Игры больших

Семь лет назад       Грузные капли ноябрьского ливня барабанят по окнам, словно пытаются проломить прочное стекло. Разбушевавшийся ветер вечерней грозы сгибает деревья, пронизывая город холодом до самого его основания. Мерцающие в беспросветном небе молнии на миг освещают царящий на улице хаос, а неистовые раскаты грома разрывают горизонт грохотом.       Ставшие заложниками природного сумасшетсвия люди прячутся по домам, страшась лишний раз сунуть нос за дверь. Оказавшиеся в теплых квартирах после долгого рабочего дня, они с удобством размещаются в уютных спальнях, гостиных или кухнях.       В одном из многочисленных окон старой панельки загорается свет. Тяжелая входная дверь захлопывается с силой — едва не начинают трястись стены. В коридоре раздаётся быстрый топот, беспорядочная возня и откровенная брань:       — Твою, к черту, мать! Чтоб я еще хоть раз тебя послушал, чтоб хоть еще один гребаный раз! Сука, ни за что!       На полу собирается грязная лужица, распахивается дверь в ванную. С батареи слетает три больших полотенца, одно из которых злобно летит в сторону.       — Рубецких, твою мать! Живо сушись, придурок!       Говорящий забрасывает одно из полотенец себе на голову, а другое учтиво протягивает рядом с Рубецких стоящему. Тот ловко ловит летевший в него снаряд.       — Но вы тоже...       — Живо, блять.       Осознав, что отнекиваться сейчас бесполезно, Рубецких, сдавшись без боя, нехотя плетется в ванную, растирая полотенцем волосы. А затем, озорно показав своему оскорбителю язык, спешно прячется за дверью ванной, которая тут же ловит еще один снаряд в виде скомканного полотенца. Получасом ранее       Пожухлая листва валяется под ногами. Унылые тучи обволакивают всю небесную ширь, загораживают пусть и не греющее, но по-прежнему пылающее огнем солнце. Ветви деревьев покачиваются от едва ощутимых порывов ветра.       Уличные пейзажи пестрят всеми оттенками серого. Сумеречный город провожает немногочисленных прохожих тусклым свечением фонарей и рекламных вывесок. Люди кутаются в куртки, натягивают на покрасневшие уши шапки и прячут окоченевшие руки в перчатки.       Огромные лужи отражают в грязи серое небо, возвышающиеся рядом дома и проплетающихся мимо прохожих с тоскливыми лицами. Осенний пейзаж пропитывает меланхолией не только город, но и сердца людей, подчинившихся всеобъятной бесцветностью.       Правда, он все еще обходит стороной одного конкретного человека, никак не поддающегося власти уродливой унылости. Одного такого яркого пятна во мрачности окружающей среды. Яркого и очень, очень болтливого.       — Вообще, на самом деле «осенняя депрессия» — это действительно существующий диагноз, вы знали? Но официально он подтвержден всего у одного-тире-трех процентов населения, ну, может, у пяти процентов, но такое правда есть! Причем диагноз наблюдается именно у взрослых, дети обычно им не страдают, и...       — Рубецких.       — Что?       Данил резво поворачивается к оставшимся за его спиной. Глядит на обоих снизу вверх. В руке колышется три больших кленовых листа, побогровевших от времени и влажных от дождей.       — Как от гребанного гербария мы перешли к осенней депрессии?       Саша засовывает руки в карманы. Глеб прыскает. Даня хмурится:       — Мне не нужен гербарий, мне и этих трех листочков хватит, — взмахивает он, — А депрессия... Вы очень унылые, вот и подумалось.       — То есть слова о депрессии должны были привить нам радость?       — Нет. Но, может, узнали бы себя, откуда я знаю?       Глебу кажется, что Саша сейчас утопит Данила прямо в этой самой луже, разлившейся у них под ногами, — настолько грозное выражение появляется на его лице. А Данил, словно не замечает колкого взгляда, разворачивается и снова продолжает путь. Пока что молча.       Глеб общается с Даней чуть меньше месяца, но уже узнал про него практически все, выучил манеру поведения от и до. Рубецких — как открытая книга, позволяющая читать и перечитывать свои страницы по миллиону раз. Изъяви только желание открыть нужный разоворот, как он делает это сам, еще и подсказывает нужный абзац.       В отличие от Саши. Страницы его книги заперты на замок и, вероятно, даже не на один. Пока что Глебу удалось добраться только лишь до предисловия этой истории, но он намерен двигаться дальше.       Шаги к сближению с этими двумя происходят у Глеба каждодневно — в основном по воле Данила. Так и сегодня, в одну из суббот, Рубецких предложил ему и Саше встретиться и «прогуляться, пока погода хорошая». Потому-то их троица и исследует улицы города уже четвертый час. С одним вечно незакрывающимся ртом и генератором странных идей впридачу.       К слову, о них...       — Зачем ты вообще собираешь листья? — интересуется Глеб, наблюдая за мечущейся из стороны в сторону макушкой.       — Ну, я хотел использовать их в проекте по литературе. Для конкурса... Но, видимо, сделаю из них Саше рога — он упертый, как баран, ему пойдет.       Он прыскает и, пока Саша не успел разозлиться, меняет тему:       — О, кстати, я хочу пить. Давайте по лимонаду?       Саша, скорчившись, гневно шипит:       — Попей из лужи, козлина! И рога себе как раз забери.       Данил только победоносно ухмыляется. Глеб не прекращает удивляться: как эти двое умудряются общаться и не убивать друг друга? Казалось бы, с учетом нрава Саши и темперамента Данила, его уже давным-давно должны были утопить в ближайшем водоеме или приложить о первую попавшуюся стену. Но он по-прежнему продолжает радостно шагать вперед, одним своим видом заставляя Сашин глаз дергаться.       В тот же момент сверху что-то капает. Глеб поднимает голову и выставляет ладонь вперед — точно пытается поймать падающие с неба капли.       — Дождь начинается...       — Да, по прогнозу обещали сегодня вечером, — обыденно соглашается Данил.       — Пора по домам. — Констатирует Саша, останавливаясь. — Мне отсюда идти минут двадцать. Не хочу попасть под ливень.       Данил и Глеб останавливаются наравне. Второй согласно кивает:       — Мне на автобусе минут десять. Еще на остановке стоять.       Даня мечется между ними взглядом, крепко сжимая черешки листьев в руке. Его путь до дома не займет и пяти минут — на секунду даже укоряет ощущение несправедливости.       — Ладно, — выдыхает он. — Давайте зайдем в магазин по дороге, а потом по домам? Дождь все равно не будет сильным.       — Точно? — Саша смотрит скептически.       — Синоптики сказали, что да.       — Это на твоей совести...       Саша выходит вперед. Судя по радости в Даниных глазах — в сторону магазина.       Глеб прыскает. Как он сам сошелся с ними? За такое короткое время, как он сумел стать частью их будней, как оказался втянут в их планы? И можно ли назвать их общение дружбой?       Глеб не может ответить. Он не знает — не знает искренне, так, как дети не знают того, почему трава зеленая, ведь никогда не задавались этим вопросом ранее. Но внутри почему-то разливается что-то теплое, такое, отчего даже дождливым осенним вечером становится радостно. Что-то согревающее и очень важное. Что-то, чего не было никогда раньше, но что кажется неотъемлимой частью теперь. Что заставляет даже улыбнуться.

***

      В магазине у полок с напитками они торчат уже минут пятнадцать. Данил, успевший изучить весь ассортимент, склоняется над одним из лимонадов в сотый раз, глядя то на него, то на рядом стоящий, то на третий, с другим вкусом, а затем снова перекладывает из одной руки в другую свои несчастные три листочка. И так по кругу.       — Рубецких, твою же мать, — шипит Саша, — Для тебя это настолько тяжело?       — Этот я пил недавно, но он вкусный, этот я не пил, не знаю, какой у него вкус, хотя мне интересно, этот я пролил на Глеба тогда, воспоминания те еще...       Саша мученически стонет и закатывает глаза, а Глеб смеется, глядя на чересчур сосредоточенного в выборе Данила. Ощущение, что он решает сложную задачку из олимпиады по математике, нежели выбирает лимонад, который прикончит за пять минут. Если, конечно, снова не удосужится на кого-то пролить.       — Может, — снова начинает Данил, возвращаясь к своему первому варианту, — Всё-таки этот?       — Да какой-нибудь уже! — Взрывается Саша, отчего рядом стоящая женщина косится на него недовольным взглядом. Он, стушевавшись, натягивает рукава куртки так, чтобы они скрывали ладони, и продолжает уже на порядок тише: — Просто соображай быстрее.       — Ладно, — сдается Данил. А затем делает то, чего Глеб ожидал меньше всего: начинает выбирать по считалочке. И останавливается именно на том лимонаде, что когда-то оказался на Глебовой одежде.       — Просто чудесный выбор, — издевательски улыбается он. Данил берет бутылку с виноватым видом.       — На кассу, — командует Саша. Все почему-то слушаются мгновенно.       Очередей, хвала Небесам, на их пути не встречается и приветливая тетенька-продавщица быстро пробивает немногочисленный товар, перекидываясь с Данилом дружественными фразами. Глеб удивляется: этот человек знаком еще и с кассирами в магазинах? Наверное, даже удобно.       Саша быстрее тянет их к выходу.       — Ты слишком нетерпеливый, — жалуется Данил.       — А ты слишком болтливый.       Автоматические двери учтиво раздвигаются в стороны. Данил радостно делает глоток лимонада. Саша недовольно сует руки в карманы. Глеб шмыгает носом, смеясь со взаимных замечаний этих двоих. А затем все трое останавливаются на месте как вкопанные, не смея и шагу ступить за пределы козырька над крыльцом магазина.       Над головами оглушительно гремит гром.       — Рубецких, я тебя убью.       — ...       Бушующий ветер едва не сносит с ног. Льющий стеной ливень барабанит огромными каплями по асфальту, а небо разрывают молнии. Меньше чем за полчаса несколько небольших капелек превратились в полноценную грозу.       Осенние ливни, преследующие едва не каждый день, с каждым разом становятся более непроходимыми — то капли воды совмещаются с кристаллами снега, то и вовсе превращаются в полноценный град. Как, к примеру, сейчас.       Данил, заворачивая крышку бутылки и хватаясь за черешки листьев сильнее, негодует себе под нос:       — А синоптики, оказывается, лживый народ...       — Лучше беги, — советует Глеб.       — Что?       — Он сейчас спустит тебя с этих ступенек. Лучше беги.       Данил поворачивается к Саше. Разъяренное выражение его лица это подтверждает: гнев в глазах горит не просто огнем, а убийственным пламенем. Даня не решается открывать рот — глядит на друга с виноватой улыбкой, пока Саша буравит его взглядом. Глеб уверен: была бы его воля, он бы утопил Данила в ближайшей луже — той, что разлилась прямо перед крыльцом магазина.       — Я ненавижу мокнуть, сволочь.       Сашин тон кажется по-настоящему загробным, а взгляд становится испепеляющим.       — Мне до дома теперь что, плыть?!       — Как и мне до остановки... — не менее раздосадованно подхватывает Глеб.       Даня, поджав губы, глядит на идущий стеной ливень, на сверкающие и в небе, и в отражениях луж молнии, на бегущее по асфальту ручейки воды. Снова становится совестливо: лимонад в одной руке начинает казаться непосильным грузом, а три листочка в другой — бетонными пластами. Не трать он столько времени в этом гребаном магазине...       Данил перекатывается с пяток на носки и кутается сильнее в куртку, прячась от сильного порыва ветра. Ни Даня, ни Глеб, ни Саша не спешат ступить и шагу из-под скромного укрытия. Увы, столкновение с дождем неизбежно: погода и не думает налаживаться. Более того — вероятно, этот апокалипсис продлится и ночью.       Окруженные звуками обрушающегося на землю дождя и мелких льдинок, прерывающимися раскатистым громом, от которого невольно вздрагиваешь, Саша и Глеб внезапно слышат:       — Может, ко мне?       Оба, как по команде, поворачивают головы к Дане. И если Глеб выглядит удивленным, то в Сашином взгляде читается скептицизм. Данил спешно добавляет:       — У меня квартира свободна!       — Почему я ждал этого вопроса...       — До туда хотя бы идти не полчаса.       Ловя в спину очередной порыв ветра, Саша хмурится. Кидает взгляд на по-прежнему озадаченного Глеба и тяжело вздыхает:       — Господи, Рубецких.       — Ну что? Я ж как лучше...       — Утопись в луже.       Саша натягивая на голову капюшон.       Глеб, вновь ставший невольным свидетелем чужой перепалки, следует Сашиному примеру. Лучше добежать до Даниной квартиры, чем мокнуть в ожидании пвтобуса. Усмехнувшись, он обращается к Данилу:       — А «мокрые вечеринки» — это твой постоянный способ налаживания контактов с людьми?       Тот вымученно улыбается:       — Честно говоря, нет, — он прячет бутылку с лимонадом в карман, — Но я уже в этом сомневаюсь...       Глеб прыскает, а Саша закатывает глаза, бубня что-то себе под нос.       Они быстро сбегают по ступенькам. Старательно минуют лужи и пытаются не промочить обувь в полузастывшей слякоти. Дождь остервенело барабанит по одежде. Куртки промокают, обувь и штаны — пропитываются мерзкой грязью. Саша с Глебом кое-как скрываются под капюшонами, спадающими от настигающего ветра, а Даня, бегущий первым, еле как кутается в широкий воротник и укрывает голову рукой — той самой, которой по-прежнему упорно держит три несчастных листочка, что так и наровят вылететь из цепкой хватки.       Мимо тянутся дома, магазины и нескончаемая улица, превратившаяся в нечто напоминающее болото. Промёрзшая земля превращается в скользкое месиво, в многочисленных ямах собирается вода и образует уродливые громадные лужи. Затопленные дороги и тротуары походят на вышедшую из берегов реку — их приходиться обходить самыми изощренными путями: то оббегать по кривой, то запрыгивать на бордюры, с трудом удерживая равновесие, то вовсе перепрыгивать, стараясь не свалиться от какого-нибудь неумелого движения.       Несчастная троица, преследуемая раскатами грома, наконец забегает в нужный двор. Данил, мчась к родному подъезду, остервенело рыщет по карманам в поисках ключей. С волос потоками стекает вода, затекает за шиворот, заставляет выгибаться в спине от колкого холода, пронизываюшего чуть ли не до самых костей, а в горле саднит после отчаянного бега.       Перекладывая из руки в руку мокрые листья, неизвестно каким чудом остаютщие всё также привлекательными, Даня быстро забегает под подъездный козырек и опирается плечом о стену, переводя дыхание. Следом догоняют Саша с Глебом, такие же запыхавшиеся и промокшие до нитки. Хлипкие капюшошы, явно не предназначенные для такой грозы, не спасли их незавидное положение: парни выглядят так, будто на головы им вылили по ведру воды.       Саша, скорчившись, проводит ладонями по лицу и зло бросает:       — Открывать собираешься, гостеприимный ты наш?       Даня, кротко посмеявшись, встает прямо и протягивает Саше листы, роясь одной рукой в кармане:       — На, подержи. Не могу найти ключи.       Саша, чертыхнувшись, забирает протянутое «сокровище». Даня начинает вытаскивать из карманов все, кроме нужного: едва не выпавший за недолгий забег лимонад, телефон, чудом не утопленный, чек из магазина, какую-то мелочь, ключи, но другие, еще один чек, обертку из-под какой-то конфеты, еще одну, и еще... С каждым вытащенным предметом Сашина злость стремится превысить отметку «Максимум», а удивление Глеба переходит всякие границы: у него там что, не карманы, а черная дыра?       Спустя еще пару неудачных попыток, Даня наконец-то выуживает нужную связку. С победным видом открывает дверь и обращается к Саше:       — Давай сюда.       Тот, закатив глаза, возвращает листы. В этот момент ему в лицо ударяет ветер, заставляющий зажмуриться и закрыть рукой голову. Листочки, выпущенные из цепкой хватки, мгновенно разлетаются в стороны, но Даня успешно их перехватывает — все, кроме одного.       Пролетев несколько метров, он кружа падает на противоположную сторону улицы. А Данил, бросив связку ключей и краткое «подержи» Глебу, выбегает в ливень прямо за ним. Настолько резко, что ни Глеб, едва перехвативший ключи и закрывающуюся дверь, ни Саша, заторможенно глядящий на место, где секунду назад стоял его друг, не успевают отреагировать. И только через пару секунд второй, привыкший к таким выпадам, приходит в себя:       — Данил, твою мать! Да зачем он тебе, этот гребанный лист?!       — Нужен! Даня, минуя разлившуюся на пути лужу, запрыгивает на бордюр и, закрываясь рукой от дождя, шагает вдоль — живо, чтобы листик не успел улететь от него снова, и глупо, учитывая все его действия.       — Ты сейчас нахер свалишься! — Снова кричит Саша.       — Да все нормально!       Саша только страдальчески стонет. Молния рассекает небо. Устрашающе гремит гром. Глеб, покорно продолжающий держать дверь, ошарашенно спрашивает:       — Он адекватный?       — Нет, — отрезает Саша, а затем повышает тон так, чтобы Данил точно его услышал: — Нихрена он не адекватный!       Тот, не обращая на чужие возгласы внимания, тянется за одиноким листком, упавшем в метре от него прямо в слякоть, и, наконец ухватив его за корешок, ловит в спину резкий, еще более сильный порыв. Пытается выпрямиться, но теряет равновесие и...       — Рубецких, мать твою!       ...Оказывается в той луже, которую так пытался обойти. С третьим кленовым листом в руках. Держа так крепко, будто он — настоящее сокровище.       Одежда и обувь промокают окончательно, пропитываясь мерзкой грязью. Соприкосновение ткани с кожей теперь вызывает еще большую неприязнь, чем была до этого, а задувания ветра кажутся холоднее, пока жесткие дождевые капли бьют по лицу. Замерзшие руки дрожат, пальцы — коченеют.       Даня живо пытается подняться на ноги, тут же чувствуя, как кто-то с силой хватает за предплечье и тянет вверх. Оглядываться не нужно, чтобы понять, кто это: не так уж много в округе людей, которые в здравом уме смогли бы находиться рядом и кидаться такими изощренным оскорблениями.       Саша, бранясь на всю улицу, помогает Данилу запрыгнуть на бордюр — хотя теперь это мало от чего может спасти, — и, держа того под локоть, волочит друга обратно к подъезду. Стоит только луже на их пути закончиться, Данил чувствует, как в затылок прилетает сильный удар:       — Ты идиот.       Даня решает учтиво промолчать — целее будет, — пока его силком заталкивают в подъезд.

***

      Глеб усиленно растирает полотенцем мокрые волосы, шею и лицо, хотя ощущение, будто он искупался в речке, от этого не уходит. Промокла даже толстая кофта под курткой и теперь неприятно липнет к телу. Про штаны и говорить нечего: они не просто вымокли, но и наполовину пропитались мерзкой грязью.       За закрытой дверью ванны раздается громкое жужжание — включился фен, — и глубокий вздох следом. Глеб вскидывает голову: Саша поднимает с пола кинутое им же полотенце и сам начинает сушиться.       Еще какое-то время оба стоят молча. Глеб крутит головой в разные стороны, осматривая небольшой, но длинный коридор. Замечает камод с зеркалом, шкаф для верхней одежды, полку для обуви, обои странного бежевого цвета, причудливый коврик у двери, простенькую лампу и одинаково закрытые двери.       Он неуютно передергивает плечами, прежде чем слышит замученное:       — Надо сухие вещи поискать.       Саша, стоящий рядом с висящим на шее полотенцем, теперь не кажется таким грозным. На его лице читается усталость, пока взглядом он оценивающе оглядывает Глеба:       — Не думаю, что в Данином шкафу можно найти одежду тебе по размеру, но постараюсь.       — Да мне хоть какую... Сухую, главное.       В памяти вдруг проскальзывает причудливое воспоминание, когда кое-кто пролил на Глеба лимонад, после чего пришлось одалживать спортивную форму у Саши. Бутылка из-под этого злополучного питья, будто издеваясь, стоит как ни в чем не бывало прямо перед носом — на комоде, — непонятно как не потерянная.       — Я уже ненавижу этот лимонад, — смеется Глеб.       — Я тоже, — бурчит Саша, проходя вглубь коридора.       Глеб следует за ним — в самую дальнюю комнату, спрятанную за закрытой дверью — неприметной, едва не сливающейся с обоями. Проходил бы Глеб по квартире один, и вовсе не заметил бы ее, сопрятанную в самой тени коридора. Но Саша толкает дверь и по-хозяйски проходит внутрь, щелкая выключателем.       Стягивая с себя промокшую кофту, он подходит к стоящему у стены шкафу, а Глеб, робко оставшись стоять в дверях, с интересом оглядывает комнату. Ловит себя на мысли, что почему-то от личного пространства Данила ожидал иного: чего-то более беспорядочного и хаотичного. Но встречает противоположное: небрежно заправленную кровать, напротив — небольшой шкаф, в котором роется Саша, письменный стол, стоящий под большим, завешанным жалюзи окном. Мелкие безделушки на подоконнике: какие-то фигурки, открытки, записки, даже пару ракушек, аккуратные разложенные по бокам. Стол кишит разными вещами.       Заинтересованный, Глеб делает шаг ближе. Натыкается на огромное количество канцелярии, каких-то папок, красок, двух грязных кружек — одна с окрашенной темной водой, другая, видимо, из-под чая, учебников, других образовательных пособий: от теории музыки до справочника по физике — и множество исписанных листов. На одних из них Глеб распознает русские надписи, выведенные аккуратным почерком, на других —английские, на третьих — вовсе французские, если он не ошибается, а на четвертых — музыкальные ноты и гитарные аккорды.       Продолжая изучать комнату, Глеб поворачивает голову вправо, и взглядом натыкается на большой стеллаж, до этого прятавшийся от его внимания за дверью. Он весь, от пола до потолка, заполнен книгами: от маленьких до больших, от потрепанных до новых, с обложками от бумажных до глянцевых, от детективов до фэнтези, от классических произведений до современных любовных романов.       На стеллаже, в отличие от стола, царит полный порядок: каждая книга аккуратно расставлена вровень с другой, разные издания рассортированы и помещены на отдельные полки. На некоторых корешках книг Глеб распознает имена знакомых отечественных и зарубежных писателей, на других — видит фамилии впервые.       На отдельных полках он наблюдает еще и школьные учебники, справочники, схожие с теми, что лежат на столе, а также множество тетрадей и блокнотов. А самая верхняя полка стеллажа усеяна... наградами. Бесчисленным количеством грамот, дипломами об участии и выигрыше призовых мест, золотыми медалями и даже блестящими в свете яркой лампы кубками самых разных размеров.       На секунду Глеб теряется. Пораженный, он мечется от одной грамоты к другой, от первого диплома ко второму, и везде, где бы ни остановилось его внимание, остаются неизменными всего лишь две вещи: имя призера и место, которое он занял. Первое место.       Перед глазами проплывает то «олимпиада по математике», то «спортивные соревнования», то «конкурс чтецов», то «научная выставка по естественным наукам», то «театр музыки и танца» — наград за эту категорию больше всего. Под них, от грамот до кубков, обладателем даже учтиво была выделена отдельное место. Там же Глеб замечает стопочку маленьких пластиковых треугольничков разных цветов — медиаторов, — а потом и некоторые другие приблуды для струнного инструмента: каподастр, тюнер, запечатанный набор сменных колков...       А затем Глеб находит гитару — в небольшом закутке между столом и стеллажом. Выглядит так, будто место специально создавалось под хранение инструмента — настолько идеально он туда вписывается.       Сощурившись, Глеб снова кидает мелький взгляд на захламленный стол, переводит его на опрятный стеллаж, захватывает краем глаза гитару и понимает, что поддается диссонансу.       Личное пространство Данила кажется каким-то двояким, непонятным. С одной стороны — опрятность, аккуратность и величественность, с другой — откровенный хаос, его, Глебову, восприятию не поддающийся, но совершенно не портящий внешнего вида комнаты. Наоборот: кажется, даже этот хаос имеет определенный порядок... Кажется, он добавляет живости общей картине. Объясняет ее, проливает свет на детали, заполняет пробелы, лишенные и красок. Придает смысл.       Жужжание в ванной стихает. Слышится звонкий щелчок открывающейся двери и беглые шаги следом. Сначала они отдаляются и затихают, а через пару мгновений возобновляются, приближаясь. В дверях слышится виноватый восклик:       — Ой!       Глеб дергается, будто его поймали за изучением чего-то непристойного, вторжением во что-то слишком личное.       — Извините за бардак.       Он оборачивается к двери и встречается взглядом с Данилом — уже переодетым в домашнее и полностью сухим. Взъерошенные волосы и причудливо порозовевшие щеке придают его виду еще больше рубячливости, а большие глаза делают похожим на олененка.       Саша пуляется очередным колким взглядом. Даня и бровью не ведет — только протягивает Глебу комплект одежды:       — Вот, возьми. Мои вещи тебе не подойдут, но эти должны, — поясняет он добродушно и чересчур умиротворенно для человека, несколькими минутами ранее плескавшемуся в луже. Видя чужое замешательство, тут же добавляет:       — Они чистые, если что!       Глеб колеблется: заимствовать у Дани вещи, ему самому даже не принадлежащие, постепенно становится закономерностью. Но за неимением лучшего одежду он забирает.       — И вообще, — восклицает Даня с напускным возмущением и резво кидает другой комплект в сторону Саши, — Хватит рыться в моем шкафу. Там нет золота.       — Странно, — ядовито выплевывает Саша в ответ, свободной рукой захлопывая деревянную дверцу, — Обычно у гномов его в достатке.       Данил поджимает губы и дергает их уголки вверх в подобие улыбки, явно сдерживая порыв кинуть что-то колкое. Шутки про рост у него, видимо, не в чести.       Вдруг невысоко подкинув вещи, Саша ловко ловит их прямо перед Даниным носом и изящно проскальзывает мимо — переодеваться, судя по всему.       Глеб, стоит Саше уйти, осматривает выданные ему футболку с шортами и замечает, что они на несколько размеров больше всей Даниной одежды. Видимо, отцовские. Или, возможно, старшего брата — если он имеется. Какая вообще у Данила семья?       Вдруг Глеба торкает. Он поглядывает на хозяина квартиры, успевшего упасть на кровать и подобрать подушку под спину, и только сейчас понимает: со всей своей общительностью и не закрывающимся никогда ртом, Даня ни разу и словом не обмолвился о своих родных. В коридоре или его комнате даже не нашлось никаких совместных фотографий.       Еле как скинув с себя прилипшую одежду и натянув шорты, Глеб приглушенно интересуется:       — Почему ты сегодня один?       Даня бесцветно пожимает плечами.       — Родители с сестрой уехали.       Ну. По крайней мере стало ясно, что брата у Данила нет.       Глеб натягивает футболку и слышит, как Даня поднимается с кровати. Он в два шага оказывается рядом и хватает всю мокрую одежду, а затем бережно развешивает по батареям. По-прежнему молча и как-то задумчиво. Раньше тишина в обществе Данила казалась невозможной.       К его болтливости привыкаешь быстро. Она становится обыденностью, неотъемлемой частью каждого дня — долгие монологи воспринимаешь как должное, а резкости и хаотичности идей и вовсе перестаешь удивляться. Словно даже падение в лужу из-за какого-то мелкого листочка — это не что-то идиотское, а вполне себе закономерное и, более того, ожидаемое. Но молчание в обществе Дани оглушает.       На секунду Глеб теряется, не зная, как и о чем заговорить — мастером зачатия диалогов он никогда не был, а тишина, разрываемая лишь звуками бьющего в стекло дождя и завываниями сумасшедшего ветра, всё сильнее давит на виски. Как начать разговор с человеком, который обычно всегда начинал его сам?       — Рубецких, у меня к тебе вопрос.       Глеб дёргается.       Появившийся тенью Саша, наконец перебравшийся в сухое, плечом подпирает дверной косяк и привычно скрещивает руки на груди — с вопиющим возмущением. Обжигая потемневшим взглядом, он чеканит:       — Ты всегда будешь вести себя как идиот и вытворять какую-то абсурдную хрень?       Данил живо меняется в лице. Придававшая ему серости задумчивость улетучивается, как рукой сняло. Отрываясь наконец от мокрых вещей, он заглядывает прямо Саше в глаза с лукавой ухмылочкой:       — Абсурдные вещи самые интересные. Абсурд, если верить источникам, — это нечто нелепое или противоречащее здравому смыслу. Но, знаете, порой подобного характера идеи приходят людям в голову в первую очередь — что в некотором роде парадоксально. Не каждый находит в себе смелость высказать их вслух, но найдется все-таки один, способоный сделать это без утайки. А как нам известно, способность выражать свои мысли открыто и правдиво — это прямое описание искренности. Значит, если человек способен поделиться подобными своими идеями, рассказать о них без фальши и преукрас, да еще и с чистой душой, прибегнув к ним из соображений лучшего, то абсурдного человека можно приравнять к искреннему, а сам абсурд — к искренности?       Даня принимает наигранно-сосредоточенный вид. Глеб косится на стеллаж с книгами. Саша выглядит еще более удрученным.       — Рубецких, ты совсем придурок?       Даня кидает на друга блещущий невинностью взгляд. Саша скептически ведет бровью:       — Заставил бы свой мозг работать в другом направлении. Как речи толкать, так ты самый умный, а как не топиться в лужах — так полнейший дегенерат.       Данил, деланно насупившись, восклицает:       — Помнится, кто-то сам сказал мне утопиться в луже, еще у магазина!       — Не прямом смысле, кретин!       Отойдя прдальше, Глеб едва заметно качает головой. Кто бы стал свидетелем возникающих из раза в раз нелепых конфликтов этих двоих и не предположил бы, что они — лучшие друзья. При виде них складывается ощущение, будто видишь перед собой двух сорвавшихся с цепи псин, одна из которых так и норовит заставить другую клацать острыми зубами от злости. У нее это, впрочем, вполне себе получается.       Саша срывается на повышенный тон:       — Как вообще можно связать идиотизм — а именно им ты и страдаешь! — с искренностью?!       Данил, цокая и закатывая глаза, резким движением облокачивается поясницей о письменный стол, задевая разбросанные бумажки. Те недовольно шуршат и Даня, спохватившись, легким движением отодвигает их от края, расправляя одну из помявшихся. Фокус перемещается, лицо вмиг лишается напускного раздражения, а былая заинтересованность в конфликте разом улетучивается.       То же и Саша — переключившись на беспорядок, он мелко хмурится и расслабляет напряженные плечи, вновь приваливаясь к дверному косяку.       В руках Данила оказывается небольшой прямоугольничек бумаги, исписанный ровным почерком. Он бережно расправляет погнувшиеся уголки, приглаживает их подушечками больших пальцев. Бегает глазами по выведенным синей ручкой строкам, задерживаясь на некоторых, а затем его губ касается мягкая улыбка.       — Я хотел сказать, что иногда нужно просто делать то, что хочется делать. Быть собой. Даже если это — спасение листочка. Даже если потом упадешь в лужу.       Даня, так и не подняв головы, пожимает плечами. Глеб скомканно уводит взгляд. Саша кусает губы. Ведет плечом, напрягает руки, цепляется пальцами за оголенную кожу и сжимает так сильно, что появляются белые пятна. Его веки опускаются, брови тянутся к переносице, а легкие делают глубокий вдох.       — Бесподобное мышление, горе-философ. Вот только его последствия затрагивают не только тебя, но и других.       Даня откладывает исписанныный лист в сторону, к пособию по музыкальной теории, и слабо прыскает:       — Да ладно. Зато сближает.       Глеб ловит на себе его вернувшийся озорной взгляд. Даня выглядывает исподлобья, скомканно улыбаясь — то ли ищет в чужом лице поддержки, то ли завуалировано приносит таким образом запоздалые извинения. Глеб невесело усмехается:       — У тебя странные методы. Почему в итоге я всегда насквозь мокрый?       — Это... думаю, просто издержки.       — Класс, — Саша раздраженно взмахивает руками. — И заболеть потом — тоже издержки?       Данил фырчит:       — Не драматизируй.       Саша вздыхает.       — Когда-нибудь твоя «искренность», — коверкает он возмущенным тоном, — Столкнется с такой же «искренностью» кого-то другого. А потом случится какая-то абсурдная херня и мы все умрем.       — Да ну, — Даня отмахивается, — Я не позволю вам умереть — защищу своим телом, если что.       — Рубецких. Ты неисправимый идиот.       — Но великодушный, — резонно замечает Глеб.       Данил активно кивает:       — Видишь, кто-то ценит мои качества!       — Ох, Данечка, — Саша ухмыляется, — Глеб знаком с тобой всего лишь месяц. И за это время уже успел намокнуть дважды. А я знаком с тобой пять лет. Посчитай, математик, сколько раз я «намокал».       Даня действительно замолкает, уводя взгляд вниз. Он поджимает губы, кусая щеки изнутри. Саша не спускает с него глаз. Глеб удивляется: неужели Данила возможно пристыдить настолько легко? Постоянно складывалось ощущение, будто задеть этого человека чем-либо евозможно. Неужели на деле все совершенно наоборот?       — Около 520 раз, — вдруг выпаливает Даня. — Ну, примерно. Но ты все еще в целом живой, так что...       Саша резко взмахивает ладонью, приказывая Данилу заткнуться. Глеб едва сдерживает смешок, но неожиданно занимает Сашину сторону:       — Когда-нибудь в будущем ты встретишься с таким же абсурдом, но даже не заметишь этого. Хотя притом буквально посмотришься в отражение.       Даня, вновь избавляясь от насмешки в голосе, жалобно парирует:       — Разве это плохо? — Он вскидывает плечами. — Давайте начистоту: жизнь идет, и лучше я буду придурком — но при этом умным придурком! — который просто действильно проживает свою юность в ярких красках, чем тем, кто ее даже не замечает. Я в любом случае рано или поздно избавлюсь от своей дурости — жизнь заставить. Но пока она не заставляет — для чего лишаться? Лишаться себя?       Он замолкает, переводя дыхания, но затем сразу продолжает:       — Знаете, такие откровенно тупые ситуации помогают мне притягивать важных людей. И если мой «идиотизм», как вы то называете, поможет мне в будущем приобрести хорошие знакомства — так почему я должен от этого отказываться? — Он удрученно хмыкает. — Вот это уже правда неразумно.       Высказать что-то колкое не решается даже Саша. Впрочем, никто не решается высказать вообще что-либо: Данил умолкает, и все остальные умолкают вместе с ним, окруженные только равномерном стуком дождевых капель за окном.       Вдруг Данин голос слышится вновь — тише, размереннее:       — Да, Глеб, прости, что пролил на тебя лимонад и что заставил снова намокнуть сегодня. Я правда не хотел, никаких злых умыслов у меня не было, — горькая усмешка слетает с его губ, — Но я рад, что сдружился с тобой, что мы смогли как-никак сблизиться, даже если в очень малой степени. Ты очень интересный. Саша...       — Просто закрой рот.       Даня без удивления вздыхает, а затем проговаривает мягче и вкрадчивее:       — Тебя я тоже ценю.       Саша закатывает глаза — способность заставить Данила по-настоящеиу замолчать неподвластна абсолютно никому. Однако, несмотря на резкость и показное пренебрежение, выражение Сашиного лица меняется: угрюмая складка меж бровей разглаживается, губы прекращают сжимается в блеклую полоску, а во взгляде мелькает едва заметная благодарность, скрытая за пеленой деланной хмурости. Саша глубоко вздыхает — то ли смиряется с постоянной участью быть лучшим другом Данила, то ли принимает поражение в их мелком словесном бою. Даже если он и «намокал» по вине Дани более полутысячи раз, то был выручен им из зловещего водоворота будней, утягивающего на дно, вдвое больше. И они оба это знают. Оба негласно этот фактор приоритетным.       — Ты неисправим.       Даня, тепло улыбаясь, ненароком бросает:       — Моя мама недавно привезла от бабушки новый чай с травами.       — Я заварю, — Саша отзывается мгновенно. И также мгновенно скрывается в коридоре, пряча свою блондиностую макушку за поворотом. Даня приглушенно прыскает ему вслед, лениво качая головой из стороны в сторону.       На кухне почти сразу слышится щелчок выключателя, тихое шуршание и размеренное журчание воды. Ни Даня, ни Глеб не двигаются с места. Выдержав паузу, второй все же тихо восклицает:       — Все-таки я не понимаю. — Данил устремляет на него свой взгляд. — На кой тебе было гнаться за этим несчастным листком? Собрал бы потом еще.       Слабо поморщившись, Даня тупо пожимает плечами.       — Я не знаю, — с отблеском вины признается он, — Правда. Я побежал как-то рефлекторно. Мне просто показалось внезапно, что он какой-то очень важный, этот третий лист. Поэтому в моменте не дал ему пропасть. Ты можешь не повторять о том, что это глупо.       — Глупо, — вопреки просьбе кивает Глеб.       Задумчиво помедлив, он все же, поясняя, продолжает:       — Но за людей ты, видимо, хватаешься так же — даже если их уносит ветром.       Даня не отвечает. Глеб не ждет ответа. Оба друг на друга не смотрят. Наоборот — взгляд разбредается по самым отдаленным уголкам комнаты, заглядывает в потаенные ее щелочки, скачет от тени до тени, куда угодно, лишь бы не на стоящего рядом. Устремляется в самые темные места, в самые далекие закрома. Но уже, вероятно, не комнаты вовсе, а собственного сознания — такого глубокого, потерянного и никому, совсем никому, кроме них самих, не нужного. Заблудшего.       Одному кажется, что он не один, но одинок. Второму думается, что он не одинок, но один. А что творится в голове у третьего, извечно недовольного вовне, но внутри... что у него, там, собственно, спрятано внутри?       — Ладно, — вдруг заявляет Данил, хлопая себя ладонями по ногам, — Пойдем на кухню. Там хотя бы чистый стол.       Глебу остается только податливо кивнуть.       В комнате Данил привычно гасит свет, а при выходе плотно закрывает дверь — тихо, без щелчка, и очень плотно.       Проходя по коридору, со все еще влажными ввиду недавно занесенного потопа полами, Даня незаметно хватает с тумбочки три кленовых листочка, единственно ярким пятном украшающих скудный интерьер. Мокрые и грязные, они неприятно соприкасаются с кожей, но Даня упорно тащит их на кухонный стол, укладывая рядом с тремя уже приготовленными Сашей кружками. На листья он враждебно косится исподлобья, но не говорит ничего.       Чай заваривают сразу в кружках. В ожидании, пока чаинки в буйном танце не опустятся на дно, хранят молчание. Один из них его, конечно, скоро нарушает, заявляя:       — Давайте разберем по листику? Их как раз три. — Данил лениво пожимает плечами. — Будет воспоминание о сегодняшнем дне.       Саша беззлобно хмыкает:       — Увековечим твое купание в луже?       — Как романтично, — прыскает Глеб.       — И очень символично, — поддакивает Саша.       Данил поднимает на них чистый взгляд, но в глазах его не видится смеха.       — Я серьезно. Правда ведь символично. —       Голос становится тякучим, обволакивающим, в гудении электроприборов кажущимся чем-то приятно мелодичным. — В некоторых интерпретациях осенние листья обозначают хрупкость и мимолетность жизни: они напоминают о том, что ваше пребывание в этом мире скоротечно и что нужно дорожить каждым моментом.       Глеб тушуется.       — Не жалко? Тебе они, вроде, для проекта нужны.       Саша глубоко кивает, соглашаясь с чужими словами. Вопреки ожиданиям, Данил отвечает без тени раздумий, не медлля ни секунды:       — Для вас — не жалко.       За окном яркой вспышкой взрывается молния. Гром пушечным выстрелом раскатывается по небу. Лампочка на кухне мигает и трещит, но совсем не греет. Три листочка кажутся истинными драгоценностями посреди жалкой рухляди.       Два взгляда устремлены в один — чистый и ясный. Согревающий. Они спрашивают у него разрешения, ищут подвоха или ждут внезапного приступа смеха, ждут, что слова окажутся глупой шуткой, но того не следует. Данил только невесомо взмахивает ладонью: мое дело, мол, предложить.       Чаинки наконец заканчивают свой бурный танец — успокаиваются и кланятся в поклонах зрителям, оседая на дно. Кипяток приобретает насыщенный цвет, смешавшись с ароматной заваркой. Листья безмолвно лежат у стоящих, прижимаясь друг к другу, кружек. Трое подростков сидят за столом треугольником — так, что каждому отчетливо видно лицо другого.       Первым за листком тянется Глеб. Он трепетно берет тот, что посередине. Саша, закатывая глаза, резво стремится за самым побогровевшим из всех. А Данилу остается тот, что ранее упал в лужу, унесенный ветром — потрепанный и отталкивающий. Даня забирает его с достоинством. Саша и Глеб глядят на него виновато, с непониманием в то же время — для чего ему такой уродливый лист?       — Грязь все равно высохнет, —терпиливо поясняет он, — Я просто стряхну ее потом. И будет он такой же красивый, как раньше.       — Пока не засохнет и не рассыпется, — беззлобно хмыкает Саша.       Данил хмурится:       — Если бережно хранить — никогда не рассыпется.       Глеб задумчиво крутит листочек за корешок. Саша осторожно проводит пальцами по резным краям.Чай в кружках дымится и источает невероятный аромат наравне с согревающим теплом. Костяшки Данила наконец избавляются от зудящей красноты.       Наверное, его абсурдность и вправду равняется его же искренности, исключая переменную парадокса между ними. Парадокс заменяется хаосом, хаос перевоплощается в рационализм. За рационализмом следует трудолюбие, трудолюие есть любовь к делу, а за любовью, как известно, стоит искренность. Круг замыкается, линия возвращается к началу.       В его абсурде всегда присутствует толика искренности, и искренность эту можно назвать абсурдной.