Игры больших

      Офис A’chell остается позади. Тонированные окна скрывают за собой десятки лиц: задумчивых, угрюмых, льстивых и лишь изредка — довольных.       Солнечные лучи, стоит лишь выйти за пределы тянущихся к небу стен, обжигают кожу, привыкшую к прохладе коридоров, режут глаза.       Даня ведет плечом и останавливается в нескольких метрах от главного входа. Ловит краем глаза собственное отражение в черном окне — такое маленькое на фоне множества уходящих ввысь зданий и такое невзрачное в сравнении с пробегающими мимо людьми. До того несуразное здесь, в самом сердце Делового центра, посреди больших трудяг, намеренно сковавших себя оковами строгих костюмов, лакированных туфель, выученных, льстивых улыбок и пронизывающих насквозь властных взглядов.       Женя становится по правую от Данила руку — близко, но неощутимо, будто подплывает по воздуху. Ее собранный внешний вид ярко контрастирует с его неряшливым. Даня ощущает себя затерявшимся среди бетонных джунглей мальчишкой, отчаянно пытающимся отыскать выход. Как при их первой встрече.       Оглядывая два нечетких силуэта в отражении, Женя, пригладив укладку свободной рукой, невозмутиво бросает:       — Твои ожидания не оправданы?       Даня морщится.       Ожидания. Все его ожидания с треском разбились, стоило лишь увидеть самодовольное лицо Эллинского, представшего в свете белых ламп как ни в чем не бывало, властного и притягивающего восхищение. Затем слились воедино снова, стоило прояснить тонкости ситуации — пускай и осадок остался знатный. И вновь разбились, когда Даня обернулся на владельцев у двери. Чего они сто́ят, эти ожидания, раз то вспыхивают, то угасают в секунды?       Лицо, как и не его, Данила, вовсе, глядит непривычно угрюмо. В отражении черного стекла, как в глади ночной воды, волосы лишаются алого оттенка, преобретают цвет горячего шоколада, а глаза превращаются в два темных омута. Встряхнув головой, Даня уводит подбородок в сторону Жени, натягивая улыбку:       — Эллинский монстр.       — Бизнесмен, — поправляет девушка, оглядывая Данила с легким прищуром. — Он бизнесмен. Такой, каким надлежит быть всем, если хотят успешно вести дела.       Ее острые плечи лениво тянутся вверх, спина выпрямляется. Расправив складки на брюках, Женя выходит вперед. Данил не отвечает: молча бредет чуть позади. В шуме города растворяются не только голоса прохожих, но и собственные мысли, без того сбивчивые и скачащие от одной к другой. Остается только сдавленно выдохнуть:       — Я в шоке и восторге одновременно.       Образы что Эллинского, что Варшавской не спешат покидать мысли. Их состоявшийся дуэт, четкий и слаженный, на протяжении всей встречи заставлял то восхищаться, то ужасаться. Они так резво перенимали речи друг друга, манеру преподносить информацию и даже некоторые, едва заметные движения, что походили на женатую пару, где каждый успел выучить второго наизусть.       — Так и должно быть, — хмыкает Женя. — Я говорила, что Эллинский довольно интересная личность. Но не думала, что настолько и что в подобном ключе. Подстроить аварию, оправдываясь «проверкой» — додумались же!       Данил невесело усмехается. Додуматься — одно дело, а повестись на явную уловку, попасться, как тупоголовая рыбка на крючок, не узнать собственника бренда и разболтать всё что можно — совсем другое. Интересно, чего стоило Эллинскому тем вечером не умереть со смеху?       — Сыграли на твоей искренности, как же, — продолжает причитать Женя, — Ее в тебе хоть отбавляй: вот они, видимо, и отбавили. Филигранно, ничего не скажешь.       Даня сникает окончательно. Его искренность всегда больше напоминала откровенный идиотизм: она приводила не только к хорошим знакомствам, но и к плачевным последствиям. Хотя их он почему-то вечно опускает, как что-то неважное. В общем, если «Эйчелл» требуется тупоголовый, наивный идиот наряду с амбассадором — Даня с радостью предоставит свои услуги. Снова.       Выждав кротку паузу, Женя снова возникает:       — Нет, это, безусловно, весьма остроумный ход и для них, с учетом злосчастной «Живой политики», видно, важный, — закатывает она глаза, — но больше походящий на бред. Абсурд!       С губ слетает нервный смешок. Пожалуй, абсурд — именно то, что стояло и по-прежнему стоит в основе его жизни, как бетонный фундамент. До этого, правда, казалось, что абсурдность является чертой, присущей только ему, ибо других кадров, обладающих схожим идиотизмом, раньше не наблюдалось. Но вот в игру вступил Эллинский — подходящий кадр. Кто знает, что там у него в фундаменте?       Женя вдруг останавливается. Только сейчас, оглянувшись, Даня понимает, что они успели оказаться на открытой стоянке прямо напротив офиса «Эйчелл». Он встряхивает головой, пытаясь прийти в себя, отчего алые пряди спадают на глаза.       — Чего загрустил? — усмехается менеджер, поворачиваясь к Данилу лицом.       — Все как-то быстро случилось. — Из груди вырывается вздох. — Когда мы уходили, Эллинский и Варшавская показались мне недовольными: наверное, встреча прошла не так уж гладко в их глазах.       Или он сгущает краски? В самом деле, не могут же владельцы простого бренда являться монстрами.       — Хотя, может мне просто показалось...       Женя неожиданно тепло улыбается.       От внезапного взмаха ее руки Даня мелко дергается, но быстро расслабляется под нежным касанием — девушка по-матерински ласково тормошит алую макушку, еще сильнее путая волосы. Ее ногти аккуратно скользят по коже, и по спине наперегонки бегут мурашки.       Женя часто делает нечто подобное — как жест немой поддержки; и каждый раз Данил становится статуей, не привыкшей к нежным порывам. Каждый раз старается прочувствовать эти несколько секунд на максимум, не упустив ни единого ощущения.       — Оставь свои мозги в покое, — вкрадчиво наставляет девушка, — Все прошло весьма неплохо. К тому же, у нас на горизонте появился новый фотограф — я свяжусь с ним и, если ответ поступит, сразу сообщу. Не переживай.       Она зачесывает Данину челку назад, убирает непослушные пряди со лба и заглядывает прямо в глаза. Данил чувствует себя мальчишкой, провалившим тест в школе и пришедшим к любящему родителю за поддержкой. За успокоением и теплом. Он впитывает каждое слово, долетающее до слуха, и верит беспрекословно.       — Несмотря на весь субмур, тебя действительно ждет известность, если останешься с «Эйчелл».       Женя хмыкает, взмахивая рукой, в которой по-прежнему держит файл с подписанным договором:       — А возможно, даже что-то большее.       Ответить Даня не успевает. К ним, сигналя фарами, подъезжает белое авто, принося за собой порыв ветра и пыли. За слабо тонированным стеклом на водительском сиденье видится силуэт светловолосой девушки, чье лицо скрывают солнцезащитные очки. Она салютует Данилу двумя пальцами, он приветственно кивает в ответ, а Женя сверкает в ее сторону нежной улыбкой.       — Мне пора. Подкинуть до студии?       — Пройдусь, — Даня слабо улыбается.       Женя хмыкает. Усаживаясь на пассажирское сиденье, она машет рукой на прощание и подмигивает:       — Не теряйся.       Ее светлая макушка живо скрывается в белом салоне, а кольцо на пальце блестит отчетливо ярко.       Автомобиль резво трогается с места. Данил, поджав губы, остается посреди дорогих иномарок совсем один.

***

      Полуденное солнце, обеспечевшее город знойным днем, единственное сопровождает до студии. Путь предстоит недолгий — чуть больше получаса быстрым шагом, — но особенно жаркий и, как бы ни хотелось принижать сопровождение Солнца, одинокий. Напрягать Женю и ее спутницу своей компанией крайне не хотелось.       Постепенно офис «Эйчелл» скрывается из виду и сливается со множеством стремящихся в вышину зданий — будто участвующих в соревнованиях: «Кто первым доберется до неба и коснется облаков?» Каждое, величественное или не очень, пугающе темное или отталкивающе светлое, неизменно остается позади, не задерживаясь в памяти ни на секунду. Прогуливаясь по этой стороне Делового центра раз, наверное, третий в жизни, Даня заинтересованно оглядывается по сторонам, но ничего заманчивого не находит. Наоборот: картина удручает.       Лица прохожих, одно удрученнее другого, расплываются перед глазами, становятся друг на друга слишком похожими, сливаются. Такие разные по природе, но такие одинаковые по стандартам: они не привлекают ничем, не обладают изюминками, не цепляют взгляд.       Их таких десятки, сотни, тысячи. Лица вышагивают рядом, проносятся мимо, трясутся в машинах и поездах, путешествуют на самолетах и кораблях. Каждое — неудачная копия, скан. Они заменили себя кем-то другим — совершили это собственноручно, умышленно. И он, Данил, входит в их число. Идет ногу в ногу, бок о бок, плечом к плечу.       Но замечает, что его копия — непонятная, сеудная — не дает жить. Замечает, что среди стеклянных небоскребов он чужой. Что единственное прельщающее в Деловом центре — это отблески солнца, его лучи, отражающиеся от тонированных окон.       Перед глазами снова всплывает недовольство Варшавской и отрешенность Эллинского. Быть может, они просто поняли, какой Данил на самом деле? Поняли, что она, его искренность, на деле абсурдная, скованная и совсем не горделивая?       Будто гордость когда-либо вообще существовала.       Искренность. Все верят, что Данил ею пропитан, что состоит не из крови и плоти, а из чистого милосердия... Но а по-настоящему то оно как?       Большой город всегда манил, зазывал к себе, а в итоге не просто не принял — безжалостно отверг. Отвергли и люди — так неожиданно и жестоко, что вырвали почву из-под ног.       За все пять лет жизни здесь полноценно город Данил увидеть так и не смог. Не побывал нигде, куда рвалась душа, не запечатлел близлежащих красот, не вдохнул полной грудью. Обеспечился университетом, квартирой да студией и бродил по замкнутому кругу... пока случайно не набрел на кофейню, что посреди чужого Делового центра стала чем-то неожиданно родным.       Он и не замечает, как оказывается совсем рядом с ней. Путь, куда и откуда бы ни шел, всегда пролегает мимо.       Кофейня, незаметная и крохотная в окружении бетонных великанов, совсем не меняется — в этом ее главная ценность. На фоне неизменного замечаешь, как меняешься сам. И Данил не прекращает, следуя традиции, заходить сюда за стаканчиком Флэт Уйта и сладким — соблюдает стабильность.       До входа остаются считанные метры, как вдруг издалека раздается громкий женский возглас:       — Кайя!       На Данила, едва не сбивая с ног, набрасывается маленькая, как облачко белая и причудливо пушистая собачка. Встав на задние лапы, она цепляется коготками за одежду, царапая оголенные участки кожи, принимается резво крутиться вокруг, обнюхивать, тыкаться острой мордочкой в ладонь, вилять хвостом и радостно тявкать. Даня, не ожидавший ни собаки, ни ее порыва дружелюбия, отступает на несколько шагов назад, но отмазаться от собачонки не выходит — она назойливо скачет вокруг, так и норовя облизнуть. Ошарашенный, Данил запоздало замечает под ее правым глазом неброское золотистое пятнышко. В груди вдруг разливается тепло.       — Давно не виделись, маленькая, — прыскает он, протягивая руку к пушистой шерсти.       — Ка...       Вновь слышится недовольный женский голос.       Даня, гладя собаку за ухом, та довольно глядит на него глазками-пуговками, грустно выдыхает: вот кто в самом деле блещет искренностью и вечной преданностью.       — Мило, что она помнит меня, — не поднимая головы улыбается Данил. Заранее знает, кого увидит перед собой.       — Ринулась сразу же, как только учуяла запах...       Вкрадчивый девичий голос отражается в сердце. Пробуждает в памяти нечто такое, что отзывается щемящей тоской в сердце.       — Я тебя не узнала. — Звучит следом чуть тише, стыдливее.       Данил все же поднимает взгляд, одаривая возвышающуяся над ним девушку улыбкой.       — Тебе и ни к чему, верно?       Ответом служит скомканная растерянность на светлом, точно лепесток белоснежной лилии, лице.       Лилия.       Изящный цветок, передающий глубину чувств, непорочность мыслей и подлинность эмоций. Символизирующий чистоту и красоту, нежность и гармонию. Честность и искренность.       Даня, проведяпоследний раз по мягкой шерсти неугомонной собачки, наконец становится на ноги.       Лилия.       Совсем недавно один лишь ее вид вызывал трепет, голос проникал в самые далекие уголки сознания — вкрадчивый, тихий и мягкий, всегда ласкающий слух; ее улыбка, робкая, едва касающаяся пухлых губ, походила на теплый плед, согревающий самыми морозными ночами.       Раньше этот цветок хотелось оберегать: ухаживать, удобрять, поливать, стремиться осчастливить... А потом сам цветок не захотел блльше чувствовать чужой заботы. Тогда садовник осознал: ему нет дела, будет цветок украшать его клумбу или чью-то чужую, будет цвести в рыхлой земле или сиять в дорогом букете. Осознал, что дела не было в общем-то никогда.       — Ты здесь какими судьбами? — Даня сверкает добродушным взглядом.       — Да так, — девушка смущенно заправляет за ухо прядь распущенных волос, — Гуляла по торговому центру. Была недалеко отсюда, вот и решила заглянуть.       Лилия. Именно так звучит ее имя.       — Не думала, что ты решишься на покраску волос.       Лиля наконец заглядывает ему в глаза — неуверенно, с прищуром.       Она совсем не изменилась. Все такая же хрупкая снаружи и бойкая внутри, поражающая чистым сердцем и пронзительным взглядом. Пускай стыдится, пускай прячется за деланной смущенностью, она решительна и непокорна, настойчива и упряма, и в то же время нежна.       Или изменения просто проскальзывают мимо его, Данила, глаз? Ведь пришла же девушка для чего-то сюда — в место, где каким-то необъяснимым образом оживают воспоминания, даже будучи затаенными в самой глубине; в место, где повторяются встречи, коих не должно было случиться вовсе, где сталкиваются люди, чьи пути не должны были оказаться пересеченными.       Сначала Эллинский. Теперь она. Дальше кто? А может, не стоит искать скрытые смыслы там, где их нет?       — Думаешь, мне не идет? — Выходит смешливо.       — Я думаю, что красный — это ярко.       На самом деле, это вишневый. Просто вымылся слегка.       — Тогда мне вдвойне подходит, разве нет?       Голос подает Кайя — громко тявкает, точно отвечает вместо своей хозяйки, и принимается крутиться между ней и Данилом. Раньше она вытворяла подобное часто: наматывала вокруг круги, вырисовывая знак бесконечности, опоясывающий двух некогда влюбленных, и счастливо виляла хвостом. Судя по всему, ритуалы не забылись и по-прежнему остались свежи не только в памяти, но и в огромном собачьем сердце.       Лиля ловко подхватывает питомца и цепляет на поводок. Кайя жалобно скулит. Прости, маленькая, но некоторым традициям лучше остаться в прошлом.       Лиля глядит на собаку сердито — как на провинившегося малыша. Кайя под грозным взором хозяйки тушуется, уводя острый носик вниз.       Даня усмехается: они даже стыдятся одинаково. Сердце пропускает тоскливый удар.       — Может, кофе? Как раньше?       Предложение озвучивается само собой — бесконтрольно, неожиданно. Но такое неуместное и спонтанное, оно вдруг кажется единственно правильным. Пускай даже Данил понимает, что как раньше точно не будет.       Лиля устремляет на него полный замешательства взгляд — не так она, вероятно, ожидала провести ближайшие полчаса. Не в компании своего бывшего уж точно. Но и Даня к такому не стремился. В городе, где существует лишь одна точка соприкосновения, они умудрились встретиться снова. Так почему бы не повысить градус абсурдности этого дня? Какая теперь разница, когда они оба знают: никогда ничего глубокого и по-настоящему искреннего между ними не было?       Они ни минуты не вспоминали друг о друге. Разошлись как в море корабли и не оставивилт за собой ничего, кроме легкого шлейфа воспоминаний и призрачного чувства вины. Каждому свое.       Лиля мелко хмурится — кончик ее носа причудливо дергается, а взгляд стремится ко входу в кофейню.       — Ты ведь все равно шла туда, — подначивает Данил смешливо.       Девушка устало вздыхает. Ее плечи расправляются, миниатюрная фигурка делается еще миниатюрнеее и хрупче. Она глядит на Данила снизу вверх, аккуратная и чистая — вылитая лилия.       — Я уже забыла, какой ты упертый.       — Похлеще Кайи.       Та, расслышав свое имя, послушно подает голос, резво и радостно, словно и не сажали ее не поводок.       — Ладно, — сдается Лиля. — Уговорили.

***

      Они садятся за самый дальний столик: тот, что так нелюбим среди работников, потому что совсем не заметен с барной стойки, и тот, что так излюблен посетителями по той же причине. В свое время Данил и Лиля тоже терпеть его не могли, но теперь они гости, а не обслуживающий персонал. Это, наверное, главное отличие от не такого далекого «раньше».       В кофейне — почти никого. Данил шуршит оберткой шоколадного батончика, Лиля помешивает лед в Айс-латте, из динамиков под потолком льется незамысловатая попсовая мелодия.       Первый глоток кофе приятно обжигает и горчит, первый укус шоколада остается сладким привкусов на языке, стены заведения, ставшего отдушиной, дарят тепло пуще далекого солнца. Сегодняшняя встреча с «Эйчелл» начинает казаться чем-то в равной степени далеким, а разъедавшие разум сомнения превращаются в белый шум, сравнимый с помехами на стареньком телевизоре. Искренность вдруг начинает казаться реальной, близкой и доступной. Как мало, оказывается, требуется для ощущения комфорта. Почему самое малое всегда так трудно заполучить, когда на деле оно настолько простое?       И абсурдное.       — Слышала, вы будете выступать в «Майерсе» в следующем месяце.       Лиля неспеша отпивает кофе через трубочку. Распробовав, тянется за сахаром и высыпает в стаканчик одну порцию. Со всей своей любовью к сахару, Данил никогда не понимал, как можно пить кофе сладким. Ирония всей жизни.       Не удивившись заявлению, он кивает:       — Мы открываем сцену.       Концерты, устраиваемые «Майерсом» для продвижения малоизвестных музыкальных групп и одиночных музыкантов — ежегодная практика, проходящая всегда в конце лета в качестве завершения сезона. Из раза в раз сцену открывает некто, известный широкой публике — заряжает и готовит толпу к десятку последующих коллективов, разжигает огонь в сердцах слушателей и располагает к артистам. Когда-то сам Данил был в числе тех волнующихся новичков, ожидающих своего часа. После выступления тем вечером Даня встретился с Женей во второй раз.       Лиля откидывает волосы назад, глядя на стаканчик перед собой.       — Я видела списки, — бросает она.       Данил слабо ведет бровью. Как бы далека Лилия ни была от музыки, осведомленность девушки ничуть не поражает: ее мать и является концертным директором «Майерса». В свое время именно благодаря связям Лилиной семьи «Вечерние диалоги» впервые попали на сцену клуба, что с тех пор всегда встречает радушно и тепло.       Второй глоток почему-то горчит сильнее, обжигает неба. Данил морщится и прочищает горло. Бариста что-то перемудрил? Раньше таких проблем не было.       — Много выступающих?       — Чуть больше двадцати, не считая вас. И группы, и одиночные артисты... — Лиля делает паузу, затем робко добавляет: — Вас не уведомили об участниках?       Она хрустит пальцами, а затем складывает руки на столешнице и начинает барабанить по лакированному покрытию аккуратными белыми ноготками. Данил сопровождает ее движения напряженным взглядом.       — Нет. Мы не привилегированные, — он пожимает плечами.       — Но Женя...       — Она не пользуется связями без глубокой необходимости. Нам видеть списки в общем-то и необязательно.       Девушка хмурится. Поднимает на Данила взгляд, острый и пронзительный, ее длинные ресницы мелко подрагивают. Рваный ритм из-под ее пальцев звучит быстрее и сбивается чаще.       — То есть ты даже не знаешь, кто будет выступать?       — Лиля.       Данил глубоко вздыхает. Вся былая легкость развеивается в воздухе, растворяется, как соль в стакане воды, оставляющая мутный осадок дне.       Любовь — или игра в нее — Данила и Лили не продержалась долго. Угасла так же быстро, как и вспыхнула — подарила отголоски тепла, но вмиг его отняла, оставив лишь чувство скомканной благодарности и выполненного долга. Они появились в жизнях друг друга вовремя, но задержаться надолго ни одному не было суждено. Оба это понимали, оба приняли как данное, не оспоряя.       Они не чинили друг друга — они протянули руки в нужную минуту, поднимая на ноги. Устойчиво стоять каждый учился сам.       Разбегаться по разным сторонам не было приятно, но было необходимо. В их отношениях всегда проглядывались две стороны: белая и черная. Взаимовыручка и потребность в нахождении партнера рядом — не искренняя. Эгоистичная.       Лиля просто была спасательным кругом, не более. Как и он сам.       Данил встряхивает головой. За проведенное вместе время он выучил ее наизусть, даже если она его — нет. Он легко считывает ее намерения по мельчайшим действиям и взглядам, даже если предпочтет их не замечать. Она действительно не изменилась.       — Что ты хочешь мне сказать?       Лиля умолкает. Расправляет плечи, вытягиваясь струной, и сжимает ладонь в кулак, прекращая пытку выстукиванием не пойми чего. Кривит губы.       — Я, конечно, не хочу лезть не в свое дело, — ее голос звучит тихо, — но в списках есть Максим.       Рука, сжимающая стаканчик, мелко дергается и замирает.       — Я думаю, тебе нужно это знать. От него не было вестей почти год, и вот он объявился...       Что-то ломается. Ощущение, что в него запустили бомбу, взорвавшуюся в метре и пошатнувшую все вокруг. Покрывшиеся вереницей огромных кривых трещин стены, кажется, вот-вот рухнут и безжалостно придавят кусками бетона. Солнце скрывается за облаком, лишая город тепла, отчего Кайя недовольно поднимает свою пригревшуюся под яркими лучами мордашку.       Третий глоток, медленный и тягучий, больше и горше предыдущих, кислит и вяжет: как будто в кофе щедро плеснули скисшее пару лет назад молоко.       Стаканчик Данил отставляет подальше — ближе к середине стола — и на манер Лили складывает руки на столешнице, уводя нечитаемый взгляд в сторону. Брови едва заметно взмывают вверх, зрачки стекленеют и только блеклая полоска, в которую превратились губы, кричит о разочаровании, злости и негодовании. Избыток чувств превращается в отсутствие чувств. Данилу кажется, что этот день решил поиздеваться над ним всеми возможными способами, включая самые грязные, низкие и подлые.       Он ощущает себя преданным — в сотый раз. Каждый раз, когда Максим упоминается в разговоре. Каждый раз, когда приходится о нем вспоминать, каждый раз, когда его фигура картинкой, расплывчатой и нечеткой, мелькает в голове, и каждый раз, когда всё из раза в раз приходится проживать заново.       За спиной возвышается юноша. Его пальцы сжимают плечо сильнее. До синяков. Его лицо искажает кривая улыбка. Кровожадная. Глаза горят хищным голодом.       От себя не убежишь.       Его губы размыкаются. Фраза раздается откуда-то сверху. Разрывает воздух, точно гром.       Дернувшись, Данил обращается к зеркалу. И застывает в немом ужасе: в отражении встречает натуральный шатен с аккуратными очками на переносице. Их стекла треснуты. А вместе хищного юноши пальцы на плече сжимает худенькая, белокурая девушка. Ее руки холодны. Ее взгляд пуст. Ее губы твердят одно:       Не убежишь.       Способностью видеть вещие сны Данил никогда не славился — к счастью или сожалению. Теперь приснившееся той ночью кажется не просто сном, а дурным знаком свыше — того, что Данил не разобрал с самого начала, но который явно имел не пустое значения.       — Ты говорил, вы закончили на плохой ноте... Если бы ты встретил его там неожиданно, было бы хуже. Теперь хотя бы будешь осведомлен.       Лиля говорит что-то еще, но смысл ее слов ускользает от понимания. Не то чтобы Данил пытался вникнуть в оправдания: к чему они, если Лиля всего-то поделилась информацией, которой владела? Хорошо, что поделилась. Она права: если бы он встретил Максима прямо на концерте, настроение было бы испорчено у всей группы. Подобное ни в коем случае не допустимо — оно скажется на игре, на музыке, на песнях, на атмосфере, на, в конце концов, гребанной мскренности...       Размышлять о Максиме и искренности одновременно? Это непересекаемые вещи. Из искреннего у Максима было лишь одно — его собственная ненависть, тщательно оберегаемая и охраняемая, взращимая долгими годами и упорным трудом, перетекающая в эгоизм во всей его красе. То единственное, в чем он преуспел, с чем справился и во что вложил больше сил — в себя самого.       Образ Макса всегда находится на подкорке сознания, как бы Даня ни пытался его вытравить. Мысли о нем преследуют повсеместно. Они выражаются не только в его размытом силуэте, но и в следе, что он наложил на всю оставшуюся Данину жизнь. Он везде: в красных волосах, в линзах, в музыке, в текстах, в мышлении, в сомнениях... в гребаном бизнесе, который, казалось бы, им обоим далек и чужд.       Куда ни сунься, куда ни спрячься — Максим нагонит повсюду, где только довелось оставить след. Впрочем, Данил осознал еще давно: избавиться от него не выйдет, как ни старайся.       Входная дверь раскрывается и в помещении раздаются задорные голоса. Даня мелко вздрагивает, оттого приходит в себя.       Достаточно пустых размышлений. Они ни к чему не приведут. По крайней мере, ни к чему хорошему.       — Мне не стоило этого говорить? — Лиля снова начинает барабанить по столешнице. Рваный ритм смешивается с невнятными голосами, преместившимися к барной стойке, с жужжанием кофемашины и музыкой. Голова скоро взорвется.       — Все в порядке. Ты правильно сделала.       Лиля сдавленно усмехается. Тянется за стаканчиком и делает несколько больших глотков. Кайя раскидывает лапы в разные стороны, заваливаясь на бок. Солнце выходит из-за серых облаков, возвращает городу краски. Вот только в Даниных глазах больше не отражается.       Разговор с Лилей закончивается быстро — хотя разговором затянувшееся между ними молчание называть странно. Их встреча изначально не сулила чего-либо хорошего: прожитый этап на то и прожитый, что место ему исключительно в прошлом.       В их отношениях каждый был сам себя на уме, в своем коконе, со своим молчанием. Не было открытых недопониманий, ссор и даже ни грамма раздражения, но и любви не было тоже: ни глубокой и чувственной, ни пылкой и страстной. Была только сухая потребность чувствовать партнера рядом — не как родственную душу, а как сухое бревно, с которым не утонешь. Не было трепета и бабочек в животе, зато были привыкание и практичность. Отношение не как к человеку, а как к средству жить и не увядать. Некогда цветущую искренность заменил черствый эгоизм.       После этой игры в любовь Данил осознал, что его душе места в искреннем и чистом мире не осталось — попросту потому, что такой мир существовал сугубо в его голове.       Лиля не изменилась, кофейня не изменилась, мир не изменился... Изменился только он сам и его мышление: когда-то глубокое и всеобъятное, оно превратилось в скудное и заурядное. Неизведанный океан стал мелкой грязной лужицей.       Они прощаются сдержанно. Даже Кайя, то ли прочувствав накалившуюся атмосферу, то ли просто ставши жертвой лености, не крутится под ногами, как при приветствии. Только лижет ладонь на прощание, вызывая скомканную улыбку у хозяйки и теплую — у Данила. Последнюю, которую он отпустил в сторону Лили.       Они снова расходятся по разные стороны. Данил убеждается: чему-то навсегда суждено остаться в прошлом, чему-то — вечно следовать по пятам. Что-то покидает память в мгновение ока, что-то — не покидает ее совсем. Чего-то сердцу лишаться угодно, чего-то — невозможно лишиться никогда.       Сердце обливается кровью. Безжизненный город строит баррикады, продолжает отвергать. Специально сует под нос людей, которые давным-давно должны были забыться. Или тех, которых и знать-то не хотелось. Сколько бы прохожих ни пробежало мимо, сколько бы ни пронеслось машин и ни пролетело птиц, сколько бы ни светило солнце и ни задувал ветер, ничто не доставляет чувства радости или счастья. Жизнь вокруг кипит, но ничто ее не источает.