Игры больших

***

      Противная попсовая музыка звучит отовсюду, закладывает уши и едва не лопая барабанные перепонки рваными битами. Под однотипные мелодии на танцполе остервенело движется толпа. Исполняемые ею конвульсии язык не поворачивается назвать танцами: настолько они нелепы, резки и однородны. Народ сливается в расплывчатую серую массу, будто бьющуюся в предсмертной агонии, и ничего, помимо пресного отвращения, не вызывает.       Даже будучи в самом отдаленном от танцевального бедствия месте, располагаясь на обитом жесткой черной кожей диване, потертым нещедящим временем и какими только можно частями тел сидящих на нем некогда ранее, количество коих одному лишь Дьяволу известно, невольно кажется, будто находишься в самом эпицентре этого сумасшедшего, потного, дрыгающегося скопа.       Музыка сегодня настолько ничтожна, что от нее вянут уши, но энергичный диджей рьяно прибавляет звука. Неунывающая толпа ликует — голосит как в бешеной массовой истерии и дергает своими конечностями только сильнее — того гляди, у какого-нибудь несчастного что-нибудь оторвется. Сплошной идиотизм.       Ксанд болезненно щурится, рывком закидывает ногу на ногу, едва не сталкиваясь коленом со столешницей, и скрещивает руки на груди. Сверяется со сверкающими на левом запястье часами: 21:59. Если его предполагаемый визави не явится на слезливо вымоленное им же рандеву через минуту, Ксанд покинет это место незамедлительно, плюнув на прощание первому попавшемуся в лицо — настолько раздражает всё, с чем бы он здесь ни столкнулся; случайно или преднамеренно. Свалит и не пожалеет ни мгновенья: пусть несостоявшийся собеседник его потом не ищет, горько не плачется, гладко не стелится и, крича слова прощения, в ножках не валяется. Хотя, пускай эта недалекая ячейка общества к таким кадрам не относится, всё равно является той еще удивительно-уникальной головной болью.       Дешевые софиты слепят глаза. Танцпол под искуственным освещением озаряется желтыми, зелеными, синими, фиолетовыми огнями — они то вспыхивают, то в мгновенье затухают, то вспыхивают вновь, являя собой страшный сон эпилепсика — болезненный припадок хватил бы непременно.       Биты из колонок всё яростнее вылетают с премерзким дребезжанием, сливаются с одной из сотен одинаковых, ничем не примечательных и абсолютно не цепляющих песен, растерявших всякую свою должную оригинальность и — как бы выразиться покорректнее? — «себестоимость». За вылетающей изо рта недалекого исполнителя ереси в виде неудачной пародии на вокал не удается расслышать ни слова текста — если таковой вообще, в привычном его понимании, здесь присуствует. Нащупать хотя бы отголоски рифмы или, не приведи Дьявол, смысла не представляется возможным в целом. Подобным певцам само определение «смысла» по сути своей незнакомо.       Омерзительный трек подходит к концу, и колонки, не смолкая, взрываются следующим — естественно, мало чем отличающимся от предыдущего: угождающим современным распущенным нравам, приводящим к неминуемой деградации что личности как индивидуума, что общества как однородной массы... впрочем, кого это должным образом заботит?       Ксанд хмыкает. Не то чтобы подобного рода музыка полностью им отторгалась и не принималась: существует и в таком направлении нечто действительно стоящее, заедающее, «качающее». Ксанд даже смеет называться любителем похожего. Как твердил и по-прежнему продолжает твердить один из его наиблежайших знакомых: «Музыка для каждого своя — в этом ее прелесть»; с чем Ксанд, в целом-то, солидарен... однако настолько бессмысленное нечто, умело ломающее слух сейчас, прикрытое мишурой в виде пародии на Современное Искусство(непременно с большой буквы), — это уже откровенная низость, и Наиближайший Знакомый не смел бы этого отрицать. Но кому не безразлично, пока на счет капают весьма приятные суммы? Быть может, стоит попроще относиться к столь дорогому сердцу музыкальному поприщу.       Песня успевает прозвучать до первого припева, как спиной Ксанд ощущает чужое присутствие. Губы сами собой кривятся: появления кого бы то ни было вне поля зрения в чести не были, пожалуй, никогда. Однако неудивительно, что от орущей музыки он не услышал ни шагов, ни иных признаков приближения.       Ксанд не успевает выразить недовольство: прямо перед лицом, в нескольких сантиметров от губ, оказывается фильтр уже подоженной, но еще не начатой сигареты. Пепел с горящего огненной точкой кончика размытыми песчинками валится вниз, размываясь в воздухе. Ухо неприятно обжигает горячее дыхание:       — Желаешь?       Громкий игривый шепот касается самого сознания, заглушая собой все доносящиеся звуки извне. Музыка вокруг словно становится на несколько тонов тише — иначе неизвестно, как Ксанду удалось столько отчетливо расслышать далеко не самую остроумную фразу. Он скептически выгибает бровь, не сдвинувшись ни на миллиметр и не изменившись в лице ни на грамм.       — Желаю свернуть тебе руку.       Снова сверяется со временем: ровно десять часов. И давно его уже ставший утомительным собеседник заделался в педанты?       Наблюдая за оседающим на джинсы пеплом, Ксанд неслышно цокает.       — Если ты испортишь мне одежду, я испорчу тебе лицо.       Сигарета исчезает мгновенно.       — До чего ты жесток!       Наигранно жалостливый голос теперь слышится чуть отдаленнее, и скоро появляется его владелец — юноша, неясный силуэт коего в свечении искусственных огней освещается разными цветами, причудливо ложащимися на по-кукульному ровный, аккуратный профиль и отражающимися в больших глазах. Явно довольный даже несмотря на бескомпромиссный «отшив», мальчишка смиряет Ксанда шаловливым взглядом, падая на диванчик напротив, и неспешно закуривает — ту самую отвергнутую сигарету. Фильтр к губам подносит показательно плавно, затягивается намеренно глубоко, дым выдыхает безмерно пафосно — всё, лишь бы произвести впечатление гадкой распущенности. Уже давно Ксандом это поведение выучено наизусть и разобрано до деталей. Не удивляет.       — И ради чего тебе понадобилось встречаться в этом подвале? — презрительно выплевывает он.       — Господи, Саш, ну какой это подвал? — вспыхивает кукольная мордочка. — Это...       Не договорив, мальчишка застывает. Сотни ледяных игл вонзаются в его лоб одна за другой — настолько пронзительным взглядом швыряется Ксанд.       — Подумай еще раз.       Надоедливый визави тушуется. Деланная шаловливость в его глазах на секунду меркнет, они сверкают боязливо — точно у крохотного котенка перед закоренелой дворнягой. Нервно прочистив горло, юноша остужает свой запал:       — Это не подвал, Ксанд.        Говорит сдержаннее, едва ли не вытягиваясь по струнке. Затем, однако, бурчит каплю обидчивее и с напором:       — Это, между прочим, не такой уж и дешевый клуб — ты должен представлять, сколько я отвалил за вход!       — Не думаю, что эти суммы тебе непосильны, раз ты так жаждал встретиться именно здесь.       Ксанд откидывается на спинку дивана, чувствуя, как обивка прогибается под весом, словно в жалких попытках поглотить тело целиком. Мальчишка поджимает губы, умолкая, и совсем становится похожим на какое-то странное надутое существо, обиженное жизненной несправедливостью в виде льющимися одна за другой колкостями и непрекращающимися отказами. Что поделать: ему изначально было известно, с кем он связывается; еще на самом старте ему донесли предельно ясно, что его меняющимся из раза в раз правилам никто следовать не собирается.       Песня вновь сменяется: из колонок вырывается нечто с еще более выраженными битами, однако, хвала диджею, не столько громкое в сравнении с предыдущим — теперь хотя бы можно не надрываться, желая говорить так, чтобы слова полностью расслышали.       Ксанд не сводит с мальчишки свинцового взгляда, намертво прибивающего к сиденью. А тот, как ни в чем не бывало, снова делает затяжку, в той же мере неспешную, растянутую, пафосную — пускай заметно сжимается под чужим напором, все равно с особым усердием норовит показаться главным героем в этом спектакле, задающим основы повествования напыщенно и эксцентрично.       Выпуская под потолок очередное никотиновое облако, юноша вдруг мелко усмехается, встряхивая головой. Расслабляет плечи, складывает локти на столе, уводит сигарету в сторону и, озорно нагибаясь над столешницей, глядит с лукавым прищуром.       — Ну, — тянет он, понижая тон, и произносит заговорщически: — мы можем сменить локацию.       Ксанд устало вздыхает. Раздумывает: свалить, может, прямо сейчас и не дожидаться еще одного заманчивого заявления? Уйти, так сказать, по-английски... В какой мере доходчивым показалось бы э‌то?       Но, в противовес желаниям, он остается сидеть неподвижно — даже чересчур.       — Говори, что хотел, Роберт.       Мальчишка меркнет, утрачивая всякое воодушевление: собственное имя режет слух похлеще острого лезвия, растекается по ушам раскаленной лавой. Жар злобы и возмущения мгновенно вспыхивает в груди, где-то под ребрами; лицо прячется за угрюмой миной. Роберт обиженно сжимает губы.       Ксанд глядит в упор. Услышав вместо каких-либо слов лишь затяжное молчание и нескончаемую музыкальную ересь, смешанную с гулом людских голосов, он вопросительно вздергивает бровями — так, будто действительно сгорает от нетерпения получить ответ.       — Для тебя просто Берт, — язвит его визави.       — И в чем же дело, просто Берт?       Ксанд ехидно посмеивается. Представления сие, безусловно, с легкостью можно было бы избежать, однако каждый раз берет неподдельный интерес: что еще удумает этот ненасытный мальчишка? Ксанд всегда — ладно, практически всегда — из искреннего любопытства отвечает на предложения встречи согласием и всегда же оставляет Роберта ни с чем. Весьма заманчивая игра в одни ворота, совершенно безрезультативная — но Роберт не отстает, стремится добиться своего, продолжает вести борьбу: упорно и изощренно, прилипает пуще репейника. Надоедливый, упертый, наглый мальчишка — не более чем забавный ребенок без чувства меры в глазах Ксанда.       — Просто хотел увидеться.       Берт неопределенно пожимает плечами, крепко затягивается и рывком тушит недокуренную сигарету в гордо стоящей посреди стола пепельнице. Смятый окурок одиноко тлеет, дым развеивается где-то под потолком рваной, едва заметной струей.       — А конкретно здесь, — продолжает мальчишка, выдержав трагичную паузу, — потому что это место недалеко от твоего дома.       Ксанд ловит на себе кроткий взгляд и заинтересованно щурится, безмолвно позволяя говорить дальше. Прекрасно знает, что Роберту пришлось проделать примерно часовой путь по обводному шоссе, чтобы добраться до клуба вовремя — штрафов за превышение скорости он, вероятно, собрал бесчисленное количество.       В сравнении, путь Ксанда занял около десяти минут размеренным шагом.       — И тебе, вроде бы, этот клуб нравился, — ворчит мальчишка и, хмурясь пуще прежнего, плюется своим старательно выдавленным ядом: — Что, уже нет?       Ксанд едва удерживает очередной тяжелый вздох. Флегматично тянет:       — Сегодня у них отвратительное музыкальное сопровождение.       Роберт сжимает губы и опускает взгляд. Наблюдает за тлеющей сигаретой, за играющими на столешнице искусственными цветными огнями и за чем-то еще, ему одному ведомому. Он разминает шею — клонит то к правому, то к левому плечу, и огни стробоскопов окрашивают его бледное лицо яркими тенями, очерчивая ровный контур скул, прямую линию носа с шаловливо вздернутым кончиком, едва тронутые пухлостью щеки и аккуратный, не острый и не угловатый подбородок. Черты Роберта и цепляющие, и невзрачные одновременно. Он из тех людей, на коих взглянешь исподлобья, украдкой, дабы себя не выдать, подивишься манящей красотой несколько мгновений, а затем отвернешься, сделаешь пару шагов да больше не вспомнишь.       Спроси кто, например, каким цветом обладали глаза или волосы — ответить будет если не невозможно, то затруднительно явно.       Так и Ксанд внятного ответа дать не сможет. Помнит только, что глаза у Роберта какие-то светлые, но блеклые, что волосы то ли блондинистые, то ли с русым отливом. Его внешность привлекательна, он в самом деле красив и, вероятно, даже по-своему обаятелен, но в толпе Ксанд бы его не заметил — пусть даже знакомы они не месяц и не два.       — Ну, конечно, — звучит вдруг кротко, несмело и, кажется, капельку искренне: — Не твоя ведь музыка.       Ксанд без удивления, лениво ведет бровью. С комплиментами у Роберта всегда были проблемы.       Не «его» эта музыка. Не его одного. Утомительно из раза в раз доказывать что из одного Ксанда группы не выйдет: как не выйдет из одного футболиста футбольной команды. Не будет ни матчей, ни песен — писать их в одиночку Ксанд разучился давно.       Но объяснять что-либо Роберту бесполезно. Он пробовал раз, тратил время на второй, даже не поскупился однажды на третий, однако Берту дела попросту нет. То ли суть ему в целом не ясна, то ли доходит крайне затруднительно. Роберт всегда слушает только то, что ему слушать удобно.       Ксанд продолжает безмолвствовать. Угнетающее молчание едва ли не ломит кости.       — Давай выпьем, — нетерпеливо восклицает его собеседник.       Лицо искажает гримаса усталости.       — Я не пью, Берт.       Мальчишка стыдливо вдавливает голову в плечи, прикусывая язык. На секунду чем-то напоминает испуганного кровожадным хищником страуса, спрятавшим голову в песок — испугать его, как вынужденную жертву, в самом деле не стоит особого труда, даже если он продолжает с особым рвением строить хищника из себя.       Ксанд повторял бесчисленное количество раз, что не допускает и капли алкоголя в своем организме. Он ни разу, ни в одну из их встреч, не употребил и миллиграмма спиртного. Для Роберта, однако, эта информация снова и снова оказывается нова.       Он и вправду не умеет слушать, но это полбеды: Берт не способен слышать — и это, пожалуй, проблема покрупнее. С другой строны, какой резон человеку слышать откровенно неинтересные и ненужные ему вещи?       Ксанд неохотно поворачивает голову в сторону танцпола: диджей меняет песню — на не менее мерзкую, безумная толпа снова дергается под ее непонятный ритм — все так же бешено, как в припадке, Роберт снова действует на нервы — неизменно, особенно усердно. Приходит со свойственной внезапностью чувство дежавю: не первый вечер Ксанд проводит подобным образом, далеко не первый. Сменяются только многочисленные клубы, бары, залы... и никогда, после встреч с надоедливым компаньоном, Ксанд не посещает их повторно. Так, и это место, по всей видимости, придется закономерно похоронить.       Хотя, клуб ему действительно раньше нравился: он хорош для секундного веселья, редкого порыва забыться в гуле людских голосов и желания безраздумно раствориться во второсортной музыке — которая, впрочем, не всегда плоха так, как сегодня. Но абсолютно никак не подходит для совершения личных встреч, какие вечно устраивает Роберт — к его сведению и сожалению, неудачно: промахиваясь и с форматом, и с местом, и, увы, с человеком.       Собственно, почему, испытывая отвращение и раздражение, Ксанд продолжает на эти встречи соглашаться? Почему, относясь к Берту с, казалось бы, особыми презрением и пренебрежением, продолжает принимать участие в его фарсе? Почему, желая предпринять что угодно, лишь бы исчезнуть отсюда, продолжает смиренно протирать и без того протертую диванную обивку?       Как бы парадоксально ни звучало, с Робертом не всегда бывает плохо — откровенно говоря, моментами с ним бывает весьма хорошо. И то немногое, что он мог Ксанду дать, вполне его устраивало: та дистанция, что между ними образовалась, тот график встреч, что выстроился сам собой, то времяпрепровождение, что, с определенными рамками, у них укоренилось — всё это не мешало Ксанду жить, всё это придавало немногих, блеклых, но красок, и, что немало важно, не оказывало сильного воздействия на нервную систему. Большего от Роберта не ожидалось, большего не требовалось, большего крайне не хотелось.       Но этот мальчишка, этот в самом деле несмышленый ребенок, не видит границ — границ, по нескольку раз обговоренных и закрепленных едва ли не на бумаге. Роберт начинает переходить черту — стремительно, неотступно, и Ксанду по душе это не приходится. Наглые попытки придвинуться ближе вынуждают отступать на метры назад, упертые порывы вытянуть личное заставляют молчать вдвое больше, непреклонные намерения заглянуть вглубь обязывают взращивать еще более густые тернии.       Берт позволяет себе больше, чем готов позволить ему Ксанд. Берт натягивает на себя наряд главного героя, ведущего лица, полагая, что тем самым ставит себя на одну с Ксандом ступень — считая, что так сумеет уменьшить расстояние между ними. Берт не подозревает, что, поднимаясь выше, отдаляется от Ксанда лишь сильнее.       — Хорошо, — восклицает он вдруг громче и увереннее, чем все время ранее. У него, интересно, какие-то проблемы с перепадами настроения или дело в его врожденной странности? Ксанд, честно, совсем не хочет тратить энергию, и без того немногочисленную, на разбор чужого непостижимого нрава — только молча поворачивает голову к собеседнику, сталкиваясь с ним взглядом: своим отрешенным, безучастным с его нахальным, решительным.       Настроенный действовать до талого, Роберт командует:       — Выскажи свои предложения.       — Поехать домой, — Ксанд лениво пожимает плечами. — И если ты не скажешь ничего дельного, я туда и отправлюсь.       На лице его незатейливого визави начинают играть желваки, а ладони — Ксанд не видит, однако прочно уверен — с силой сжимаются в кулаки, напрягаясь едва ли не до дрожи в руках. Еще немного, и у Берта задергается глаз, но пока что он отлично держится — и мальчишка, и его орган зрения. Внутренне Ксанд продолжает ехидно посмеиваться: чужие попытки не терять самообладания выглядят забавно и, не тая греха, интригующе — любопытно становится, какая ересь придет Берту на ум следующей?       — Надеюсь, ко мне?       Вот, например, подобная.       Язык Роберта часто работает без разрешения его же мозга, отчего выдает иногда(читай почти всегда) неожиданные или, наоборот, очень даже ожидаемые «бестолковости». Говоря прямо: лучше всего у Берта получается молчать.       Ксанд, не выглядя удивленным, смотрит как-то разочарованно и не отвечает ничего — больше нелепого высказывания ожидать от мальчишки и не следовало, однако почему-то таилась слабая надежда на нечто более... стоящее. Но, что и подтвердилось, в случае сие неповторимого кадра до подобного доходит редко.       — К себе домой, Роберт.       Лицо мальчишки перекашивается. Приобретает странное выражение: то ли раздражения, то ли обиды. Берт возмущенно цокает — Ксанд скорее замечает это по движению его губ, чем слышит: музыка заглушает каждый звук, изданный с недостаточной громкостью. Пускай за время разговора Ксанд и перестал замечать ее столько отчетливо, стоило диалогу угаснуть — она снова оглушительным взрывом о себе напомнила. И стала, кажется, еще сильнее ударять по ушам.       Виски болезненно сдавливает. Мучить Роберта туманностями закачивается всякое желание. Ксанд начинает барабанить пальцами по столешнице. Где-то в груди отзывается комом напряжение; неудержимое недовольство подбирается стремительно близко, и раздосадованное лицо мальчишки треплет нервы всё сильнее. Хочется просто сбежать домой, без лишних задержек и объяснений.       — Я забронировал для нас столик в ресторане, — вдруг жалобно произносит Роберт, кидая на Ксанда обиженный взгляд.       — На случай, если не смогу угодить с клубом, — продолжает мальчишка, взмахнув рукой.— Едем туда, раз здесь тебе тошно!       Ксанд кривит губы. Занятно получается: Роберт успел понадеяться на продолжение их вечера вплоть до того, что позаботился о, мать его, ресторане — с учетом, что Ксанд, как ему казалось, вполне отчетливо заявил о нежелании тратить свое время на затяжные рандеву. Он даже не поскупился на объяснение причины — невиданная для него щедрость. Для Роберта, однако, «нет» означает нечто, что в расчет не берется, что не воспринимается преградой или не воспринимается вовсе.       В его жизни отказы всегда постепенно перетекали в соглашения: затрачивалось ли на то несколько минут, часов, дней, месяцев или лет. Но, увольте, не в случае с Ксандом — пускай Роберт и вымолил позволение встретиться сегодня, играть под его дудку в долгосрочной перспективе никто не собирается. Развивать с ним отношений Ксанд не намерен — какими бы они ни были.       Если Берт не хочет разорвать их связи окончательно, ему стоит благоразумно отступится на пару-тройку шажков назад, дабы между ними образовалась прежняя дистанция. Хотя, на это Ксанд стремительно теряет всякие надежды.       Отчасти даже печально: когда Берт не строит из себя бестолкового кретина, он вполне сносный и, в какой-то мере, располагающий к себе юноша, со своими положительными сторонами и даже некоторыми привилегиями. С Бертом нет места сковывающим обязательствам и вынужденным оправданиям — необходимость в них попросту отпадает. Он доступен и удобен как вариант.       По крайней мере, был таковым. До недавних пор.       Впрочем, Ксанд подозревал, что кончится чем-то подобным: Роберт изначально проявлял некоторые знаки... внимания; но на тот момент они расценивались исключительно как ненавязчивый интерес, бесцельное любопытство — какими и являлись. Однако теперь у Роберта зародилась цель, из-за чего он преобразовался в навязчивого — крайне нежелательные Ксанду метаморфозы.       Они напрягают. Они раздражают. Они злят.       — Не едем. — Ксанд огрызается, морщась, точно сраженный мигренью. Голова действительно начинает ощутимо гудеть. — И прекрати разбрасываться родительскими деньгами.       Своих собственных Роберт еще не заработал. Ему и необязательно: легко живется, когда любимые родители владеют целым ресторанным комплексом в центре города; когда без особых усилий можно договориться о броне стола и осознавать, что тебе попросту не смогут отказать.       Берт, деланно закатив глаза, обиженно фыркает:       — Я предлагаю хотя бы какую-то альтернативу!       Ксанд разочарованно вздыхает, кривя губы. Жизненная позиция у Берта отвратительная: он всегда исходит только того, что хочет сам, и никогда не учитывает то, что хотят другие. Все его «альтернативы» завязаны исключительно на эгоизме и самодовольстве, на приказах и командах, и самое прискорбное заключается в отрицании им наличия проблемы. К тому же, к его собственному несчастью, из раза в раза он забывает ключевое: Ксанд ненавидит, когда его ограничивают. Ненавидит, когда командуют. Ненавидит, когда дают иллюзию выбора.       Ксанд ошибся, дав этой встрече шанс. Ошибся, позволив избалованному, безнаказанному и заносчивому мальчишке подступиться ближе. Ошибся, допустив однажды крошечную мысль, что попытка сблизиться не произойдет вовсе, что Роберт сможет насытиться тем немногим, что оказалось ему дозволено — подобное, впрочем, никогда не являлось его манерой.       — Альтернативу, — повторяет Ксанд ядовито, слабо кивая. На обмен «любезностями» заканчивается и желание, и терпение: хочется только поскорее убраться из этой дыры.       — Слушай, в таком случае, мою альтернативу: раз так грезишь куда-то со мной смотаться, то довези до дома, — настаивает он, произнося последние слова едва ли не по слогам. — Либо ты соглашаешься, либо я ухожу сам — третьего не дано.       Роберт морщится. Еще немного, и он станет особенно напоминать какризного ребенка, готового забиться в истерике, лишь бы только согласились на его условия. Однако, некоторые отголоски здравого смысла — и понимания, что на Ксанда подобный перфоманс явно не возымеет действия — не спешат покидать его головенку. Мальчишка какое-то время смиренно помалкивает, не срываясь в излюбленную патетику, однако, так и не сумев удержаться, издевательски ехидничает:       — Пустишь меня в квартиру?       — Разве что на коврик у входной двери. Со стороны подъезда.       Роберт раздосадованно цокает: его остроумный комизм явно не оценили по достоинству. Ксанду думается, что если этот театр одного актера продолжится в том же духе, их сегодняшняя встреча на том и завершится. Однако Берт, точно учуяв чужие размышления, капитулирующе вскидывает руками:       — Так и быть, — примирительно тянет он, гаденько усмехаясь, — ради тебя я поработаю таксистом.       — Физический труд тебе не навредит.       Ксанд едва не вскакивает с места. Чем скорее он избавится от приставучего мальчишки, тем скорее окажется дома, окруженный только манящим спокойствием(по крайней мере, чем-то хотя бы отдаленно его напоминающем) и раздумьями о завтрашнем рабочем дне — вещью намного более полезной и приятной, нежели его нахождение здесь.       Спешно двигаясь к выходу, он ловко маневрирует через толпу, оставляя Роберта позади — тот торопливо кричит что-то вслед, однако гул клубного помещения безжалостно растворяет рваные реплики, защищая уши от очередного набора отборной чуши. Не то чтобы Ксанд успел привыкнуть и относиться терпимее к уничтожающей не только слух, но и душу здешней музыке, однако в выборе между ней и пустым балабольством Берта он, скрипя зубами, выберет первое.       Стены начинают давить, точно в тюремной камере: чистые, свежие снаружи и до плесени прогнившие внутри, они медленно сжимаются, урезают пространство и сгоняют толпу в одну гадкую, смердящую кучу. Грязными кляксами мимо проносятся лица, смазанными пятнами проплывают силуэты, сливающиеся с чернью пыльных углов. Сотни голосов мерзкими помехами отзываются в сознании, обрывистые фразы долетают до ушей скомканными клочками. Виски сдавливает духота, разгоряченное дыхание множества людей и громкие, стремящиеся заглушить музыку выкрики. Мозг едва ли не взрывается от перенасыщения звуков и запахов — крайнее отвратительных по одиночке и невыносимых в массе.       Путь до выхода через танцпол ощущается смертью: оголенные участки кожи задевают мокрыми от пота конечностями, на ноги наступают грязной обувью, вместо всяких извинений противно смеясь в лицо и брызжа слюной с перегаром. Каждый второй так и норовит непременно врезаться всем телом в первого, расплескивая из налитого до краев бокала примесь всего имеющегося в заведении алкоголя. Ксанд с трудом успевает сдерживать рвотные позывы, нестерпимо накрывающие один за другим, пока злосчастный выход наконец не оказывается на виду.       Он наваливается на двери всем весом и толкает рывком, едва не отталкивая охранника. Не проходит и секунды, как стены сотрясает громкий хлопок, растворившийся во внутреннем шуме и встревоживший разве что валяющуюся на пороге грязь.       Звенящая тишина вечерней улицы режет слух.       Ступив вперед несколько крупных шагов, Ксанд запрокидывает голову, крепко сцепляя руки на шее в замок. Долгожданная прохлада приятно обволакивает тело, и легкие сами по себе наполняются свежим воздухом, смешанным с ароматом сочной листвы и беспокойной воды — неподалеку светится смутными желтыми огнями набережная.       Погода стоит совсем безветренная. Улица встречает безмятежностью и одиночеством, насколько то возможно поздним вечером в жилом квартале. Землю сизой дымкой покрывает туман, и на секунду кажется, будто местность вокруг вмиг сделалась пустошью — нетронутой и безжизненной.       Ксанд стоит неподвижно. Нахмурившись, он пытается позволить мышцам отпустить напряжение, замкнутость и сжатость, пытается вытравить из памяти ослепляющие вспышки стробоскопов, бешеные биты дребезжащих колонок и неугомонного диджея, подбирающего одну ужаснее предыдущей песни. Кто бы ни составлял сет-лист на этот вечер, ему непременно стоит вырвать руки — медленно. мучительно. беспощадно.       Неужели Ксанд действительно смел утверждать, будто подобного рода «веселье» ему нравится? Что клуб ему нравится? Он определенно точно был тогда не в себе, раз его язык снизошел до настолько неадекватной чуши.       Двери клуба издают еще один глухой хлопок. Слышатся торопливые шаги.       — Куда ты так рванул?! — возмущается запыхавшийся Роберт, останавливаясь в полуметре.       — Я чуть не потерял тебя... — он глубоко вдыхает, жмурясь, — в такой-то толпе!       — Где машина? — Ксанд даже не оборачивается.       Глотая ртом воздух, мальчишка фыркает:       — На парковке, само собой! Где ей еще быть?       Он делает еще несколько вдохов, зарывается в собственные волосы и нестерпимо тормошит короткие пряди, успевшие стать влажными у корней. Ксанд не награждает его ответом, устремив взгляд куда-то в небо. Ни единой звездочки не сверкает в вышине. Спряталась за плотными облаками даже полная луна.       Роберт выровняет дыхание. Некоторое время покорно молчит, осматривая острый профиль Ксанда и краешек чернильной татуировки, дерзко выглядывающей из-под длинного рукава светлой толстовки. Берту никогда толком не объясняли, что она значит. Он никогда толком и не любопытствовал.       Ксанд упорно продолжает молчать, и Роберт чувствует его извечное недовольство всем своим естеством.       — Что ты там разглядываешь? — нетерпеливо возникает он. — Пришельцев?       «Причину, по которой я по-прежнему здесь.»       — Жду, когда ты наглотаешься воздуха и покажешь наконец, где припарковался. Или я силой мысли должен угадать, в какой угол этой огромной парковки ты впихнул машину?       Берт на мгновение тушуется, не ожидавши, однако быстро возвращает привычное самодовольное выражение и ловко выуживает из кармана ключи, невысоко подкинув на ладони.       — Пошли, — бросает он энергично, едва ли не подтолкнув Ксанда по привычке плечом — однако вовремя подключает голову и успевает отшатнуться в сторону, никого не тронув.       Направляется, естественно, к VIP-стоянке. Ксанд без удивления прыскает: конечно, где еще мог Роберт оставить свой новенький спорткар? Нет и капли сомнения, что он приехал именно на нем.       До машины добираются быстро. Ксанд даже толком ее не рассматривает: дожидается, когда Берт откроет двери и молча падает на пассажирское сиденье. Темный салон встречает блестящей, отполированной чистотой и едко сладким ароматизатором.       — Так значит, я должен довести тебя до дома? — мальчишка игриво выгибает бровь, плавно опуская за собой дверь.       — Да, Роберт, — устало выдыхает Ксанд.       — До дома, — повторяет мальчишка, кивая. От внимания Ксанда ускользает его мелкая, гаденькая улыбочка. — Понял.       Он быстро заводит двигатель и выезжает со стоянки. Ксанд прикрывает глаза: еще пару минут в компании Берта, и он окажется у своего подъезда, успевшего за практически два года проживания в нынешнем доме стать родным. Всего пара злосчастных минут...       Вздыхая, Ксанд сжимает переносицу и промаргивается. Волнами захлестывает усталость: от работы на публике, от вынужденных или изредка искренних улыбок, от едких слов, от перепалок с Робертом, от вечной нужды держаться.       Всего пара минут.       Удерживая зевок, Ксанд раскрывает глаза, бросает взгляд в лобовое стекло и...       — Куда ты, мать твою, едешь?       Что-то внутри начинает закипать.       — Везу тебя домой! — веселится Роберт, не сводя глаз с дороги. Хотя бы внимательность прибавляет крошечный плюсик к его карме — в океане минусов, к сожалению, незначительный.       — Ты напутал, дорогой, — выплевывает Ксанд приторно, — мой дом в другой стороне.       — Ах, как неловко вышло... Впрочем, неважно ведь, каким конкретно путем я доставлю тебя домой?       — Ошибаешься. Это безумно важно. Было.       Ксанд молча откидывается на спинку сиденья, скрещивая руки на груди. С настоящей секунды все оставшиеся возможности Берта на сохранение связи между ними рушатся у него же на глазах. Чем дальше он отъезжает от дома Ксанда, тем дальше они отдаляются друг от друга — метр за метром, с каждой новой секундой. Несносный ребенок...       Совместное «путешествие» проходит безмолвным. Роберт петляет по улицам города, тратя на лишние километры огромное количество топлива. Поначалу он пытается задавать забавные, на его взгляд, или каверзные вопросы, желая растормошить Ксанда хотя бы немного, однако, так и не дождавшись ни единого ответа, оставляет это занятие, погрузившись в полную тишину.       Берт пытается выкроить как можно больше времени, проведенного с Ксандом — и если сам Ксанд ставит рамки, не позволяя за них заходить, Роберт станет эти рамки расширять. Расширять самым тупым и бессмысленным способом, какой только можно придумать.       На осознание бесполезности происходящего он тратит порядком пятнадцати минут — в его случае похвально: обычно простые истины доходят до его головенки многим дольше.       Ксанд, отвернув голову, наблюдает картину за окном, довольно скудную и унылую: туман сумел скрыть то немногочисленное, что могли показать ему окраины города.       На ближайшем перекрестке Берт с тяжелым вздохом останавливается на красный, грубо включая поворотник — хочет свернуть, наконец, к дому Ксанда, притом самой кратчайшей дорогой — через набережную.       По салону разносится глухое тиканье поворотной стрелки. Витающий по салону сладкий аромат становится тошнотворно-приторным. Молчание нестерпимо давит.       Мимо не проезжает ни одной машины. Роберт крепче сжимает руль.       — Я стараюсь, — робко нарушает он тишину. — Стараюсь для тебя. Почему ты не видишь?       Ксанд отрицательно качает головой.       — Не стараешься. Не для меня.       — Ты только и делаешь, что отрицаешь! Неужели так сложно разглядеть мою заботу?       — Дьявол, Роберт. Ты заботишься исключительно о своих интересах.       — Это не так! — восклицает мальчишка слишком громко. Ксанд строит болезненную гримасу.       — Это именно так. Стал бы ты иначе катать меня по столь незабываемым маршрутам сейчас?       Берт скрипит зубами. Светофор загорается зеленым, и машина резво срывается с места, круто заворачивая на прямую к набережной.       — Ты говорил, что тебе нравится быть со мной.       Ксанд раздраженно фыркает:       — Да, Роберт, нравится — когда мы, мать твою, спим.       — То есть ты хочешь встречаться со мной только ради того, чтобы трахаться? — он нервно усмехается.       — Мне казалось, мы обсудили это еще в самом начале. И я бы не называл это так грубо, но ты — как знаешь.       — Я называю вещи своими именами!       Берт взрывается. Несмотря на указатель по ограничению скорости, он давит на педаль газа сильнее. Туман закрывает половину обзора. Ксанд недовольно хмурится.       — Ты просто хочешь пользоваться мной как вещью, и дело с концом! — не унимается мальчишка. Патетические сцены в общении с ним, по всей видимости, неизбежны.       — Сбавь скорость, Роберт, — строго командует Ксанд.       — Я стараюсь выстроить между нами хотя бы что-то, — не слушает тот, — но тебе совершенно нет до этого дела!       — Я изначально дал понять, что между нами ничего не будет — ни в коем виде. Сбавь скорость, тебе сказано, здесь могут быть люди!       — Да кто попрется на улицу в половину одиннадцатого вечера в гребанный туман?! Не меняй тему!       — Да какую, к черту, тему?! — не выдерживает Ксанд.       Лава, разливающаяся всё время ранее у него внутри, вышла за пределы организма.       — Ты сам придумал себе что-то и хочешь, чтобы все вокруг слепо следовали твоим выдумкам, просто потому что ты так сказал! Не думаешь, что слишком много на себя берешь?!       Впереди начинают мигать желтые огни набережной, окутанные плотной дымкой — у воды туман становится гуще, насыщеннее. Видимость резко падает практически вдвое.       — Сбавь скорость, немедленно!       — Из нас двоих именно ты заботишься исключительно о собственных интересах, — гнет свою линию Берт. — Сначала делаешь вид, будто даешь шанс, а потом разбиваешь вдребезги все мои попытки — не думаешь, что это немного эгоистично?!       — О каких еще претензиях расскажешь?! — Ксанд истерично вскидывает руками, вглядываясь в мутную пелену впереди. — Блядская скорость, Роберт!       — Расскажу, что ты просто самовлюбленная скотина!       Ксанд не успевает ответить. Краем глаза, на переферии, он замечает расплывчатую темную фигуру, ступающую сквозь толщу тумана аккурат на пешеходный переход. Скрытый густой дымкой светофор предупредительно горит красным.       — Тормози!       — Да отвали!       Несбавляющее скорость авто сокращает расстояние в считанные секунды. Силуэт появляется на дороге.       — Сука, стой!       Роберт резко уводит руль влево, давя по тормозам. Развернувшись на девяносто градусов, машина с оглушительным визгом останавливается, оставляя на асфальте две рваные черные полосы. В последнее мгновение пешеход — явно чудом — успевает лихорадочно отпрыгнуть в сторону, с трудом удерживав равновесие. Сжавшись, он испуганно застывает в нескольких сантиметрах от капота.       — Твою мать!       Ксанд судорожно толкает дверь, выбираясь из салона. Свет фар лениво освещает силуэт молодого парня, зажмурившегося то ли от слепящей яркости, то ли от пробравшего до костей страха, то ли от совокупности факторов.       — С вами всё в порядке?!       Ксанд подлетает к нему в два шага, испуганный и обеспокоенный. Остановившись в полуметре, он бегло осматривает молодого человека на предмет внешних повреждений — пускай, кажется, тот отделался разве что преждевременной остановкой испуганного сердца.       — Дьявол, вас не задело?!       — Вы... Смотрите вообще, куда мчитесь?! — с надрывом восклицает незнакомец. Его грудь высоко вздымается, а руки, вцепившиеся в перевешенную через плечо большую черную сумку, заметно подрагивают.       Ксанд истерично зарывается пальцами в волосы, сильно сжимая и оттягивая пряди у корней.       — Из-за тумана отвратительная видимость, блядство, мы...       — Умственно отсталые! Кто вообще ездит на таких скоростях?! Думаете, запрыгнули в дорогую тачку и всё можно?!       — За собой следи! — материализуется вдруг рядом Роберт. —Тебя не учили смотреть по сторонам? Зачем так выбегать на дорогу?!       — Вам горел блядский красный! — свирепо защищается незнакомец. — И — вот так новость — нормальные люди на красный останавливаются! Кто только продает вам, безмозглым, права?!       — Те же, кто продал тебе бессмертие, раз так рьяно бросаешься под машины!       — Хватит! — рычит Ксанд.       Оба конфликтера в унисон поворачивают к нему головы.       В груди комом сжимается напряжение. Эта нелепость обязана разрешиться как можно скорее и, желательно, без громких последствий. Если Ксанд вдруг засветится в истории с ДТП, да еще и на стороне виновника — а виноватым непременно останется водитель, явно, к тому же, в сей ситуации отрицающий всякую вежливость, — он создаст проблемы и себе, и группе. Сейчас, перед самым разгаром сезона концертов и предполагаемых гастролей, подобного допустить ни в коем случае нельзя.       Ксанд рвано вздыхает, пытаясь успокоить нервы. Пальцы рук начинает ломить. Горло неприятно саднит. Хочется громко заорать.       — Во-первых, мы просим прощения. — Он обращается сдержанно. — Во-вторых, полностью признаем вину: мы действительно не увидели красный и поздно спохватились — если вы хотите разрешить ситуацию официально, можем вызвать полицию, однако не думаю, что в данном случае это необходимо... В третьих, еще раз: скажите, с вами точно все в порядке?       — Явно в порядке, раз в силах разбрасываться руганью, — закатывает глаза Роберт. Он, такое ощущение, специально нарывается на крупный конфликт и плевать хотел, что минутой ранее чуть насмерть не сбил человека.       Ксанд его несдержанные замечания старательно игнорирует — беспокойно хмурясь, он устремляется взглядом на едва страшно не пострадавшего юношу, пытаясь разглядеть в выражении его побледневшего лица хотя бы намек на возможное сглаживание углов.       — Стоит, вон, живой и невредимый... — продолжает неугомонно бурчать мальчишка.       Незнакомец зло сверкает глазами. Вдруг, на один рваный миг, кажется, будто в них отражается окутавшая землю пелена: холодная, густая, непроглядная... грязная.       — Из-за вас мог бы лежать мертвый и переломанный, — шипит он, прожигая Ксанда свирепым взглядом. Роберта здесь даже не замечают.       Внутри закипает ненависть. Если бы не Ксанд, этого ублюдка распластало бы по асфальту — Берт бы и бровью не повел.       — Говорю же: в порядке, — ядовито заключает он.       Желание заорать растет в геометрической прогрессии — на сей раз к нему добавляется острая потребность отвесить кое-кому звонкую затрещину.       Незнакомец раздраженно фыркает, расправля наконец напряженные плечи. Проводит ладонью по задней стороне шеи, разминая легкими нажатиями затвердевшие мышцы, и поправляет длинный ремень сумки — какой-то неоправданно большой для того, кто решил бы спонтанно выйти на ночную прогулку. Плотная черная ткань с множеством маленьких замочков немного оттянута сверху — так, как если бы внутри было наложено слишком много вещей. Где-то сбоку, где Ксанду разглядеть несподручно, выглядывают очертания аккуратных белых букв, сочетание коих кажется почему-то смутно знакомым... в данный момент размышлять о нем, однако, уставший мозг совсем не в силах.        — В следующий раз следите повнимательнее за светофорами, — бросает вдруг юноша каплю сдержанее, пускай неприкрытая злость все так же отчетливо сквозит в его тоне. Прочистив горло, он поворачивает голову чуть в сторону, и хмурит густые брови:       — Советую убрать машину и уйти с дороги, иначе сами окажетесь сбитыми. Вы такие, умники, не одни.       Он кидает злобный взгляд исподлобья на Роберта, смиряет им же Ксанда и... не прощаясь, спешно уходит.       Светофор для пешеходов загорается красным. Ксанд, оцепенев, неотрывно смотрит, как чужой силуэт скрывается вдали, окутанный сизой туманной дымкой и смазанным фонарным светом. Буйной войной накрывает чувство сюрреалистичности: что вообще только что случилось? Всего за пару минут...       Ксанд и Роберт остаются одни. Посреди пустынной дороги, скрытые от внешнего мира непроглядной пеленой, замирают в полуметре друг от друга их расплывчатые фигуры, сопровождаемые аккомпанементом рева автомобильного двигателя.       — Наконец-то свалил, — облегченно выдыхает Роберт. — Я уж испугался, что он начнет в истерике звонить в полицию! У меня, конечно, в главном отделении сидит дядя — нам бы ничего не стало... Но все равно, вот проблемный-то!       Роберт самодовольно прыскает, пряча ладони в задние карманы джинсов. Ответом ему служит зятяжное молчание. Мальчишка робко глядит в сторону Ксанда.       — Ты все правильно ему сказал, — вдруг несмело начинает он. — Этот идиот просто чересчур гордый, ничего не слышит, а ты...       Берт делает шаг ближе. Становясь совсем вплотную, своим плечом он касается плеча Ксанда. А после, в жесте поддержки, опускает на его спину ладонь — где-то в районе лопаток.       По телу проходится электрический разряд. Ксанд резко вздрагивает, вскидывает с силой рукой и ударяет мальчишку по предплечью — быстрее, чем успел бы осознать. Сильнее, чем следовало бы. Роберт испуганно отшатывается.       — Не смей, — с надрывом выдыхает Ксанд, чувствуя, как место чужого прикосновения горит. — Не смей, мать твою, меня трогать.       Берт боязливо сжимает ладони, одна в другой, и гулко сглатывает. Его глаза делаются огромными.       — Я...       — Уезжай.       Он замирает. Сердце начинает панически колотиться. Все, что Роберт мог испортить, он испортил. Осознание приходит по обыкновению поздно. Голос предательски дрожит:       — Послушай, я не специально, я просто...       — Уезжай.       Ксанд звучит твердо, бескомпромиссно. Одним тоном заставляет внутренности заледенеть. Роберт умолкает, нервно потирая пальцы рук — так, что невольно ими щелкает. Сознание вдруг сковывает безнадега — липкая, противная, она заполоняет голову, не упуская ни единой части разума. Роберт будто чувствует ее физически: он морщится, как от болезни, с которой не в силах справиться. А затем, вытерпев неуверенную паузу, жалобно шепчет:       — Пожалуйста.       — Роберт, сгинь с глаз моих!       Ксанд срывается. С его губ слетает истошный, рвущийся из самого нутра крик. Слова эхом проносятся по одинокой, встревоженной набережной, теряясь в опустившихся на землю облаках. Ксанд вскидввает руками, становясь к Берту в пол-оборота и обдавая его жаром ненависти.       Мальчишка сжимает челюсти. За долю секунду в его глазах проносится неприкрытый испуг, глубокое отчаяние и... истинный гнев.       — Ты... — оступается он, — я ведь... я делаю для тебя всё! Я всегда остаюсь на твоей стороне, вечно тебя поддерживаю, хочу как лучше, я стараюсь... а ты — ты не черта не ценишь, думаешь, что все так и должно быть! Не видишь моего особого отношения, не замечаешь его намерено!       С каждым сказанным предложением Роберт повышает голос сильнее, однако вдруг сбивается, загнанно дыша.        — Ты думаешь, мне это приятно? — жалобно продолжает он. — Думаешь, что можешь играться мной, а я и не замечу? Думаешь, что можешь так просто выбросить меня, как делаешь сейчас? Я ведь пытался быть таким, как ты — я пытался быть тебе под стать. Соответствовать. Думал, это действительно важно, а ты... игнорируешь. Игнорируешь всё, что бы я ни сделал.       Он осекается. Переводит дыхание. Продолжает вновь:       — Так скажи, что от меня требуется? Скажи, как мне поступить, чтобы ты наконец меня заметил. Пожалуйста, Ксанд. Просто скажи.       Берт впивается в него взглядом. Взглядом, источающим искреннюю надежду, что в ответ на него хотя бы посмотрят. Что одарят хотя бы словом, хотя бы звуком — чем-то, благодаря чему Берт поймет, что не безразличен. Однако, не оправдывая надежд, округу окутывает лишь томное, тягучее молчание.       Ксанд в его сторону даже не поворачивается. Он не двигается совсем.       Роберт невесело усмехается, разочарованно качая головой. Он шмыгает носом, проводит ладонью по лицу и прикрывает ею губы, глядя затравленно. Некоторое мгновение стоит неподвижно, опустив глаза куда-то в землю, а затем, кивнув сам себе несколько раз к ряду, резво разворачивается и живо обходит машину, останавливаясь у водительской двери. И, прежде чем забраться в салон, произносит отчетливо, едва не по слогам:       — Ты просто бесчувственная, бессердечная сволочь.       Туман сгущается. Со стороны воды задувает холодный, промозглый ветер. Роберт, поежившись, торопливо скрывается в тепле нового авто. Ксанд, сжав зубы, упрямо кутается в рукава легкой батистовой толстовки.       Дверь чужой машины захлопывается с едва слышным щелчком. Давя на газ, водитель вновь круто выворачивает руль. Закатываясь в истошном вопле ревет мотор. Свистит протяжно сопровождаемый машину ветер. Совсем скоро она, гонимая отчаянием и злобой, скрывается за поворотом.       Дорога обращается пустыней. Одинокая и оттого печальная, она безжалостно поглощает надежду, являя вместо нее обрывки размытых миражей — тех, что отчего-то ложными ожиданиями вкромсаются в разум, как хищник — в жертвенную плоть. Впоследствии они болезненно разбиваются: крошатся ны тысячи осколков, осыпаясь затем горькими слезами из глаз. Однако настигают лишь того, кто изначально был склонен к тому, чтобы чего-то ожидать. Чтобы надеяться. А того, кто надежду отрицал, они, не трогая, обходят стороной: у такого попросту нечего разбивать. Такому не за что болеть.       Тот, для кого прекратила существовать надежда, давно сгинул сам. Пустыня перестала казаться ему пугающей. Одиночество прекратило являться ему крестом.       Ксанд, сложив руки на груди, устремляется взглядом вдаль. Только мелкие волны незасыпающей реки, поглощающие друг друга с особым рвением, служат ему собеседником.