравнивая с Эспрессо, пить его намного приятнее. Самое то в час пик.       Хотя, говоря предельно честно, под такое описание подходит конкретно Деловой Центр. Существует еще Исторический.       Центральную часть города смело можно поделить надвое. Фактически, так и есть: прямо посередине протекает глубокая, извилистая река.       Одна сторона в самом деле является культурным наследием. С музеями, парками, памятниками и прочими историческими комплексами, кафе и ресторанами, прогулочными улицами и аллеями. Жилые дома там, конечно, тоже имеются, но этажей в три, максимум — в пять, с лепниной, витражными окнами и маленькими полукруглыми балкончиками.       Другая сторона, в нескольких километрах от первой, носит характер абсолютно иной. Там переплетаются множество новостроек: то офисы именитых компаний, то многоквартирные ЖК, то огромные торгово-развлекательные центры, то ещё куча непонятных зданий — построенных уже или строящихся в моменте.       Именно там, на самой окраине, располагается музыкальная студия. На часах мигает 15:40, когда Данил с Глебом выходят из ближайшей станции метро в душный мегаполис. Несколькими минутами спустя Даня привычно толкает дверь в кофейню. Она по пути.       — Надо тебе каждый раз сюда мотаться, — беззлобно ворчит Глеб. Данил неопределённо пожимает плечами и приподнимает уголки губ: «мотаться» ему только в радость.       Дверца распахивается беззвучно. Раньше сверху звенел колокольчик, всегда радостно оповещающий о новых поситителях, но после недавнего ремонта от него варварски избавились. Когда-то его звон сильно раздражал, а сейчас кажется, что стало пустовато. Про себя Данил усмехается: всего год прошел с его последнего рабочего дня здесь, но слишком много поменялось за эти триста шестьдесят пять дней. И в нем, и в неприметной кофейне, скрытой внутри стеклянных высоток.       Барная стойка, несмотря на час пик, не страдает наплывом. Один только высокий мужчина располагается чуть поодаль, спиной ко входу — ждет заказ. Данил оставляет Глеба ждать у двери, а сам движется к кассе. Курносая девушка бариста, заприметив его, сразу приветливо улыбается:       — Добрый день! Вам как обычно?       — Да, пожалуйста, — радостно кивнув, Даня тянется за кошельком.       Как внезапно чувствует на себе пристальный взгляд. Насторожившись, Даня поднимает глаза, осматривается и вдруг замирает, глядя на ожидающегося заказ мужчину. Им оказывается тот, кому прошлым вечером довелось помочь с эвакуатором. Роман.       Потерянный и замученный вчера, сегодня он предстаёт собранным, одетым с иголочки. Ни один волосок не выбивается из прически, убранной гелем, и ни капли сомнения не проскальзывает в уверенном, твердом взгляде. Только лицо выражает объяснимое недоумение, читающееся в темной радужке. Теперь, под белым светом ламп, ясно: глаза — малахит.       Бариста называет сумму к оплате. Данил, встряхнув головой, прикладывает карту к терминалу. После короткого «пип» девушка одобрительно кивает.       — Заказ будет готов в течение пяти минут. Ожидайте.       Начавшая работу кофемашина заглушает последние слова — бариста приступает к заказу. Громко перемалываются зерна. С щелчком открывается бутылка молока. Из колонок под потолком льется протяжная попсовая мелодия.       И все равно Данил слышит, как Роман выдавливает смешок.       — Прямо судьбоносная встреча.       Звучит непринужденно, с искренним юмором. Не сдержавшись, Данил прыскает: действительно, у судьбы свои заморочки.       — Видимо, эвакуатор за вами все-таки приехал.       — Я даже не прождал полночи.       Улыбка лезет на лицо. Глаза сами поднимаются к лицу Романа: недоумение сошло на нет, но выражение безмятежности не появилось. Наоборот, ее место заняла ехидность, поселившаяся в прищуренных глазах, и усталость, теперь заметная в залёгших под ними тенях.       — По вам не скажешь. — Данил с жалостью качает головой.       — Увы, на этом приключения не закончились...       — Ваш заказ.       У барной стойки появляется рыжая макушка. Мальчишка, второй бариста, протягивает бумажный стаканчик с пластиковой крышкой. Роман благодарно кивает и бросает дежурное «спасибо», перехватывая кофе. По-любому Американо.       — О, и... — мужчина вскидывает подбородок, точно осенённый, и заглядывает Дане прямо в глаза. —Хочу сказать спасибо вам еще раз. Вы правда показались вовремя.       — Да что уж, мне не сложно... — Улыбка становится шире. От честной благодарности внутри разливается приятное тепло. — Главное, не целуйтесь больше со столбами.       Роман приднимает уголки губ — чисто, искренне. А в прищуре глаз, всего на миг, сверкает нечто хищное. Непонятно, что именно... Может, так отражается свет?       — Если вдруг поцелуюсь — сразу буду ждать вас.       Данил хмыкает. Наконец прячет карту в кошелек, застегивает сумку.       — Знаете, лучше встретиться в обстановке поприятнее, раз уж так хочется.       Щелкает пластик на крышке стакана. Роман делает спешный глоток.       — Судьба решит. А мне пора бежать. До свидания, Данил.       Ответ не успевает даже родиться. Стоит только поднять голову, как спина мужчины уже оказывается у выхода и беззвучно скрывается за дверью. Стоящий рядом Глеб кидает вопросительный взгляд. А в голову, как и прошлым вечером, закрадывается прежняя мысль: когда-то давно они уже встречались. Определённо.

***

      Обожаемый Флэт Уйат и шоколадный батончик отдают через минуту. Благодарность слетает с губ рефлексом. Взгляд обращается к часам: без десяти четыре. Надо ускоряться.       Даня шуршит батончиком. Глеб в замешательстве придерживает дверь.       — Это кто был?       — Один из миллиона новый знакомых.       На губах играет лукавая улыбочка.       — Ты расширяешь круг общения? Теперь в него входят «большие дяди»?       Данил закатывает глаза. Делает осторожный глоток — кофе обжигает горло. Любимая горечь касается языка. Тому, кто придумывал обжаривать арабику, стирать в порошок и заливать кипятком, вход в Рай обеспечьте без очереди!       — Это был мужчина, которому я помог вчера вечером.       — С машиной? — уточняет Глеб.       Данил утвердительно кивает, кусает батончик. Поднимается легкий ветер: свежим порывом дует в лицо, тормошит волосы. Путь от кофейни до студии занимает минут пять размеренным шагом. Любимый маршрут.       — Играю в Мать Терезу.       — Истинный альтруист.       — Лучше быть альтруистом, чем мудаком.       Даня пожимает плечами. Глеб несогласно хмурится:       — И то и то — крайности.       — Ты больше в «серединке», я помню.       — Так крайним не сделают меня... С другой стороны я верю, что твоя помощь аукнется. Бумеранг.       Сладость шоколада остается на языке. Даня гулко сглатывает.       Бумеранг. Действительно, многое, отданное людьми другим, возвращается потом. Иногда — в двойном размере. Но только ли про хорошее здесь речь? Хочется верить, что каждый плохой поступок возвращается всяким уродам троекратно. Иначе — определенно, несправедливость восторжествует.       Данил задумчиво кивает. Совсем беззлобно. Согласно. И своим мыслям, и словам друга.       — Вот именно. Но, знаешь, твоя философия тоже неплоха.       — Как же я жил без твоего одобрения?       — Опять сашин тон...       — Кстати, о нем. — Глеб резко останавливается, с внимательным прищуром глядя куда-то вдаль. — Вон там, его ведь машина?       — Где?       — Ну вон, через дорогу, на стоянке.       Даня строит недовольную гримасу. Обращается с сарказмом:       — Знаешь, я поражаюсь твоему зрению и верой в моё зрение.       Снятые сегодняшним утром, линзы так и остались отдыхать в контейнере. Уже, наверное, перевернулись уйму раз.       — Господи...       Глеб поднимает глаза в небо. Так, будто там, ну, прямо на облачке, действительно сидит кто-то, к кому можно обратиться за помощью.       — Начни уже носить очки, крот.       Данил, поднося к губам стаканчик, замирает в сантиметре. Заглядывает в глебово лицо с театральным недоумением. Чересчур...       — В смысле крот?!       — Такой же слепой, — от него отмахиваются.       — Кроты не слепые, — но он не унимается, — у них глаза просто недоразвиты!       — Намекаешь на то, что недоразвитый? — Глеб возобновляет шаг.       — Никогда больше не общайся с Сашей. Он плохо на тебя влияет.       — Ты сам нас познакомил.       — И взамен хотел получить обычное «спасибо», а не двух друзей-извергов.       Даня заедает негодование шоколадом. Светофор на зебре загорается зеленым. Оба ускоряют шаг.       — Поверь, до мастерства Великого-и-Ужасного-Ксанда мне далеко.       — Великого и Ужасного, точно...       Пустой фантик летит в ближайшую урну. Допитый в два глотка стаканчик — туда же.       Машина на парковке в самом деле оказывается сашиной. Впрочем, если бы блестящая белая иномарка с тонированными задними окнами и «блатным» номером не являлась его владением, синоптики пообещали бы квадратный снег. В июне.       От полированных стен уходящих далеко ввысь зданий отражаются непослушные солнечные лучи. Слишком яркие, они слепят глаза и заставляют жмуриться, уводя взгляд. Центр тонет в отражениях. Кишит людьми, как муравьями, но не сохраняет строгий ритм. Предполагает хаос, только ему понятный. Ему — и миллиону вечно опаздывающих граждан.       — Вон Саша, — Глеб взмахивает рукой.       Данил машинально поднимает голову. Стоя у самого входа в студию, Саша хмуро глядит в телефон. Загораживает экран от солнца и зажимает между указательным и средним пальцами почти дотлевшую сигарету. Брови на светлом лице извечно сдвинуты к переносице — недовольство так и хлещет.       — Скажи честно: нас ждешь? — Глеб ехидно усмехается. Саша не дёргается.       — Куда ж я без вас.       Экран мгновенно гаснет. Ловкое движение — и телефон отправляется в задний карман джинсов.       — Слушайте, всего пять минут до встречи. Дань, что случилось с твоей пунктуальностью? Утопилась во Флэте?       Губы растягиваются в натянутой улыбке. Не касающейся глаз. Затопи город цунами, случись извержение вулкана или глобальная засуха — одно всегда останется неизменным. Сашина надменность. И ехидство.       — Лучше во Флэте, чем в слезах.       Ответ — язвительная усмешка. Саша подносит сигарету к губам, делает последнюю затяжку. Лениво тушит окурок о ближайшую мусорку и выдыхает сизый дым. Данил вводит кодовый пароль на домофоне и открывает дверь.       Глеб морщится:       — Твои сигареты воняют.       — Отдают ароматом благородной вишни, ты хотел сказать.       Саша поочерёдно закатывает рукава рубашки до локтя. На левой руке, от запястья и выше, проглядывается незамысловатый узор татуировки — всплески чернильных волн или рваный дым, подобным сигаретному. На молочно-белой сашиной коже выглядит эффектно. В соответствии со светом одеждой — тем более. Символизирует какое-то неподчинение. Беспорядочность.       — Нет, он хотел сказать: воняют, — шутливо язвит Даня, пропуская друзей вперёд.       Залитый светом просторный холл встречает приветливо. Строение, в котором снимается студия, по сравнению с остальными невилико. Стоит в отдалении — считай, на отшибе, будто не подпускает никого лишнего. Шикарное расположение для работы с музыкой.       Студия располагается на первом этаже. Как самое отдалённое и изолированным от шума помещение, она оснащённым профессиональным оборудованием. Группа наряду с менеджером бывают здесь настолько часто, что могут пересечь метры коридоров до нужной двери с закрытыми глазами. За считанные секунды.       Так же, как сейчас.       — О, вы все вместе. Отлично.       Потрёпанное кожаное кресло посреди комнаты. Задорный женский голос утопает в обивке. Евгения, многоуважаемая менеджер группы, занимает главенствующее место.       — Данил, теряешь хватку!       Напротив кресла, у стены — два диванчика. На одном из них важно закидывает ногу на ногу черноволосая девушка. Усердно наматывающая длинный вьющийся локон на палец, она задирает острый подбородок.       — Прихожу за десять минут до начала, а тебя нет. Думаю: может, случилось что...       «Теряющий хватку» с укоризной и сарказмом одновременно задирает бровь:       — Напомнить про твоё десятиминутное опоздание в прошлый раз?       Глаза собеседницы пристыженно закатываются.       — Пробки.       — Укладка, — звучит беззлобное хихиканье.       Данил перетягивает мягкий пуф ближе к жениному креслу. Насмешливо дергает уголки губ вверх.       — Ну все, спокойно, — вмешивается Женя.       Данил усаживается рядом с ней. Саша падает рядом с хихикающей Аленой, а Глеб заставляет подвинуться Ксюшу, шутливо поддевая локтем. Круг зымкается. Точки на окружности занимают привычные места.       — Минута в минута. — Женя довольно сверяется с часами на запястье. — Собрание «Вечерних диалогов» официально объявляю открытым!       Обивка кресла заглушается стук ее кулака — точно молоточка судьи. Раздаются тихие смешки.       Данил устраивается поудобнее, поджимает под себя ногу. В глазах разливается тепло. Их собрания, вот уж правда, точнее называть «диалогами». Лежащие в основе, они задают ход всей работе. Даже самые утомительные и долгие в конце концов приобретают здесь легкость. Каждый участник знает: что ни скажи, оно обязательно будет услышано и обдумано — пускай даже обычная шутка. Разумеется, никогда не обходится без споров. Но всегда — без ссор.       — Я не хочу тянуть кота за хвост, — важно продолжает Женя, — поэтому сообщаю сразу: я связалась с концертным директором клуба «Майерс». В следующем месяце они открывают сцену для групп-новичков, чтобы провести ежегодный «продвигательный концерт».       — А нам это для чего? — морщится Ксюша. Оставляет в покое свои кудри, смолой спадающие на плечи, но теперь усердно теребит серьгу. Застежка перекатывается меж пальцев.       — Мне казалось, мы уже продвинулись, — паясничает она, локтем нагло опираясь о плечо Глеба.       — И где тогда твои баснословные гонорары? — усмехается он. Роли подлокотника, однако, не противится.       — Сначала дослушайте. — Мендежер настойчиво вздрагивает подбородок. — Всем вам прекрасно известно, что «Майерс» не устраивает такие концерты «пустыми». Всегда есть хедлайнер. Нужно ведь кем-то завлечь зрителей и срубить процентик с продаж? А «Майерс» не из тех, кто страдает благотворительностью.       — Ты имеешь в виду, что... — несмело тянет Алена.       — Именно. — Раздаётся звонкий щелчок пальцами. — Я выдвинула нашу кандидатуру. Клуб с удовольствием ее одобрит — за это ручаюсь.       — Хочешь сказать, что в наш график добавляется концерт в следующем месяце? — хмурится Данил. — И мы узнаём только сейчас?       — Спокойно. Всё решилось вечером вчерашнего дня, а окончательно подтвердилось сегодня утром. Раньше я бы вам не сообщила.       — Так зачем? — угрюмо возникает Саша.— Ведь это не полноценный концерт. Сколько нам выделят времени? Тридцать минут? Сорок? И сколько будут стоит билеты за такое время? За вычетом процентов клубу мы получим примерное ничего.       — Когда-нибудь вы научитесь слушать меня до конца.       Женя раздраженно вздыхает. Закидывает ногу на ногу, расправляет полы пиджака, исправляет плечт и только затем продолжает:       — Да, Ксанд, ты прав. Но дело здесь не в финансовой составляющей, а в аудитории. Говорю откровенно: наши прошлые концерты успешно, но не лишним будет удостовериться: настолько же сильно активна ваша аудитория сейчас или нет. Выступить на мелком концерте — лучшая из доступных идей для понимания, готовы ли ваши фанаты вас слушать. Лучше сделать так, чтобы потом расстроиться из-за отсутствия окупаемости.       — Но какой смысл, если наши выступления всегда проходят достойно? И окупаются хорошо, — не понимает Алёна.       — Подходим к истине. — На Женином лице расввктакт лисья улыбка. — Нам, ребята, нужно развиваться — проводить концерты не только в близлежащих городах. Пора задуматься о полноценном гастрольном туре. Но!       Она обрывает буйные обсуждения ещё до их начала. Однако сверкнувший во взгляде каждого счастливый огонек не растворяется.       — Для начала посмотрим на отклик аудитории: сколько купят билетов, будет ли зал активным, какие песни любят и просят. Потом уже будем судить. По времени: выступаем пятьдесят пять минут. Оставшиеся пять остаются организаторам. Наша задача — не ударить в грязь лицом, и с этим мы точно справимся!       Довольная собой, Женя звонко хлопает в ладоши. Тут же взрывается целый вулкан эмоций: по студии слышатся недоуменные и счастливые восклики, вздохи, улыбки бутонами расцветают на лицах. Даже скептически настроенный Саша вливается в поток радостных обсуждений. Менеджер оглядывает всех с нескрываемым удовольствием: именно такой эффект и должен был получится.       — Тем более, — восклицает она, стоит жару вокруг поутихнуть, — что мы работаем над новой песней. Данил, ты говорил, что принесёшь текст, верно?       Даня утвердительно кивает. На щеках появляются округлые ямочки, когда он тянется за сумкой.       — И я его принёс. — Сложенный втрое лист оказывается в его руках.       — Ты закончил с ним? Так быстро, — восторгается Алёна. Непослушная бледно-розовая прядь падает на лоб и девушка спешит резво ее сдуть.       — Да. — Данил разворачивает бумаги, сглаживая пальцами неровности. — Писал от руки, в электронный формат было лень переводить.       Пожимая плечами, он устремляет взгляд на Сашу и уверенно протягивает ему текст.       — Ознакомься первым.       — О, какая честь, — Саша глумится. Но лист покорно забирает, погружаясь в написанное моментально.       Пару минут студию окутывает тишина. Он замирает, пока глаза скользят по длинным синим строкам. С первого взгляда текст предстает совершенным, четко выверенным, но Саша замечает: где-то смазаны чернила, где-то слишком сильно продавлена бумага. Вот буквы аккуратные, плавные, с ровным уклоном вправо — выведены несмело, но чисто. Ближе к середине они расплываются, выходят спешными, косыми. Как будто мысль улетала быстрее, чем была запечатлена на листе. В конце и вовсе: предложения становятся резкими, оборванными. Обозленными. Снова выстраиваются в строгую линию. Остаются всего лишь набором слогов, но оттого не менее громкими и бескомпромиссными.       Сашины эмоции сменяют одна другу как в безумной гонке. В малейших проявлениях мимики угадывается каждая: Саша то с подозрением щурится, то в сомнении ведёт бровью, то раздраженно морщит нос, то и вовсе самодовольно вскидывает подбородок, как будто доказывает кому-то свою правоту. Вдруг сжимает лист сильнее — по краям появляются вмятины от больших пальцев. Взглядом в строки буквально впивается, и Данил запоздало понимает: он прогоняет через себя каждое слово.       Саша поднимает глаза стремительно и резко. Своими драгоценными изумрудами сталкивается с буйным океаном. Держит паузу, натягивает цетиву тишины до предела и только тогда реагирует:       — Очень в твоём стиле.       И смотрит так, что кажется, будто кажется, что Данил не текст написал, а чистосердечное в особо тяжком. Если бы существовала шкала измерения самого пронзительного взгляда, Саша бы непременно разломал её вдребезги. Но раз уж рассмотрел подтекст, раз уж умудрился прочесть меж строк, пусть тогда объясняется вслух, а не играет в гляделки. Чего добивается?       — Зачитаешь вслух? — вдруг просит Глеб. Женя одобрительно кивает. С призывом.       — Разумеется.       Саша как по команде расслабляет плечи. Алёна, до сидевшая на противоположной стороне диванчика, не выдерживает и двигается ближе. С искрящимся любопытством она заглядывает в лист. Точно любопытный котенок — в собственное отражение.       — Но не обещаю правильной интонации. Поправишь, если что, — летит в сторону Данила.       Показательно прочистив горло, Саша начинает отчетливо громко... За окнами ломаются жизни, В моей голове войны из мыслей — С яростью бьюсь за свои смыслы, Завидуя вечной вольности птиц. А может быть, хочется ринуться в небо? Может, хочу пролететь, как комета, Над жалкой судьбой человеческих лиц? А может быть, хочется просто свободы? Узнать все тайны людской природы? Может быть, хочется искренне, смело Парить над землёй без чувства вины? Может быть, хочется жизнью гордиться? Найти себе цель, к которой стремиться? Может, хочу с утра просыпаться И новому дню в лицо улыбаться... Но над головой сгущаются тучи, Укоряют за всё, больно и жгуче. Тянутся к сердцу, желая сковать В оковы из стали и не отпускать. А может быть, сердце не хочет страдать? Может быть, хочется выжить достойно — Выстоять тяжести гордо и стойко? Может, хочу прокричать облакам: «Я вам свою судьбу не отдам!»       Какое-то время царит тишина. Не только участники, но и стены — они впитывают каждую букву, пропускают сквозь себя, запоминают. Всегда текст — это что-то священное, неприкасаемое. Просто так группа песни не пишет. Не их стиль — разбрасываться пустыми словами, не их — петь ради гонорара. Монетизация — безусловно, штука приятная. Но не главная. Получай они миллионы или простое «спасибо», все одно: продолжили бы играть. Рождать новые тексты. Есть ли в этом смысл? Не для всех. Но для них — определённо есть.       — Мы наложим это на тот инструментал, да? — восторгается Алена. Ее глаза горят искренним восхищением. Кажется, она — самый преданный фанат.       — Ляжет шикарно, — вообушевленно кивает Ксюша. — Я подбирала басовую линию к демке, но было что-то не то. А с текстом — сошлось! Уверяю, это будет взрыв.       — У меня есть придумка к соло, — щелкает пальцами Глеб, — если правильно наложить... то, соглашусь, случится «бум»!       Женя наставнически усмехается. Ее лицо украшает довольное выражение.       — Текст действительно неплохой. Искренний.       — Искренней просто невозможно, — вставляет свои пять копеек Саша.       Ксюша отвечает недовольным взглядом: чего, мол, раскудахтался? Ксанд умело игнорирует. Как вдруг его телефон заходится настойчивой вибрацией. Экран загорается коротким именем контакта — сашины брови презрительно сходятся к перкносице. Резким движением руки звонок сбрасывают. Гаджет кладут экраном вниз, отключают прежде звук. Показательно.       Ксюша издевательски хмыкает.       — Что, фанаты замучили?       — Больше ж некому, — Саша бурчит недовольно. Возвращает лицу невозмутимое выражение и откидывается на диванную спинку. — Хочешь разделить вокал?       Данил согласно кивает.       — Панировал. Что скажешь?       — Смотря какую часть, — Закидывая ногу на ногу, Саша наигранно важно пожимает плечами. — Но та, про сердце, кажется, точно твоя.       Грудь вздымается от глубоко вздоха — нервного, предостерегающего. Губы плотно сжимаются, на виски давит. Что ему, Ксанду, неймётся? Посетило желание ткнуть кого-то в грязное прошлое мордой? С этим Данил, спасибо, справляется сам — в лишней помощи не нуждается. Невольно вспоминается сегодняшний сон. Чувство неимоверного отвращения подкатывает к горлу. Противный комок с трудом удаётся сглотнуть. Ладони сжимаются в кулаки.       — Я думал разделить по частям, как обычно. — Голос звучит ровно, но твердо. Держать себя в руках Данил научился давно. — Первое четверостишие мне, следующее — тебе и так далее. Припев совместный.       Саша опускает взгляд на текст. Молчит недолго, вчитывается внимательнее и наконец кивает. Одобрительно.       — Позволь, — вмешивается Женя. Аккуратным жестом она вытягивает лист из чужих рук.       — Я уже ознакомлена с текстом и разделением его на партии, с ними все хорошо, но спешу напомнить: они не должны противоречить вашим личностям. И позициям. — Взглядом девушка окидывает Данила с Сашей. — Вы отображаете своё «Я» в песнях; а ваше «Я» — это прямой образ. Изувечивать и очернять его вы права не имеете.       Каждый безмолвно с её словами соглашается. Данил с Сашей как исполнители изначально построили карьеру на искренности своих песен. Их тексты не являются бездушными и ничего не значащими: какой ни возьми, в нем обязательно будет заложено нечто сокровенное, нечто, что долгое время таилось глубоко внутри, не видя света, но однажды вырвалось на свободу. Их музыка находит отклик в людских сердцах в первую очередь потому, что она теплится в сердцах самих авторов. Разрушать такую тенденцию — истинное кощунство.       — Показать себя лицемерными — меньшее, что вам надо.       Женя возвращает текст владельцу. Строго, она заглядывает в его ясные, чистые глаза.       — Особенно тебе.       — Я помню, — заверяет Даня, сжав в руках бумагу.       Завтрашний день обещает отличаться особенной важностью: должна состояться встреча с представителями «Эйчелл». Для решения вопроса о роли амбассадора. Данил, честно, никогда не считал себя такой уж известной личностью в мире музыки и на просторах Интернета — в отличие от того же Саши. И не думал, что сможет столкнуться таким предложением. Мелькать в мелких рекламах и участвовать в передачах у среднесортных(или чуть выше) интервьюеров — это одно; попробовать себя амбассадором целого бренда — абсолютно другое. Но, как это постоянно бывает, хорошие новости пришли внезапно и неожиданно. Зато знатно обрадовали и даже потешили самолюбие — по крайней мере то, что от него осталось.       Данил не замечает, как меж бровей залегает мелкая складка недовольства: а осталось ли хоть что-то вообще? Он продавливает края листа, будто хочет передать внутренние терзания несчастному куску переработанного дерева. Себя от них избавить. Бумага мнётся пуще прежнего, не выражая даже толики сострадания.       В раздумьях почему-то отчётливо всплывает образ Романа. Фантомный аромат кофейных зёрен заполняет студию, смешивается со свежестью летнего вечера; мысль окрашивается в в жёлтый фонарный свет, мигающий в полумраке. Горький вкус Американо появляется на языке, остается на губах. Темная малахитовая радужка блестит в отражении разбавленной с кипятком молотой арабики. Острыми, размашистыми буквами изображение рассекает крупная надпись: «A’chell».       Изнутри пробирает мурашками. Образ Романа слишком органично вписывается в название бренда. Ощущается слишком... причастным. Связанным. Не перестает казаться знакомым, пускай Данил уверен: они не пересекались раньше. Не могли. Разве только...       — Ты скинешь текст? — наклоняет голову Ксюша. Снова поправляет укладку: теперь тормошит волосы у правого виска.       Реальность становится четче. Данил спешит кивнуть.       — Сегодня вечером переведу в pdf и отправлю файлом. А сейчас предлагаю обсудить аранжировку — особенно, раз уже появились идеи.       Бурная реакция идет следом. Глеб загорается идеей, рассказывает о мыслях про соло часть. Саша предлагает аккомпанировать первые строки акустикой и электрогитару подключать только потом. Все согласно кивают. Постепенно сухая демоверсия преобразуется в нечто совершенное, дополненное, со своей изюминкой. Даже удивительно, что процесс создания этой песни проходит ровно, гладко. Внимая каждому слову, Женя заносит утвержденные идеи в уже созданный информационный файл. Данил вечно обращается к тексту, объясняя детали в соотношении «слова/музыка». Остаётся только начать репетировать.       Скоро начинает смеркаться. На обсуждение и правки уходят часы, силы и множество эмоций. При согласовании аранжировки то окутывает воодушевление, то возникает сомнение, то гремит несогласие, то и вовсе порывает на смех от внезапных, но метких шуток. Голова гудит от размышлений, но гудит приятно: так, что хочется только продолжать, предлагать идеи новее, оригинальнее, отвечать улыбками и резвыми одобрительным кивками. Так, что не остается места сомнениям или страхам. И глупые подозрения улетучиваются как не бывало, и воспоминания о кошмарном сне теряются в потоке общего возбуждения.       Наконец-то ощущается естественная, желанная среда обитания. Среди друзей, среди музыки, со сверкающим огоньком в глазах и непрекращающимся желании творить. Среди той жизни, которую невозможно променять ни на что.