Игры больших

      Слова Лили надолго встают в горле комом.       Ее лицо размывается в сознании, теряет аккуратные, плавные линии, лишается блеска в глубоких больших глазах, но тихий голос остается отчетливым: «В списках есть Максим».       Тело пробивает колким ознобом — как будто вдруг знойный июль вмиг преобразился в морозный январь, а улицы города окутала пурга.       Данил с силой сжимает гитарный гриф. Медные струны вонзаются в пальцы, даже огрубевшая кожа на подушечках ноет и немеет. В ушах звенит. Перед глазами встает его лицо: угловатые черты, массивная челюсть, тонкие сухие губы, растянувшиеся не в улыбке — в оскале, густые брови, редкие ресницы, глубоко посаженные два куска льда вместо глаз и в добавок — полный превосходства, раздражения и ненависти взгляд.       Резкими картинками, сменяющимися, как в калейдоскопе, проносятся в памяти широкие плечи, крепкие руки, мощная хватка, резкость движений, тяжесть шагов... Данил не движется, его грудная клетка замирает, инструмент в руках едва не скрипит. Вместо складных гитарных аккордов звучит тишина, закладывающая уши, точно ватой. Сознание отчетливо рисует картины, будто возомнило себя прославленным художником — красочно, живо и правдиво.       Темнота, хлопок, отчаяние, боль в затылке, отсутствие выхода, снегопад, удар, побег, глупость, нож, ледяная ладонь на щеке, страх, отвращение, эгоизм, превосходство, ненависть, ненависть, ненависть...       Пустота. Одинокое, пугающее, желанное ничто.       — Данил?       Пробивает дрожью. Даня глубоко вдыхает — только сейчас понимает, что совсем не дышал. Перед глазами постепенно вырисовывается четкое изображение — студия: родная, теплая, приютившая. Уютные диванчики, на одном из которых он и располагается в окружении гитар, барабанов, микрофонов, записанных нот, текстов песен, колонок, педалей...       — Да-аня!       Перед лицом резво машут вверх-вниз.       Напряженнные плечи опускаются, хватка на грифе слабнет, свет ударяет по глазам. Веки с силой сжимаются.       — С тобой все в порядке?        До ушей в третий раз доносится чужой обеспокоенный голос, нежный и трепетный. Только сейчас Данил осознает, что перед ним кто-то находится.       — Да, — машинально бросает он, сжимая пальцами переносицу.       Голова становится тяжелой, точно наливается свинцом. Разговор с Лилей произошел практически сутки назад, однако содержание его стоит в сознании все еще до безумия четко. Одно-единственное имя продолжает фонтомным звучанием резать слух, подрывает внутри нечто такое, что не хотелось бы тревожить вообще.       До лба дотрагиваются теплой ладонью.       — Точно? Ты какой-то бледный.       — Да, Алена, — одной рукой все еще придерживая гитарный гриф, другой Данил резво перехватывает мягкую девичью ладонь, отводя ото лба. — Я просто задумался.       Ощущение бархата чужой кожи меркнет. Благодарно улыбаясь, Данил откладывает гитару, фиксируя на подставке рядом. Взгляд падает на часы — неужели он так погряз в своих размышлениях, что не заметил, как время подошло к началу репетиции?       — Ты рановато.       До начала еще полчаса.       Сам Данил привык появляться на студии намного раньше, но остальные участники таким нн страдают. Как он вообще пропустил появление Алены? Как не услышал щелчок двери?       — Я знала, что ты в любом случае будешь здесь.       Наконец Данил обращает внимание на девушку — в ее глазах читается то ли привычная нежность, то ли снисхождение, то ли вовсе неоправданное беспокойство.       — Если ты приходишь один, то всегда раньше.       Мелко прищурившись, она глядит сверху вниз. На самом деле, если Данил поднимется на ноги, окажется выше на целую голову.       Алена даже не откладывает сумочку — упорно держит за позолоченную цепочку, скрепив руки на уровне живота. Круглолицая, мягкая и нежная, как облачко, с выкрашенными в пурпурно-розовый волосами, припухлыми губами и румяными щеками, она выглядит уморительно при попытках навести на лицо сердитость. И никогда ее не хватает надолго.       — Как продвигаются вокальные партии?       Любопытствует она просто, ненавязчиво, но Данил понимает: изначально ей думалось спросить совсем не это.       Что до вокальных партий... говоря откровенно, на студии он уже несколько часов, но ничего дельного так и не получилось: то забывались слова, то нарушался ритм, то аккорды путались местами и пальцы никак не хотели слушаться, то реальность и вовсе ускользала из-под контроля, оставляя его, Даню, в пугающей прострации       — Безупречно, — выдавливает он. На лице сверкает кривоватая улыбка, уголки губ подрагивают. Взгляд Алены становится пронзительным, вопрошающим.       — Я думал о концерте.       — Поэтому сидел с видом, будто тебя скоро поведут на смертную казнь?       По сравнению с воспоминаниями о Максиме, смертная казнь кажется детским лепетом. Иногда лучше лишиться головы, чем жить заложником ее утомительных раздумий.       — Беспокоюсь о сроках, — Даня ведет плечом, поглядывая на гитару. — Концерт совсем скоро, остался месяц, а у нас ничего не готово: ни отработка старого материала, ни начало нового.       Алена склоняет голову.       — Мы работаем, Данил. Ты снова все усложняешь. Твое бешеное стремление успеть все и сразу...       — Не бешеное, Алена, — голос сам по себе становится резким, строгим.       Голова снова кажется тяжелой, в груди затягивается тянущий узел, настигает неоправданный страх. Да что происходит сегодня... почему это происходит опять?       — Не бешеное, — повторяет он уже спокойнее, — Просто нам нужно многое сделать. Мы должны выступить на высшем уровне. Особенно, если от этого зависят предполагаемые гастроли.       Особенно, если на этом чертовом концерте будет он. Особенно, если придется пересечься и снова заглянуть в эти уродливые черные глаза. К горлу подкатывает тошнота.       С того рокового вечера прошло три с половиной года, но Данил помнит его так, словно он был вчера. Перед глазами до сих пор стоит каждая эмоция, мелькнувшая на его лице тогда, в памяти застыла каждая выпаленная фраза и яд, с которым вырывались из чужой глотки омерзительные ругательства, застыла гадким воспоминаньем ярость, которой было пропитано каждое движение. Застыли слова, которые вонзались в сердце раскаленным лезвием.       С последнего их взаимодействия прошло чуть меньше года. Данил надеялся, что они не встретятся больше никогда. По крайней мере, так близко.       Больших усилий стоило выстроить заново все, что было им сломано. Много времени было потрачено, чтобы восстановить то, что он забрал, чего лишил — ведь лишил он всего. Всего, что было дорого, что было любимо, чему Данил посвятил всего себя. Что-то восстановить так и не получилось и не получится уже никогда.       — Я хочу, чтобы гастрольный тур действительно состоялся.       Хочет доказать, что, несмотря на унижения, на грязь, которой его поливали, он смог снова встать на ноги и двигаться дальше. Хочет перестать зависеть от разрушающих раздумий, сомнений и страхов. Хочет сбежать из клетки с давно поржавевшими прутями, запертой им железным замком ненависти и алчности, эгоизма и равнодушия.       Даня незаметно сжимает ладонь в кулак, прикусывает язык.       Алена уводит взгляд в сторону и поджимает губы. Наконец, отходя, в возникшей тишине она невесомо опускается на диванчик, стоящий напротив. Выглядит так затравленно и тоскливо, смотрит с такими беспокойством и горечью, будто смогла прочесть его, Дани, мысли и все-все понять. Становится даже стыдно.       Она складывает руки на коленях, скрепляя пальцы в замок, и говорит тихо, сдавленно:       — Я пришла раньше, потому что хотела уточнить кое-что по поводу своей партии. Обсудить с тобой, пока нет остальных... Но спрошу о другом: что случилось за те сутки, что мы не виделись, Данил?       Случилось всё. И одновременно не случилось ничего.       Голова чуть ли не взрывается. Слишком внезапно и резко обрушилась на нее информация последних дней: инцидент с «A’chell» и его владельцами, связанность бренда с компанией родителей Максима, обанкротившейся несколько лет тому назад(и являющейся настолько неприметной, что Данил и про существование ее забыл) и, черт бы все это побрал, как из ниоткуда появившаяся Лиля — бывшая девушка, сообщившая по чистой случайности о гребанном списке гребанных участниках гребанного концерта! Даня не понимает: то ли всё происходит по заготовленному вселенной сценарию, то ли уже давно вышло из-под ее контроля.       Он опускает подбородок. Как рассказать друзьям обо всех случившихся событиях? Как рассказать Алене про Максима, когда и ее история с ним связана? Сам Данил привык к вечной работе мозга, но Алену, такую чувственную и чистосердечную, тревожить совсем не хочется. Но наказывать друзей незнанием, оставляя их в неведении, по меньшей мере будет нечестно и низко.       Взяв себя в руки, Данил расправляет плечи и заглядывает в Аленино ангельское личико. Выдыхает:       —Давай дождемся остальных. Информация не существенная, но я хочу, чтобы были осведомлены все.       Девушка хочет раскрыть рот — то ли ради очередного вопроса, то ли ради возражения, но Данил оказывается быстрее:       — А пока они не пришли, разберемся с твоей партией. Что не так?       И смотрит так пристально, что кроме как капитулировать и смиренно подчиниться заданным правилам Алене ничего не остается.

***

      Первым, без пяти двенадцать, приходит Глеб. Он по обыкновению здоровается сдержанно и дружелюбно: Дане пожимает руку, Алену осторожно приобнимает за плечи. Девушка макушкой упирается ему в грудь, и ее маленькая фигурка теряется на фоне его крупного силуэта.       Без двух минут появляется Саша. Неизменно тянет за собой никотиновый шлейф с отголосками вишневого аромата. Привычно кидает уверенное приветствие и кивает, задерживая взгляд на каждом. Под глазами залегают темные круги — то ли из-за плохого сна, то ли из-за количества работы, а сам внешний вид, несмотря на дорогущие украшения и одежду, выглядит изнуренно. Саша молча падает на стоящее чуть поодаль кресло, откидывается головой на спинку и опускает веки — знает, что успеет выиграть пару свободных минут на легкую дрему.       Самой последней залетает Ксюша. Она с силой толкает дверь, и та впечатывается в стену с характерным грохотом — Алена, сидящая ко входу ближе всех, крупно вздрагивает. Балансируя на высоких шпильках и загнанно дыша, Ксюша опирается о дверной косяк, жадно глотая воздух. Данил, глядя на ее быстро вздымающуюся грудь, без толики сожаления хмыкает:       — Все равно не успела.       Хитро щурясь, большим пальцем он указывает в сторону часов. На черном экране горят роковые «12:01».       Ксюша, сквозь глубокие вдохи, мученически стонет:       — Всего минута!       — Целая минута, — Даня безапелляционно пожимает плечами, — Давай, правила есть правила.       Девушка вздыхает еще глубже, выпрямляясь. Откинув волосы за плечо, она, недовольно стуча каблуками, подходит к низенькому столику напротив входа, выуживает из сумочки кошелек, достает пару потертых купюр и нехотя бросает в небольшую коробочку на столике. Там находятся еще несколько — брошенные когда-то ее же рукой.       Саша, сопровождающий каждое движение насмешливым взглядом, гаденько усмехается:       — Браво, Ксюша, ты снова нас спонсируешь.       — Ксанд, будь добр, заткнись нахер, — закатывает глаза та, усаживаясь на диванчик рядом с Аленой. — Иначе в тебя полетит мой каблук.       — Такие ролевые игры мне не нравятся.       На девушку словно опускаются грозовые тучи. Глеб и Алена не удерживаются от задорных смешков.       — Хватит вам, — вмешивается нестрого Данил. Все как один беспрекословно слушаются, и только Саша издевательски играет бровями — Ксюша показывает ему средний палец.       — Если опоздания без причины продолжатся, я увеличу сумму, — настойчивее продолжает Даня, взывая ко вниманию остальных. — На пару нулей.       — Это уже чересчур! — Ксюша ошеломленно вскидывает руками.       — Чем больше ты опаздываешь, тем больше нас обеспечиваешь — вон, как раз струны нужно закупить.       — Какой же ты изверг... — стонет девушка, пряча лицо в ладонях.       — Опоздай еще пару раз, и я куплю себе новый дисторшн, — подначивает Глеб.       По студии проходится очередная волна смеха. Даня откидывается на спинку диванчика, пуляя на сидящего по левую руку Глеба крайне насмешливый взгляд, а Ксюша делает вид, что вот-вот снимет одну из своих шпилек и запустит прямиком в незатейливого шутника. Тот капитулирующе вскидывает руки ладонями, забавляясь только сильнее.       — Так, так, все акты убийства исполняем за передлами студии, — деланно вскидывается Данил, мечась между Ксюшей и Глебом. — И кто умрет — пусть потом воскреснет, вы мне все живыми нужны!       — К слову, обо всех, — вдруг вклинивается Алена, обводя новоприбывших рукой. — Мы в полном составе, Данил, как ты и хотел.       Смех вмиг утихает. Три пары глаз заинтересованно устремляются на него, а Алена снова смотрит своим пристальным взглядом.       Вдруг кажется, что произошедшие события имели накопительный эффект. Что все происходило исключительно для того, чтобы вывести из колеи. Даже чертов A’chell оказался связан с Максимом, и день подписания контракта отпечатался в памяти не конкретно этим моментом, а разговоровом с Лилей и звучанием ненавистного имени.       Всё каждый раз неизменно возвращается к нему, будто движется по замкнутому кругу. Тропы разнятся, но конечная точка всегда остается неизменной.       Атмосфера в студии сменяется за секунды, стоит Дане скрыть улыбку — от приятно безмятежной до давяще напряженной. Данил невольно передергивает плечами.       — В чем дело? — Голос Саши звучит загробно.       Данил плотно сжимает губы, хмурится. Ксанд прожигает в нем дыру, даже не моргает. Отвратительный, ненавистный взгляд.       — Дань, что-то случилось? — прощупывает почву Глеб.       Тянуть кота за хвост бессмысленно. Данил устало откидывается на спинку дивана:       — Много чего. Вам по значимости или по порядку?       — Давай по порядку, — бережно просит Алена.       — Вчера я подписал контракт с A’chell. — Он устало выдыхает. — Правда, всё пошло не по плану.       — В каком смысле? — хмурится Ксюша.       — Помните, около недели назад я ночевал у Глеба? Когда я шел к нему, во дворах наткнулся на мужчину — он потерял управление и влетел в фонарный столб. Я помог ему: одолжил свой телефон, чтобы вызвать эвакуатор. — Даня делает паузу, осматривая непонимающие лица вокруг. Невесело усмехаясь, продолжает: — А вчера прихожу в офис «Эйчелл» и вижу этого мужчину снова. В качестве одного из собственников и по совместительству генерального директора бренда, и мне говорят, что все было подстроено. Забавно, да?       Алена давится воздухом.       — Как специально?       Данил пожимает плечами:       — Я сам был, скажем, весьма поражен.       — Что за бред? — вскидывается Саша. — Почему ты его не узнал?       — О, забыл упомянуть, — Данил с деланным энтузиазмом щелкает пальцами, — он представился не своим именем.       С изумленных лиц сейчас можно было бы писать картины. Будь среди них художник, явно не упустил бы момента запечатлеть их ошеломленные выражения.       — В каком смысле? — Саша нервно прыскает.       — В самом что ни на есть прямом. Он представился Романом — по отцу. А зовут его Никита. Фамилию, уж извините, тогда не спрашивал. — Даня недовольно корчится. — Что до узнаваемости... Узнать его трудно, если не крутишься в сфере моды. Фотографий совладелицы бренда полно, а вот владельца — практически нет.       — Это все звучит как-то невозможно, — скептически хмурится Ксюша. — Что за тобой, следили, чтобы вычислить местоположение?       — Он столько везде болтает, что нужда в слежке отпадает.       Даня саркастически хмыкает:       — Спасибо, Глеб.       — Меня больше другое волнует, — шипит Саша, — Ты, при таких обстоятельствах, серьезно подписал с ними контракт?       — Да...       — О. — Слышится нервный смешок. — Ты придурок?       — Ксанд... — взмаливается Алена.       — Надо было сразу гнать в шею. Да это даже звучит абсурдно!       Саша резко откидывается на спинку кресла. В его глазах пылает пламя недовольства.       — Впрочем, действительно: для тебя абсурд всю жизнь был в порядке вещей.       — Ксанд! — Алена несильно бьет по мягкой обивке дивана.       — Умываю руки. — Он демонстрирует капитулирующий жест. — Его идиотизм неизлечим.       Данил молча уводит взгляд, не ведясь на чужой гнев. Ситуация с «Эйчелл» и вправду перестала трогать его так сильно, как, вероятно, должна, после незапланированной встречи с Лилей. Удивительно, насколько быстро одно беспокоющее событие может смениться другим и перестать вызывать каких-либо эмоций. Откровенно говоря, Даня поведал о казусе с брендом исключительно ради сохранения хронологии. Реакция Саши, в любом случае, объяснима: на его месте и он вел бы себя похожим образом. Разве что немного посдержаннее.       — На самом деле, это еще не всё.       — Мне стоит убегать? — Саша издевательски прыскает.       Алена и Глеб мечут в него умоляющий взгляд — у второго он выходит более грозным. Даже Ксюша недовольно хмурится, глядя на Ксанда. Удивительно, но это срабатывает: под натиском Саша вдруг устало щипает себя за переносицу, неприятно морщась.       — Ладно. Что еще?       Данил благодарно моргает.       — После встречи с представителями «Эйчелл» я... случайно встретился с Лилей.       — С Лилей? — недоумевает Глеб.       — На обратном пути от офиса. Я уверен, мы бы прошли мимо даже не заметив друг друга, но на меня налетела ее собака.       — Помню ее, — вдруг широко улыбается Алена. — Милое создание.       — Мы встретились у кофейни, где работали вместе, — Даня чуть приподнимает уголки губ, — поэтому устроили небольшой кофе-брейк...       — По твоему скромному настоянию? — усмехается Ксюша.       — Я подумал, что не поинтересоваться ее делами будет невежливо. Все-таки мы не чужие...       Он неопределенно пожимает плечами. Снова крутит на подкорке их разговор, мысленно перемещается на сутки назад. Сникает, ведя плечом.       — Но суть в другом. Она мне кое о чем рассказала.       — Не томи, — отрезает Саша.       Даня, вопреки великодушным просьбам, медлит. Не хочется заходить за собственноручно выстроенные стены — даже если воспоминания уже встормошил кто-то другой, делать это самостоятельно куда больнее. Как будто замазываешь часть своей жизни белилами, пытаешься исправить помарку, пишешь новую историю поверх старой и вновь допускаешь те же ошибки. Снова замазываешь — и так по кругу, пока на листе не образуется дыра.       Когда до дыры доводит кто-то другой, с него хотя бы можно потребовать возмещение ущерба. А с себя что потребуешь?       — У Лили в доступе есть списки участников ближайшего концерта, и они случайно попались ей на глаза. Там будет Максим.       Ксанд кривится: так, будто под нос подсунули стухшие яйца.       — Какого черта он там забыл? — Яд едва ли не стекает с его губ. — Не этот ли кретин орал больше всех, что на наших площадках не появится?       — Как его появление на сцене «Майерса» вообще одобрили? — голос Алены мелко дрожит в конце. — Учитывая репертуар...       Данил кусает щеки изнутри. Репертуар Максима ему известен как никому другому — эти странные рифмы, двоякие смыслы и сомнительные тексты. Максим всегда отдавал предпочтение музыке, где обязательно присутствует мотив занижения других и «культа личности». Своей.       Безусловно, музыка бывает разной. Она пестрит жанрами и стилями, имеет бесконечное многообразие форм, эмоций и смыслов; она может как вдохновлять и мотивировать, так разрушать и убивать. Музыка для каждого своя — в этом ее прелесть. Но несмотря на различия, есть в ней кое-что неизменное: она всегда имеет прямое отношение к человеку. Музыка не имеет возможности создавать себя сама — за ее созданием обязательно стоит творец, музыкант, посвятивший всего себя рождению на свет чего-то нового, уникального. И только от человека зависит, каким именно окажется его произведение.       Если он аморален и порочен, его музыка так или иначе будет наполнена тем же. Музыка отражает душу — если она черства и уродлива, то обязательно оставит свой неизгладимый отпечаток.       Песни Максима, те немногие, что Данилу доводилось слышать, всегда резали слух своей похабностью и резкостью звучания. Дане всегда казалось, что в них сквозит ненависть, и не просто она — где-то всегда угадывались отголоски оглушающей ярости и необоснованной обиды. Каждый раз при прослушивании хотелось заткнуть уши.       Как же «Майерс» позволил этим песням звучать на своей сцене? Даня не по наслышке знает: клуб качественно и скрупулезно отбирает музыкантов для проведения концертов, схожими с приближающимся — тех, что проводят с целью продвижения начинающих артистов и их творчества. У «Майерса» есть определенные требования к сценическим образам артистов и содержанию их песен. Одно из основных: содержание и образ не должны быть пустыми, однобокими и чересчур развратными. А песни Максима... они подходят по всем пунктам.       Каким образом Максим умудрился попасть в списки? Внезапно сменил репертуар? Возможно. Однако Данил не верит в это ни единой фиброй души. Он понимает, с чем именно Максим будет выступать. Он знает эти мелодии и тексты наизусть.       — Ублюдок, — вдруг рвано бросает Глеб. Он догадался до того же. Саша громко хрустит пальцами — ему логика чужих действий стала ясна еще в самом начале.       — Меня не так сильно волнует сам факт его участия, — вздыхает Данил. Напряжение давит на виски, неотступающая, вечная тревога, превратившаяся в нетъемлемую часть всего существа, скручивается в мерзкий узел в груди. На секунду, всего лишь на одну, Даня чувствует, что очень устал.       — Меня волнует то, с чем он будет участвовать. Это... просто низко.       — Судя по вашим рассказам, человеком высоких нравственных ценностей он никогда не был, — зло фырчит Ксюша.       — Не был, — отрезает Алена неожиданно резко. Она крепко сжимает ладони в кулаки. — Что там высоких — он даже о самом понятии нравственных ценностей не догадывался! Не догадывается и до сих пор. То, что он сделал мне, что сделал Дане, всё это...       — Алена, — Данил плавно вскидывает рукой, — забудем об этом.       Будто бы это возможно.       — Я не могу! — вскрикивает девушка. — Господи, Данил, если бы не ты тогда, тем вечером, я... боюсь представить, что могло бы тогда произойти...       Алена прячет лицо в ладони. Руки подрагивают, а светлое личико искажается гримасой ужаса. Ксюша невесомо кладет на хрупкое плечо ладонь, едва ощутимо поглаживая. В ее глазах читается искреннее сожаление.       Данила укоряет чувство вины. Именно поэтому ему совершенно не хотелось рассказывать обо всем: видеть, как Алена, чистая и непорочная, против воли окунается в омут грязных, мерзких воспоминаний — невыносимо. Ее трепетное девичье сердце пострадало от чужих черствости и безразличия многим больше, чем его собственное, Данил уверен. Ее светлую душу едва ли не поглотила беспросветная тьма.       — Я очень благодарна тебе, — едва слышно добавляет девушка, — что оказался тогда рядом, что не прошел мимо. И мне безумно жаль, что...       — Алена, — мягко препятствует Данил. — Всё в порядке. За такое не благодарят.       Она кидает на него болезненный взгляд. Даня тепло улыбается в ответ, слегка приподнимая уголки губ.       За такое не благодарят. Потому что тогда он поступил так, как должен был — быстро и оперативно, не сомневаясь ни секунды. Потому что, когда на месте Алены был он сам, помощь подоспела слишком поздно.       — Главное, что всё обошлось, — выдыхает Глеб. Он одаривает Алену поддерживающим взглядом, а на Данила затем смотрит с сожалением и отголосками вины. Даня уводит подбородок вниз, и на глаза спадают алые пряди.       — Почти всё, — горько усмехается Саша.       Его пронзительный взгляд останавливается на красной макушке. Как будто все сами должны догадаться, что именно он хочет донести. Как будто не догадались с самого начала.       Данил кусает щеки. Он прекрасно осознает, что на самом деле виноват сам. Что делался глухим, когда ему кричали едва не в самые уши, что притворялся слепым, когда ему старались открыть глаза, что строил из себя глупца, когда правду приносили на блюдечке. Что намерено двигался в сторону смертельного капкана, когда его пытались удержать в четыре руки.       Он упрям, и за свое упрямство вынужден был поплатиться. Вина лежит исключительно на нем и совершенно не стоит жалости. Но почему другие считают иначе?       С другой стороны, он ведь просто хотел, чтобы...       — Хватит. — Вдруг слетает с губ. — Хватит об этом. Нам нужно работать, мы потратили слишком много времени.       Данил косится на часы. Прошло от силы минут двадцать.       — Твоя «несущественная информация» оказалась весьма существенной, — бурчит Алена.       — Пускай так.       Вероятно, Даня действительно не учел степень неприязни к Максиму, испытываемой каждым сидящим в этой студии. За исключением разве что, возможно, Ксюши — однако по ее ставшему донельзя угрюмым лицу того не скажешь.       На Данила исподтишка косится Глеб. Саша скрещивает руки на груди, а его лицо вновь приобретает сердитое выражение.       — Что ты собираешься со всеми этим делать?       — С чем?       Ксанд грузно вздыхает и закатывает глаза, пытаясь поумерить рвущееся наружу раздражение. Поиграв желваками, он плотно сжимает губы, подавляя желание выплюнуть нечто едкое, грязное, оскорбительное... словом, изо всех сил пытается сохранить самообладание.       — Контракт с «A’chell», подозрительное поведение его владельцев, — начинает с расстановкой, едва сдержав себя от порыва ядовито загибать пальцы после каждого пункта, — появление Максима на концерте — неужели ты сможешь спокойно пропустить это мимо себя?       Данил ведет плечом. Понимает: не сможет.       Боится, что не сможет. Что на плечи вновь упадет груз проигрыша, что придется сдаться, что над головой поднимется окровавленное белое полотнище. Что в очередной раз «ничто» захлестнет с головой, что в итоге он сгинет в беспросветной черни огромных волн беспомощности, что потеряет — в какой раз? — и желанье, и стремленье, и веру, и надежду... что останется в тени, которую на этот раз будет отбрасывать сам.       Звучит протяжная вибрация телефона. Данил мелко вздрагивает. Под молчаливые взгляды встряхивает головой, прежде чем заглянуть в экран.       Среди всего спама и неимоверного количества уведомлений из социальных сетей в «Важных» высвечивается сообщение от Жени:       «Поступил ответ от фотографа. Он готов сотрудничать и хочет встретиться со всей группой для обсуждения деталей на следующей неделе. Я уже внесла это в график — передай остальным и посмотрите.»       Данил, в гнетущей тишине, сдавленно усмехается. Историю нахождения этого кадра он явно рассказывать не будет — во избежание нового потока вопросов и нелестных выражений определенного кое-кого. Напряжение в студии держится на максимуме, но теперь никто не смеет и слова проронить, пока что-то не скажет Данил.       — С этого момента у нас новый фотограф, — неожиданно прямо констатирует он, ловя сконфуженные выражения. — Встретимся с ним, чтобы разъяснить нюансы сотрудничества, на следующей неделе — Женя внесла дату в график, посмотрите потом. А теперь за работу.       Даня хлопает себя по коленям. Голос звучит безапелляционно, твердо, движения кажутся уверенными. Всем становится ясно: предшествующая тема подошла к логическому завершению.       — У нас ее навалом.       Вокруг слышатся смиренные вздохи. Вслед за Данилом, каждый поднимается и разбредается к своему инструменту. Только Ксанд колко щурится, намеренно медлит и пристально глядит на лучшего друга. Его вопросы так и остаются неотвеченными.