Игры больших

Семь лет назад Время бежит с несправедливой быстротой. Дождливый ноябрь стремительными шагами отступает, с неохотой готовясь вверить права приближающемуся декабрю. Зимний мороз едва, боязливо и робко, но уже заявляет о себе, щекоча нос и подбираясь ближе с каждым днем. Обдуваемые холодными ветрами деревья стоят нагие, изредка лениво склоняясь то влево, то вправо величественными (или только набирающими величие) ветвями. На земле, замерзшей и отвердевшей от низких температур, покрытой редкой проседью инея, унылыми кучками громоздится иссохшая листва, время от времени встревоженная резкими воздушными порывами. Небо, словно ставшее ближе к низине, полнится угрюмыми темными тучами — точно густыми мазками опечаленного художника, растерявшего свою палитру. Все вокруг замедляется, едва не застывает в томительном ожидании: и люди движутся нехотя, понурив головы, и машины не проносятся мимо, как это обыкновенно бывает, а проползают причудливыми черепахами. Сонные водители с трудом удерживают взгляды на дороге, борясь с желанием рухнуть головой на руль. Серые безликие здания, отличающиеся лишь количеством этажей да балконами, одно за другим тянутся вдоль дорог, мигая изредка появляющимся в окнах светом. Повсеместно витают досада и уныние: приставуче плетясь за прохожими, они сковывают город прочным кольцом, точно хотят вытянуть из каждого последние отголоски жизни. Зима подбирается тихо, неспеша, немного даже запоздало, и оттого особо притягательными кажутся первые ее дни. Следом за ними стремятся праздники, ввиду наступления коих по-прежнему держится в людях желание продолжать упорно двигаться вперед, проживая день за днем. Даже если единственное, что сопровождает на пути — это застывшие от холода слякоть и грязь, ледяной ветер, отчаянно стремящийся пробраться сквозь плотную куртку, и подрагивающий свет стареньких фонарей. Даже если маршрут неизменен и путь из раза в раз кончается в одном и том же месте. Не столько, впрочем, безызвестным или ужасным, каким могло бы являться. Шмыгнув покрасневшим от холода носом, Глеб поправляет лямку рюкзака на одном плече и ремень гитарного чехла — на другом. Нехотя, едва волоча ноги, он бредет к скудному трехэтажному зданию с обшарпанными, потрескавшимися стенами и облезшими деревянными рамами, по-простому именуемому школой. На первый взгляд выглядит она крайне непривлекательно и откровенно убого, однако внутри дела обстоят многим лучше — по крайней мере, по скромному глебовому мнению. Стремясь скорее спастись от сурового мороза, он взбегает по ступенькам на крыльцо и хватается за холодную дверную ручку. С силой тянет на себя. Петли отзываются протяжным скрежетом, мерзко режущим слух в безлюдной тишине сонного города. Школьные коридоры встречают диким хаосом. В беспорядочной толпе ученики движутся каждый в своем направлении — едва не сталкиваясь лбами, они задевают друг друга острыми локтями и нещадно топчут ноги, то плетутся нехотя, в гусеничном темпе, то несутся к кабинетам впопыхах, безжалостно обгоняя впереди идущих. Об самых маленьких и оттого самых неудачливых и вовсе едва ли не спотыкаются, не замечая их макушки в общей массе, образующей уже единый, цельный организм. В неминуемую «толкучку» засасывает мгновенно. Придерживая гитару, Глеб протискивается сквозь скоп недовольных учащихся, выискивая в заполненной раздевалке свободный, насколько то возможно, угол. Потеряно мечась, он сам едва не сносит с ног причудливую девчушку с двумя большими белыми бантами; слава, успевает вовремя извернуться и пронестись в сантиметрах от ее курносого личика с облегченном вздохом. Незанятый уголок, спустя некоторое время усердных поисков, действительно находится. В отдалении от основного скопления людей, у поворота к кабинетам, стоит одинокая, неприметная лавочка — с облезшей в некоторых местах краской и протертым лаком, — на которую Глеб резким движениям бросает рюкзак, а затем, бережно сняв с плеча, прислоняет к стене рядышком упакованный в тканевый чехол инструмент. В голове проскальзывает искренняя надежда, что за несколько минут его отсутствия никому не взбредет в голову воспользоваться им без спроса, как неоднократно случалось в прошлой школе. Хотя, признаться честно, Глеб начинает предполагать, что подобного характера опасения и подозрения теперь пусты и безосновательны. В этом учебном году, на новом месте, неприятных ситуаций не случалось ни с гитарой, ни с ним лично. За исключением разве что двукратных промоканий по вине одного, скажем, неугомонного нового знакомого. Выдавив кривую улыбку, Глеб двигается к раздевалкам. Потерявшись в рассуждениях, совмещенных с попытками отыскать свободный крючок, он, пускай как может ужимается в тесном пространстве, все равно неизбежно натыкается на чужие локти, из раза в раз бьющие, точно в намеченную цель, куда-то под ребра. Вероятно, прояви Глеб желание рассмотреть собственное тело, непременно наткнулся бы на вереницу мелких темных синячков. С трудом пристроив верхнюю одежду поверх чужой (лишнего крючка так и не нашлось) и с мольбой во взгляде упросив ее удержаться на месте без унизительных падений на грязный, затоптанный пол, спотыкаясь о чужую сваленную на дороге обувь, Глеб вываливается обратно в коридор, где вновь мелкой букашкой пытается протиснуться сквозь шумную толпу к своему скромному, одинокому уголку. Который, впрочем, быстро перестает быть таковым: рядом с гитарным чехлом и поношенным рюкзаком материализуются еще несколько, совсем заполняя оставшееся свободное пространство. Быстренько рассудив, что в скором времени импровизированное укрытие в любом случае обнаружится другими не менее находчивыми учениками, Глеб живо закидывает на плечо рюкзак, по привычке оглядывает на возможные повреждения чехол и в том же темпе, но с большей осторожностью, хватает и его. Желание как можно быстрее подняться на этаж выше и спастись наконец от нашествия недовольных школьников превращается в настоящую потребность. Глеб уже готов рвануть в сторону лестницы, как вдруг за его спиной, совсем рядом, раздается знакомый голос: — Что, затоптали тебя? Голова сама собой дергается влево. Тут же взгляду встречается насмешка Саши — не издевательская или надменная, а скорее добродушная, взаправду шутливая. Перехватывая поудобнее гитару, Глеб протяжно выдыхает, будто оказывается пойманным с поличным. Растягивает губы в непринужденной улыбке и слегка склоняет подбородок. — Иногда кажется, что скоро из-за этой тесноты у меня разовьется клаустрофобия, — виновато признается он. Саша, стоя прислонившись к стене напротив и излюбленно сцепив руки на груди (по какой-то причине он всегда встречается именно в этой позе), в ответ только приглушенно посмеивается, закатывая глаза. — Поэтому обычно я прихожу намного раньше. Терпеть не могу эти… бои за место, — неопределенно хмурится он, вставая наконец ровно, а затем вновь беззлобно усмехается: — Привет, кстати. — Привет, — с улыбкой кивает Глеб. Вдруг, увлеченно о чем-то вереща, мимо резво проносится группка младшеклассников, спешащая занять лавочку у закрытого кабинета неподалеку. Следом, в метре от Глеба, грузно приземляется чья-то сумка, а сразу за той — еще одна, и еще. Парни молча переглядываются. — Ты в актовый зал, да? — спешно уточняет Саша, кивая на гитару за спиной собеседника. — Верно, — живо соглашается тот. Особого приглашения не требуется. Глеб первым срывается в сторону местной музыкальной обители, желая укрыться от нарастающей толпы. Саша молча двигается следом. Оба спешно минуют лестничный пролет. Второй этаж встречает чуждой слуху тишиной, отсутствием света в некоторых рекреациях и совсем сонными школьниками, приткнувшимися кому где удалось. Самые счастливые занимают немногочисленные мягкие диванчики, умело возомнив их неплохой заменой кровати, другие располагаются на лавочках, стоящих прямо напротив дверей классов, третьи, кому повезло застать в кабинете учителя или открыть его самостоятельно, едва не лежат на партах — либо погрузившись в желанный сон, либо тихо перебрасываясь ленивыми фразами, либо — в самых единичных случаях — повторяя или заучивая материал к предстоящему уроку. Глеб крутит головой по разные стороны, рассматривая коридор. Проучившись в этой школе некоторое время, он, разумеется, успел запомнить и даже выучить основные локации, но по-прежнему находит занимательным подмечать новые детали — мелкие и не самые очевидные. Таковыми, к примеру, являются два одинаковых цветка в одном из коридоров, стоящих в разных его концах, или закономерность расположений кабинетов, или даже забавный факт про упомянутый выше актовый зал: он никогда, по неизвестным причинам, не закрывается. Все кабинеты запирают на ключ в конце рабочего дня, в том числе и спортивный зал со столовой, однако здешняя музыкальная обитель, видимо, вне всяких правил. Забавный местный «феномен» Глеб обнаружил еще на третьей неделе обучения, ввиду частых посещений этой самой обители ранним утром. Еще одна немаловажная деталь, которой он успел коснуться и в которую оказался неизбено погружен, — это социум. Пускай он еще не успел запомнить всех учителей и со многими учащимися даже из своего класса пообщаться толком не довелось, несложным оказалось заметить, что в общей массе окружающие дружелюбны и приветливы, что тема намеренных унижений и оскорблений у них не в чести и что можно спокойно обращаться к большинству за помощью. Словом, отношения в коллективе, вопреки опасениям, сложились действительно хорошими. Более того (что на деле необычно), Глебу удалось кое с кем-то подружиться. Говоря откровенно, «кем-то» являются бредущий чуть позади, по обыкновению молчаливый и сдержанный Саша и вечно активный, неугомонный, до смерти болтливый и, как выяснилось, по совместительству выполняющий роль старосты Данил. Словом, ходящей везде и всюду вместе (вряд ли по инициативе первого) двоицей, с которой просто невозможно словить скуку и не угодить в какую-нибудь передрягу. Это, впрочем, именно то, чего не доставало Глебу долгое время. Саша и Данил, конечно, очень разные. Иногда кажется, что даже слишком — не раз невольно на ум приходил вопрос, как могут люди с настолько разными нравами, характерами и мировоззрениями, вечными недопониманиями и каждодневными недомолвками дружить настолько крепко? По всей видимости, их взаимоотношения намного глубже, чем Глебу доводится видеть. Быть может, однажды ему и удастся раскрыть непостижимую на данный момент тайну чужой привязанности — если, разумеется, они позволят дружбе втроем продвинуться дальше незамысловатого школьного общения. Но, наверное, рассуждать о настолько далеком будущем спустя жалкие полтора месяца слишком… самонадеянно? С силой сжимая ремень гитарного чехла, Глеб кривит губы. Достаточно ли он вообще знает о дружбе, чтобы уходить в какие-либо рассуждения? Знает ли он вообще о ней хоть что-то? И владеет ли правом утверждать, что… — Там, к слову, тупик. Ноги тормозят. По коридору разносится кроткий писк скользнувшей по плитке подошвы, оставившей мелкую грязную черту на полу. В метре от лица предательски материализуется обшарпанная стена, кажущаяся грязной в тусклом освещении. Еще момент, и позорное столкновение оказалось бы неизбежным… Глеб тупо таращится в выросшую напротив преграду. Та не отзывается особым дружелюбием — точнее выразиться, она не отзывается вообще ничем. Просто существует и ожидает: кто-то в нее вопрется или благоразумно обойдет, в силах отыскать не такой далекий проход? Что же, Глеб едва не оказался счастливчиком, наткнувшимся на тупик по собственной невнимательности. Он зло чертыхается себе под нос. Рваным движением стирает образовавшуюся по своей же вине черную полоску, а затем круто поворачивается на сто восемьдесят, встречаясь с полным иронией сашиным взглядом — впрочем, по-прежнему беззлобным и каким-то теплым. Проводя ладонью по коротким волосам, Глеб оправдывается натянутой, стыдливой улыбкой: — Я задумался. Немного… Саша насмешливо хмыкает. — Ты помни, что биться о стены — это не выход. Обыденно закатив глаза, он делает крупный шаг в сторону. За его спиной возникает старенькая дверь. Принимая деловой вид, Саша, точно швейцар, учтиво ее отворяет, сгибая руку в локте и указывая на темный проем, откуда размытыми песчинками валится пыль. — Херцлих вилькоммен, — прыскает он. — Наш актовый, конечно, та еще дыра, но мимо вы не проходите. От вида вошедшего в роль друга, до крайности необычного и выходящего за грань нормы привычного поведения, Глеб не удерживается: заходится хохотом, неожиданно раскатистым и громким в витающей вокруг тишине. Настолько, что сидящие неподалеку ученики вдруг вздрагивают и окончательно просыпаются, не осознавая до конца, какой конкретно звук послужил им будильником и где его источник. Впрочем, нарушитель тихого порядка скоро опоминается и живо прикрывает рот ладонью, однако все еще продолжает посмеиваться — лишь на порядок сдержаннее и с чуть более виноватым выражением. Неужели Саша взаправду перенял от Данила эту театральную наигранность, столько, казалось бы, ему далекую и несвойственную? Видно, действительно — с кем поведешься! — Ну, как же, — наконец выровняв дыхание, в той же манере отзывается Глеб, — с настолько теплым приемом пройти мимо невозможно! И, не пряча улыбки, ныряет в уже родную тьму актового зала, обволакивающую будто шелком. Из-за спины доносится приглушенный сашин смех. Не заморачиваясь включением света, Глеб выучено, в пару-тройку крупных шагов преодолевает расстояние до противоположной стены и аккуратно устраивает в облюбованном уголке гитару. С уверенностью, что здесь инструмент спокойно дотерпит до конца учебного дня и вернется невредимым в руки заботливого владельца. Саша остается ждать снаружи, лениво прислонившись к дверному косяку. Коротая не особо, впрочем, томительное ожидание, он упирается взглядом в плитку, изучая вычурный узор, ею умело сотворенный. На мгновение округу вновь окутывает безмолвная, густая тишина, точно желающая погрузить в глубокий сон, и только с первого этажа приглушенными обрывками доносится гул несмолкающей толпы, что не позволяет полностью погрузиться в Морфеево царство. Вдруг с противоположного конца коридора доносится гулкий, стремительно приближающийся стук каблуков. Отражающийся протяжным эхом от стен, он усиливается вдвое, напоминая скорее артиллерийский залп, нежели чьи-то шаги. Из проема выныривает темная, как смоль, макушка Глеба, словно впитавшая весь мрак в себя. А сразу следом, заставляя подпрыгнуть на месте, неожиданно раздается требовательный возглас: — Саша! Доброе утро. Скажи, ты видел Данила? Он уже пришел? Из-за неосвещенного поворота, ведущего к учительскому кабинету, возникает грузная фигура завуча: средних лет женщины с серебристой проседью и массивной оправой очков, словно приклеенных к переносице. Ее образ запомнился еще с самого первого дня: именно она тогда велела Данилу растащить по классам учебники, и тот, не стесняясь, завербовал себе в помощники и Сашу, и Глеба, заодно гордо объявив последнего «своим верным товарищем». С тех пор, кажется, так и повелось. — Здравствуйте. — дежурно отзывается Саша, становясь ровно. — Нет, не видел. Он еще не пришел, думаю. Завуч останавливается в нескольких шагах, прижимая к груди стопку бумаг, что скреплены большим зажимом. Недовольно сдвинув брови, она слабо кивает сама себе, прежде чем строго произнести: — В таком случае, когда увидите, передайте, что я его искала: есть поручение. И, полагаю, к вам оно тоже будет иметь отношение, так что не теряйтесь. Саша с Глебом как один послушно кивают. Дождавшись понятливого отзыва от каждого, завуч спешно роняет слово благодарности и под аккомпанемент звонкого цоканья, уже в иных заботах, удаляется в сторону лестницы. Глеб заинтересованно глядит ей вслед, оттягивая лямки рюкзака. — Пошли давай, скоро звонок, — без особого любопытства отзывается Саша. Его настолько часто просят передать что-то Данилу, что всякий интерес в чужих поручениях давно угас. — Я не хочу, чтобы за опоздание нас разложили на атомы. Глеб гулко прыскает. — Не думал, что на русском проводят лабораторные. Сморщив нос, в ответ Саша лишь тихо посмеивается. Скрывает ладони за длинными рукавами темного свитера, и направляется к противоположному от лестницы крылу. До кабинета добираются молча. Безмолвие отчего-то теперь ощущается по-другому: безмятежно и уютно. Будто на самом деле находишься дома, на мягкой кровати под тяжелым пуховым одеялом, покойно сопишь в пухлую подушку, и весь мир вокруг — священное сонное царство, не выпускающее из своих обволакивающих объятий. Тишина не таит напряжения, в ней не настигают тревоги или сомнения, обычно с особым рвением отравляющие разум, — нет, напротив: она кажется привычной, обыденной… безопасной. Такой, какой всегда является в присутствии Саши. Наперекор перед глазами возникает образ Данила. О нем, разумеется, того же не скажешь: если вдруг перестанет болтать этот «вещатель», Глеб непременно подумает, что кто-то умер, и закрытый Данин рот — это не иначе как скорбь по усопшему. Другой причины совершенно не представляется. Даня, кажется, попросту не создан для размеренной, умиротворенной тишины: его колея — это вечный звук, неизбежно преследующий повсюду. По крайней мере, таким его видит Глеб. Однако можно ли разглядеть человека полностью, даже настолько открытого, спустя полтора месяца знакомства? Разумеется, каждую грань новых друзей Глеб изучить не успел и, вероятно, с некоторыми еще вовсе не познакомился. Более того, быть может, оно ему и не дозволено: о Саше, к примеру, неизвестно практически ничего — он не любитель распространяться о себе. Да и Данил, судя по всему, тоже, ибо и о нем каких-либо существенных сведений нет. Пускай он вечно болтает без умолку, монолог постоянно выходит отвлеченным, общим, не уходящим в глубину. Вероятно, потому-то Глеб и не в силах понять причины столько крепкой дружбы этих двоих: потому, что он просто не знает их самих. Да ведь, если говорить откровенно, и они совсем не знают его… Но Глеб солжет, если станет утверждат, будто этого «узнавания» не желает. Напротив: ему бы взаправду хотелось познакомиться ближе. Но с чего начать? С простого вопроса? Но какой задать, как подобрать правильный? Нужно ли подгадать время или спросить сразу, в лоб? Будет ли это считаться искренней заинтересованностью или бестактностью? Как верно сформулировать, с чего начать? Ведь интересно действительно многое. Почему они начали общаться, как начали дружить? Какая эта история: радостная или не очень? Почему Саша, вечно на Данила ругаясь, все равно продолжает быть его тылом? Почему Данил так держится за Сашу? Или, приводя иной пример, почему Даня вечно крутится в делах и просьбах учителей, а Саша из раза в раз выступает его посыльным? Почему именно Даню всегда кто-то ищет и за ответами на всякие вопросы непременно бегут к нему — причем не только ученики? С Данилом что ни день, то обязательно новая забота — того гляди, и не одна; это Глеб за недолгие полтора месяца заметить успел. Так почему от него, столько неугомонного и импульсивного… почему постоянно что-то требуют? — Мы разве тебе не говорили? — вдруг слышится недоуменный отклик. Кажется, последний вопрос Глеб произнес вслух. — Не говорили о чем? Саша задумчиво хмурится. В попытках что-то вспомнить, он поднимает глаза к потолку, слегка склоняя голову к левому плечу, а затем, по всей видимости, так и не откопав в голове искомого, удивленно вскидывает бровями и заявляет серьезно: — Что Данил — президент школы. Не говорили? Его избрали только в этом году, но это было в сентябре — ты тогда еще с нами не учился. Поэтому, наверное, не в курсе… странно, мне почему-то казалось, что ты знаешь. Глеб застывает. Он, останавливаясь на полпути, ошарашено пялится на Сашу и не осознает даже, из-за чего его настигло большее смятение: оттого, что подобный пост занимает именно Даня, или оттого, что узнает он об этом только сейчас? И ведь ни единой схожей мысли не посетило голову, не промелькнуло и догадки… Сашу, пускай и выглядящего виновато, от ошарашенного взгляда пробивает на несдержанный хохот: — Что, неожиданно? Глеб мнется. По-прежнему шокированный, он скованно ведет плечом и встряхивает коротко стриженной головой, стараясь как можно быстрее обработать свалившуюся вдруг информацию. Что это он, в самом деле, реагирует настолько остро? — Даня просто… немного… — Не похож на ответственного человека? — ехидно подсказывает Саша. — Можно выразиться и так, — растягивая слова, Глеб неуверенно кивает. — Хотя, если подумать… он весьма многозадачен. Саша, усмехаясь, привычно закатывает глаза и возобновляет шаг. — С шилом в заднице, — поддерживает он по-издевательски весело, — я понял твою мысль. — Эй! — недовольно восклицает Глеб, дергаясь следом. — Я этого не говорил! Однако, пускай звонкое несогласие и слетает с губ упрямо, на лице все равно возникает предательская улыбка. Мимо сашиного зоркого взгляда она не ускользает: — Конечно-конечно, — смеется он, — ты всего лишь подразумевал. — Неправда! Я просто… не ожидал. — Просто решил, что для такой великой должности Данил слишком неугомонный. Впрочем, так и есть. — Не сказать чтобы прямо слишком… — Его феерическое падение в лужу наводит на подобные мысли, я понимаю, — Саша с наигранным сочувствием кивает. Глеб не удерживается от смеха: картина угодившего в лужу Данила по-прежнему отчетливо стоит в его голове. Да и разве возможно забыть этакий перфоманс? К тому же, в памяти особенно ярко отпечатались нелестные сашины выражения, что при желании можно разобрать на цитаты, и несчастные три листочка, которые Данил, может, сам того не подозревая, сделал символом их дружбы. У Глеба, например, листочек сохранился вложенным в музыкальную энциклопедию — самую большую книгу в доме, в которой что угодно останется нетронутым и не затеряется. Возможно, сейчас порыв надежно спрятать лист, точно сокровище, кажется слишком сентиментальным и глупым, однако в тот момент он казался единственно верным. Да и разве есть плохое в том, чтобы сохранить теплые воспоминания? Особенно, если за весь почти минувший год теплыми оказались только они. Наконец в поле зрения возникает старенькая дверь примастившегося обособленно от остальных кабинета. Обшарпанная временем, с заедающей ручкой и грязными петлями, она обыденно встречает неоправданной тоской и унынием, особенно заметным во тьме и безмолвии вокруг. Даже из класса, за нею скрытого, не слышится привычной вереницы голосов — точно всех поголовно настиг крепкий сон, сковав в своих безжалостных, стальных тисках. Саша, идущий чуть спереди, останавливается в полуметре от дверного проема. На его губах по-прежнему сохраняется слабая, едва заметная усмешка, когда он, спустя выдержанную паузу, степенно произносит: — На самом деле, Данил очень деятельный. Он вечно с чем-то возится не потому, что чувствует ответственность или воспринимает дела неизбежной обязанностью, а потому, что они ему действительно нравятся. Он до безумия хаотичен, несерьезен и иногда просто мастерски действует на нервы, но… на него можно положиться. Всегда, окей? Ну, то есть… говоря кратко: если вдруг ты улетишь в лужу, он кинется за тобой без раздумий. Вот и вся мораль. Тихо хмыкнув, Саша рвано пожимает плечами. Глебу, растерянному и застигнутому врасплох, остается видна только его макушка, однако можно уверенно заявить, что глаза у него закатились непременно. Интересно, он вообще замечает, как это делает? — Я не считаю, что ты какого-то плохого о Даниле мнения, — спохватившись, размеренно поясняет Саша, — просто вношу немного ясности в его действия. По себе знаю, что они могут ввести в заблуждение. Затаив дыхание, Глеб сжимает губы. Можно ли назвать происходящее моментом искренности? Можно ли считать, что между ними началось «узнавание»? Нужно ли придавать этому сколько-нибудь весомое значение? — Я… — он теряется. Слова, такое ощущение, покидают голову все разом, оставляя на прощанье едва ли не сплошной вакуум. — Честно не считал Данила тем, кто может бросить в трудную минуту… — Он не бросит. Только если себя — волкам на съедение. Сашин голос звучит тише. Глеб непонимающе хмурится, поджимет плечи. Отвечать не решается. Безмолвные секунды минуют одна за другой. Выдержав неуверенную паузу, Саша хватается за ручку и приоткрывает скрипучую дверь. Спешно проговаривает: — В общем, пусть даже из-за Данила стабильно страдает моя нервная система, он правда хороший. Тот еще придурок, но… я его ценю. Ты только не говори ему об этих откровениях, а то расплачется. С губ слетает глухой смешок. Растворяясь в воздухе, он едва успевает долететь до слуха, мигом поглощенный противным писком дверных петель, когда Саша заходит в класс. Его светлая макушка теряется за поворотом к партам. До звонка остается минута. Пораженный неожиданным чистосердечием, Глеб живо встряхивает головой в попытке хотя бы немного уложить чужие слова. Получается с трудом. Плюнув, он дергается вслед за другом. Живо подлетает к ставшему родным третьему ряду, на ходу вынимает нужную тетрадь с пеналом и устраивается на парте впереди сашиной. Пустое место рядом с тем по обыкновению остается нерадивому Данилу, мотающемуся черт знает где — в кабинете его взлохмаченной макушки не оказалось. Хотя прогуливать или опаздывать — это явно не его прерогатива. Кто там, еще раз, занимает пост президента школы? Устало вздохнув, Глеб лениво падает на стул. Внезапные откровения отдаются в голове приглушенным эхом, а в подсознании стремительно зарождаются новые вопросы. С чего вдруг ему решили открыться? Почему это сделали так скоро? Обязан ли он открыться в ответ?.. Однако всякое любопытство стремительно угасает, стоит только оглянуться по сторонам. Глазу встречается привычная картина уставших, заведомо вымотанных учеников, их унылых лиц и сонных, замыленных взглядов, каких-то совсем несчастных и потерянных. Стоит на секунду к ним обратиться, как пагубные чары витающей всюду «сонной лихорадки» мигом околдовывают, заманивая в омут полудремы. Так и Глеба, не умеющего им противостоять, неведомая сила вынуждает свалиться головой на сложенные на парте руки, скрыться в изгибе локтя от искусственного света и закрыть глаза. Словом, отдать себя на растерзание безжалостным зверям сновидений, желающим поскорее полакомиться новой задремавшей тушкой… Бам! С силой распахивается дверь, едва не ударяясь своим деревянным тельцем о бетонную стену. Протяжный, звонкий скрип измученных петель заставляет всех присутствующих крупно вздрогнуть, вынужденно освобождаясь от оков сна, и суматошно закрутить головой по разные стороны. В класс вошел учитель? Урок уже начат? Они пропустили звонок? Но не услышать его — значит быть безвозвратно мертвым или родиться глухим. В классе начинает нарастать шум. Складывается ощущение, словно в помещении закручивается безудержный вихрь: поднимая волну буйного возбуждения, он живо проносится мимо парт и бесстыдно тормошит чьи-нибудь волосы; всплеском собственной энергии побуждает едва ли не каждого вскочить с места, одаривает крепким рукопожатием или теплым объятьем и пуляет в лоб внезапной, но продуманной фразой — ровно такой, какую желал сегодня услышать собеседник. «О, это новая рубашка? Цвет шикарный!» «Кстати, поздравляю со вчерашним выигрышом! Ты молодец!» «А, да, я помню о твоей просьбе… Пожалуйста, подойди ко мне после уроков — обговорим!» Всего несколько мгновений, и класс забывает о царящей недавно тишине, оказываясь наполненным гулом людских голосов и веселого, звонкого хохота: за полминуты до начала урока в кабинете точно заново расцветает украденная кем-то ранее жизнь. Конечно, нет нужды слыть гением, чтобы осознать виновника сей шумного торжества. Имя ему — Данил. Вихрь похлеще всяких, мигом стирающий с поникших лиц припорошенную тоской серость и раскрашивающий их красками улыбок с задором в глазах — или, цитируя некогда выпаленное заявление его наилюбезнейшего друга, просто болтливое до сумасшествия чудовище, теперь путешествующее между рядами с непрекращающимся потоком приветствий. Глеб краем глаза замечает, как этот самый друг лениво упирается подбородком в тыльную сторону ладони, с насмешливым прищуром наблюдая за резвыми маневрами непутевого товарища. Интересно, когда Данил соизволит добраться до них? В коридоре резко раздается верещание звонка. Гул потихоньку утихает, одноклассники нехотя рассасываются по своим местам, а Даня, растрепанный и взлохмаченный, с горящими румянцем щеками, живо оказывается возле их с Сашей парты. Шмыгая покрасневшим носом, он скидывает с плечей битком набитый рюкзак, суматошно выуживает из противоположных отсеков несколько тетрадей с громадным учебником и, перекрикивая трель звонка, весело тараторит: — Привет! Как дела? Что на выходных делали? Саш, двинься, а? Развалился тут! Саша не без тяжелого вздоха повинуется: неохотно двигается влево, освобождая неугомонному другу пространство. Тот резво падает на стул, чудом не снося его собственным напором, в спешке раскладывает принадлежности — на угол стола, как и положено, — и едва не роняет вывалившуюся из полураскрытого пенала ручку. Однако, успевает схватить ее прямо в воздухе и с упрямством уложить на законное место, в сантиметре от тетрадей. Господи, да Глеб бы ни жизни сам не догадался, что этот ураган является президентом школы! Наблюдая за очередным буйным всплеском его энергии, он безудержно прыскает: — Дела отлично! — На выходных от тебя отдыхали, — глумливо морщится Саша. — Славные были два дня. — Да-да, спасибо, cher ami, я тоже по тебе соскучился… Чего-нибудь нового расскажете? — Совсем ничего, как ни странно, — иронически отзывается Глеб. — Кстати, тебя искала завуч… — Надеюсь, чтобы отчислить. — Звучит сардонически. Данил корчит издевательскую гримасу: — Ты безумно любезен. А затем с улыбкой поворачивается к Глебу: — Для чего искала? — Точно не знаю, — пожимает плечами тот, сдерживая смех, — но она сказала, что… — Тишина! Грозный учительский тон вмиг заставляет замолчать, отрезая всякую возможность к последующему разговору, а строгий взгляд приковывает к стулу, принуждает развернуться лицом к доске и вытянуться по струнке, не терпя возражений. Глеб смиренно вздыхает. Слабым кивком он подает Данилу знак, мол, расскажет позже, и, получив понятливый отклик, поворачивается к тому спиной. Педагогу с характером ядовитой ящерицы, думается ему, лучше не перечить. Попасть под горячую руку и выслушивать визгливые замечания ближайшие сорок минут совсем не прельщает — приходится послушно повиноваться. Надолго, однако, «послушания» не хватает. Примерно к середине длинной, монотонной речи об очередной чрезмерно важной теме всякая концентрация теряется; за ней остается лишь желание чертить на тетрадных полях кривые черточки да малевать уродливые рожицы, пока мысли раз за разом возвращаются к Сашиному откровению, безостановочно вертящемуся в голове. Сейчас, после недавнего обмена двоицей колкостями, его слова кажутся запредельно комичными и какими-то невероятными. Становится любопытно, чему в итоге он отдаст предпочтение: своим хрупким нервным клеткам или неудержимому другу под боком? Показать это, вероятно, сумеет только время. Последние минуты урока тянутся особо томительно. Буквы врученного под самый конец задания упрямо не складываются в слова, слова — в предложения, а предложения — в смысл, ускользающий от понимания всеми возможными способами. В тысячный раз Глеб мечется полным отчаяния взглядом на часы — минутная стрелка почти подползает к восьмерке, когда в дверь раздается стремительный, гулкий стук. Глеб крутит головой в сторону входа. Под петельный скрип в дверном проеме возникает знакомая полуседая голова, с порога, точно робот, сканирующая глазами-лазерами класс. Некоторое мгновение она изучающе проходится по каждой видимой макушке, прежде чем остановиться на одной конкретной прямиком за Глебовой спиной. Голова сама себе согласно кивает, когда воздух разрезает исходящее от нее важное восклицание: — Доброе утро. Я заберу у вас Рубецких? Данил, идем, к тебе разговор! Не успевает фраза подойти к концу, как Даня, без разбора спихнув вещи в рюкзак, вовсю готовый вскакивает с места — как будто только и ждал указания. Без тени сомнения он шустро шагает к выходу, бросает слишком радостное «до свиданья!» и живо переспрашивает что-то у появившейся спасительно завуча, скрываясь вместе с ней в сумраке коридора. Глеб провожает друга чуточку завистливым взглядом. Дверь тихонько закрывается. Щелкает старенький замок. По ту сторону раздаются приглушенные голоса, доносящиеся точно из-под толщи ваты. Расслышать длинные фразы оказывается задачей невыполнимой, оттого сильнее распаляется зудящее где-то у солнечного сплетения любопытство. Что там за поручение такое — безотлагательное? Почему оно должно иметь отношение, по словам завуча, непременно ко всей троице? Это нечто серьезное или просто мелочь, на которую обращают слишком много внимания? Скривив губы, Глеб падает на спинку стула. Лежащее под носом задание прибавляет уныния, а исписанный лишь наполовину лист разве что удваивает лень и нежелание его продолжать. Гудящие под потолком лампы ровным, размеренным шумом окутывают весь кабинет. Слабые просветы за окном с трудом пробираются сквозь густую темень. Сонная лихорадка с новой силой приступает к поглощению вымотанных тел. Минутная стрелка все еще улиткой тянется к восьмерке… Сзади доносится замученный вздох. Глеб затылком чувствует Сашино недовольство, грозовой тучей сгущающееся над ним с каждой пройденной секундой. Кажется, еще совсем немного, и вокруг него польется грузными каплями дождь — плевать, что природа давно готовится к метелям. Сосредоточенность ускользает окончательно. Брошенное Данилом место зияет пустотой, и всякая веселость, им источаемая, стремительно растворяется, как не бывало. Свободное пространство давит, угнетает. Где-то внутри, под ребрами, острым спазмом отзывается болезненное, колкое, слишком знакомое чувство: чего-то не хватает. Чего-то, что должно всегда обязательно быть. Глеб кусает щеки. Стремится к полу его нахмуренный взгляд. Сбивается ровное, тихое дыхание. Сердце пропускает гулкий, жалостливый удар. А разум, точно издеваясь, старательно вырисовывает очертания того, что ни в коем случае не должно было пропадать. Того, чье место теперь зияет такой же тяжелой, липкой пустотой. Стрелка достигает восьмерки. Раздается оглушающее верещание звонка. Класс мгновенно заполняется нарастающим гулом, на этот раз выходящим за пределы четырех стен: оживает разом вся школа, точно очнувшаяся от глубокого сна. Глеб с силой сжимает переносицу. Что-то слишком сильно поглотила его гнетущая тоска. Интересно, это так влияет несчастное задание по русскому или… Он раздраженно сгребает бумажку в рюкзак. За ней же незамедлительно летит все остальное. Никакого уныния. Никакой тоски. Одноклассники непрерывным потоком вываливаются в коридор. Сталкиваются с гурьбой младшеклассников, стремящимися попасть в класс первыми. Шум нарастает все сильнее: детские голоса сливаются в один единый, писклявый гам, и образовывается вокруг такая какофония, что вянут уши. В висках начинает стрелять. За каких-то полминуты кабинет заполняется младшими учениками как муравьями, и Глеб едва успевает схватить рюкзак, прежде чем его место занимает наглый, борзоватый мальчишка. Ноги сами ведут тело к выходу. Коридор встречает отражающимся от стен гулким эхом и тонкой, полупрозрачной полоской света. Лампы в этом крыле, по всей видимости, не в чести, отчего включать их никто упрямо не собирается. Зыбкий сумрак после ярко освещенного кабинета отзывается в глазах напряжением. Небо за окном едва-едва окрашивается сиренево-голубым. Глеб останавливается в нескольких шагах от двери, у какого-то странного, разросшегося цветка. Вертит головой по сторонам — пытается разглядеть затерявшуюся среди снующих туда-сюда школьников блондинистую макушку и вдруг кротко усмехается себе под нос: школа не слишком большая, учеников, судя объективно, не так много, а наткнуться на целую их толпу — плевое дело. Становится почему-то забавно. Саша наконец появляется рядом. На его лице читается привычное раздражение, и Глебу нет нужды уточнять его причины: давно стало понятно, что людские скопления совсем не прельщают этой ворчливой, суровой душе. В отличие от ее полной противоположности… Улыбнувшись краешком губ, Глеб прячет ладони в карманы брюк. Только хочется ему открыть рот, как в спину прилетает громкий, протяжный восклик: — Ребята!!! Где-то совсем рядом точно гремит взрыв энергетической бомбы — настолько внезапно проникает в сознание звонкое обращение. А следом за ним, не дав и секунды опомниться, раздается веселое: — А чего вы все в темноте? Вот же выключатель! В сантиметрах от глебового затылка раздается глухой, кроткий щелчок. Вмиг одна за другой заходятся ленивым миганием лампы, и их монотонное гудение разносится с начала коридора до самого конца. Ярко разгорается белый свет. Пространство вдыхает пускай искусственную, но жизнь. — Вот, так-то лучше. Сонные ученики отзываются недовольным галдежом — в потемках им, по всей видимости, жилось многим комфортнее. Следом глумливо прыскает Саша: — Взял и ослепил всех разом — какой молодец. Ответом служит обиженное фырканье. Глеб переводит взгляд влево, и в поле зрения наконец возникает местный неутомимый «фонарщик». Ну, или кто там в прошлом отвечал за зажигание городского освещения? Тот наигранно бурчит: — Так и дари людям свет… Ай, да черт с вами. Короче, я понял, зачем меня искали! Его лицо вмиг озаряется радостной, воодушевленной улыбкой. Саша, не разделяя вечного потока энтузиазма, отзывается с тяжелым вздохом: — Ну? — Надеюсь, тебя все-таки не отчисляют? — возвращает себе голос Глеб. Данил безудержно прыскает. Он кидает смеющийся взгляд на друга, а затем, с улыбкой во все тридцать два, довольно декларирует чуть ли не на весь коридор: — Мы с Сашей будем выступать на новогоднем концерте! Саша в недоумении застывает. Вместе с ним застывает и Глеб. Еще даже не наступил декабрь, а уже заведена речь про Новый год? Не рано ли? Что за концерт такой?.. С сашиных губ срывается истерический смешок. — В каком смысле — выступать? — Ну, в прямом, — весело пожимает плечами Данил. Только сейчас Глеб замечает в его руках уже знакомую кипу листов, скрепленных огромным зажимом. — Ты да я, да мы с тобой — вдвоем, с гитарами, на сцене. Администрация вдохновилась нашим прошлым выступлением. Нас похвалили, сказали: было супер! — Рубецких, ты… — Да, уже сказал, что выступлению быть! — Даня оживленно щелкает свободой рукой, воодушевляясь с каждым словом все больше. — Я уверен, выйдет классно! Так вот, значит… — Какого черта?! Сашин взгляд мечет молнии. Глеб от неожиданности вдавливает шею в плечи. Данил сконфуженно хлопает глазами. — Что не так? — хмурится он. — Делов-то на пять минут. Песня есть, нужно только отточить — пары-тройки репетиций нам хватит, времени вагон, так что… — Класс. Просто супер. То есть ты дал мое согласие, не спросив меня? С каждой новой фразой Саша сильнее повышает тон, чеканя слова едва ли не по слогам. Его громкие, колкие заявления заставляют рядом стоящих учеников обернуться, желая лицезреть явно назревающий конфликт в первых рядах. Глеб поглядывает на них предупреждающе. Хотя, на самом деле, сам чувствует себя третьим лишним при ссоре состоявшейся семейной пары… Данил тушуется. Уводит непонятливый взгляд в сторону, словно ищет ответа у вечно молчащих стен, а затем, парой секунд спустя, несмело заглядывает Саше в глаза: — А ты сильно против? Саша давится воздухом. — Ты идиот? Даня сжимается, точно замерзающий воробей на жердочке. Смотрит боязливо — будто оказался загнанным в угол голодным, распускающим когти котом. Впрочем, чем-то Саша на него и вправду походит. — Я предупреждал, что тот раз был первым и последним, — шипит он. — Что в этой фразе непонятного? — Ты предупреждал? — Данил тупо потирает подбородок. — Что-то не припомню… — Не строй из себя придурка. — И в мыслях не было! — Я не буду выступать. Интонация выходит загробной. Сжав губы, Саша упрямо складывает руки на груди. Это, кажется, специальный жест, чтобы откреститься от всяких идиотских затей. Хотя, правда, что такого в пятимитунтом выступлении? Из-за чего такая категоричность? — Твое имя уже в списке участников, — настаивает Данил. — Реши эту проблему. Сашины плечи нервно взмывают вверх, пока он беспорядочно бегает глазами по чужому лицу. — Да что за проблема — выступить? В чем сложность? Глебу кажется, что он слышит скрип сашиных зубов. Его челюсти сжимаются, на лице заигрывают желваки, а во взгляде разрастается гнев — какой-то истерический. Становится неуютно и отчасти боязно. Каковы шансы Данила не лишиться головы, если он продолжит в том же духе? Саша точно удержится от смертоубийства? Вспомнит слова о ценности Данила, произнесенные часом ранее? Или грамотно забудет о них на время?.. — Только у тебя все вечно легко, — зло выплевывает он, сжимая пальцами предплечья. Ткань свитера едва не скрепит под твердым натиском. — Уж прости, что не все такие же. — Не нужно быть «такими же», — резво возражает Даня, вдруг понижая тон. — Но относиться к вещам немного проще не помешало бы. — Вот и найди того, кто отнесется к ним проще. Саша взмахивает руками в капитулирующем жесте. Уголок его губ дергается, и он спешит прикусить щеки изнутри, хмуря брови пуще прежнего. Глеб замечает, как он переминается с ноги на ногу. Настолько не терпится избавиться от даниной компании? Ответ не заставляет долго ждать. Отрезая всякую возможность к последующим несоглашениям, Саша, сверкнув раздраженным взглядом исподлобья, срывается с места в сторону лестницы, едва не пихая Данила плечом. Его шаги стремительно удаляются дальше и дальше, пока совсем скоро полностью не растворяются в витающем повсеместно гаме. Даня вслед другу даже не оборачивается, только молча вскидывая бровями. Без удивления. Будто такие выступления — основа их взаимоотношений. Глеб теряется. Он неуверенно провожает сашину светлую макушку взглядом, пока она не скрывается за поворотом, а затем возвращается глазами к Данилу. Замечает, что компания школьников, преимущественно девчонок, устроившихся в паре метров, значительно притихла и навострила свои чуткие ушки, готовые впитать каждое слово. Понимает, что, вероятно, они слышали далеко не самый лестный разговор друзей-вроде-как-неразлучников полностью и уловили каждую интонацию. Появляется отчего-то резкое чувство несправедливости. Чужая перепалка не имеет к ним никакого отношения, а они теперь в курсе всего. Разве это правильно? Глеб хмурится. А его самого она как касается? Он вообще может считать, что… при делах? Недомолвки Данила с Сашей, конечно, успели стать привычным делом утомительных будней, однако никто раньше не сбегал посреди диалога. И не заканчивал его так… резко. зло. Значит, раз теперь все произошло подобным образом, не считается ли оно более личным? Таким, во что лезть не надо? Свидетелем чего Глеб вообще не имел права являться? Данил, однако, не выглядит особенно расстроенным или озадаченными. Возможно, только чуточку оскорбленным. В остальном на лице его читается скорее решимость и сжатая, мелкая усмешка. Он легко пожимает плечами: — Что ж, невелика беда. И сверкает непринужденной улыбкой. Будто не происходило минуту назад никакой ссоры. Будто не стоял рядом злой, нервный Саша. Будто не из-за него, Данила, он оказался таковым. Грудь сковывает теснотой. Удушьем накатывает притупленная, давящая тревога. Бросать Сашу, наверное, было подло и далеко не по-дружески — особенно после чистосердечных откровений. С другой стороны, пойди Глеб за ним — оставил бы Данила. Посреди людного коридора, с кучей бумаг и огромным зажимом, наедине с неиссякаемым энтузиазмом, блещущим даже сейчас. Ссоры с Сашей, по всей видимости, стали настолько обыденными, что совсем его не трогают. И чью позицию должен был занять Глеб? Должен ли был занимать вообще? — Он перебесится. Не переживай. Снизу доносится глухой щелчок. Данил высвобождает из цепкой хватки зажима белые листы и с осторожностью просматривает один за другим. Становится заметно, что на каждом из них с двух сторон крупно напечатан текст, похожий скорее на непрекращающийся диалог или одиночные фразы. Глеб пытается разобрать перевернутые с его ракурса буквы, когда вдруг понимает, что последнюю минуту провел неподвижно и с отсутствующим, напряженным выражением лица. Данины слова достигают сознания с ощутимой задержкой, и смысл их продолжает упорно ускользать. Брови непонятливо сдвигаются к переносице. Что значит «перебесится»? — Саша — упертый баран. — Степенно поясняет Данил, не поднимая глаз от бумаг. Бегающие по крупным строчкам, они сверкают секундным любопытством. — Его лучше не трогать, когда он этой своей «упертостью» выпендривается. Пусть побесится в одиночку — все вокруг целее будут… Слушай! Не дав и мгновения на осмысление собственных слов, Даня живо вскидывает подбородок и врезается в Глеба воодушевленным взглядом. Спина вмиг покрывается мелкими мурашками-ежиками. Ничего хорошего этот взгляд не сулит. — А ты можешь мне помочь? Глеб отпускает смиренный вздох. Из-за похожего предложения не так давно Саша буквально сбежал. К тому же, обронив далеко не самые лестные выражения. Пускай, может, он взаправду уперся рогами из-за не стоящей того мелочи, поступил нехорошо в свою очередь и Данил: ведь он действительно не спросил сашиного мнения о совместном выступлении. Чего, в таком случае, ожидать Глебу? Неуверенные слова слетают с языка сами собой: — А в чем нужна помощь? — Мне выдали сценарий этого «шоу», — Данил взмахивает рукой, тряся распечатками. — Я буду ведущим — одним из. Нужно двое, и задание найти второго пало мне на плечи. Сашу точно хватит припадок, если я попрошу его вести часовое мероприятие, так что предлагать бесполезно. Поэтому я спрашиваю у тебя: не мог бы ты, пожалуйста, стать моим соведущим? Теперь Глеб, кажется, в полной мере понимает недавние сашины слова. И полностью с ними соглашается. Некоторые действия Данила действительно могут ввести в заблуждение — на раз-два. Даже если под этими «действиями» подразумевается всего одно — говорить. Даня смотрит выжидающе. Хлопает своими ясными глазами и расплывается в улыбке с каждой секундой сильнее, наблюдая за всеми оттенками сконфуженности на глебовом лице, совмещенными с попытками (тщетными, честно говоря) их скрыть. Что же, на этот раз Данил хотя бы не побрезговал вежливо попросить — уже, несомненно, плюс. Однако, почему жертвой его выбора пал именно Глеб? Точнее, откладывая в сторону юмор, почему Даня решился доверить конкретно ему это поручение? Или это просто спонтанное решение и мелочь, которому, опять, бессмысленно придавать сколько-нибудь весомое значение? Оно, знаете, само так получается. Неосознанно. Глеб тушуется. Данил продолжает бессовестно пялиться. Вроде не давит, учтиво выделив время на подумать, и по-обыкновенному ожидает ответа, однако в то же время точно служит зеркалом всех глебовых сомнений. Снова начинает грызть чувство вины за Сашу. Он точно «перебесится»? — Я… Голова пустеет. Решение никак не приходит на ум, вертится в сантиметрах между короткими «да» и «нет» и никак не может приткнуться к одному. Второй раз за это недолгое утро Глеб совершенно не знает, что сказать. Случается стойкое дежавю. Данил с Сашей — черти! — безумно друг на друга не похожи, а все равно — два сапога пара. Оба с завидным мастерством лишают дара речи! Глеб глубоко вдыхает. Держит дыхание пару секунд. И так же, даже немного со звуком, выдыхает. Смотрит в ясные глаза напротив. Сжимает губы. Кривит левый уголок. Ясные глаза приобретают оттенок мольбы. Решение клонится к стороне «нет» все меньше. Глеб неуверенно вскидывает руками. Надеется, что Саша правда «перебесится». — Наверное, я могу попробовать… — Отлично! Данил радостно щелкает свободной рукой, выставляя прямо указательный палец. Сверкает коварной уверенностью, озарившей небесный взгляд, и довольно восклицает: — Знал, что ты не откажешь. А теперь — пошли! Я отпросил всю нашу троицу, но Саша, сволочь, свинтил, не дождавшись этой чудесной новости… Ну, сам виноват! Даня резво хватает друга за рукав, требовательно утягивая в сторону противоположного крыла. Того самого, где часом ранее Саша с Глебом «прятали» гитару последнего. Твердая поверхность едва не уходит из-под ног, стоит Данилу с неоправданной быстротой помчатся к излюбленной музыкальной обители. Не успевши обработать протараторенную им речь, Глеб поражается другому — с какой легкостью и прыткостью Даня, метр с кепкой, срывается с места и утаскивает его, метр девяносто, за собой. Будто тянет не широкоплечего парня, а тоненькую девчушку из притихшей неподалеку компании. Поразительное стремление. Впрочем, пару метров спустя его совесть спешит о себе напомнить. Он выпускает чужой рукав из цепкой хватки и приправляет скомканным: «ой, извини извини, честно, не хотел!» Освобожденный, Глеб потеряно морщится, промаргивается и послушно продолжает шагать следом. Только теперь данина беспорядочная речь укладывается в голове. Вопросов становится больше. — Откуда отпросил? — вырывается заторможенное неудомение. — С уроков, — просто заявляет Данил, не замечая заминки. — Нам ведь надо отчитать сценарий, распределить фразы, подумать, в какой момент мне с Сашей выступить с песней да еще и грамотно это оформить… репетировать, короче! Ну и зачем откладывать, спрашивается? Начнем сейчас и не будем париться потом! Даня резво уходит в поворот. Глеб, заслушавшись, едва не пропускает крутой маневр, но вовремя координируется. Данил ускоряет темп, умело маневрирует между учениками и учителями да вдобавок успевает разбрасываться голосистыми «привет», «здравствуйте» и «доброе утро», ни разу ни с кем не столкнувшись. Его ловкости остается лишь позавидовать. — Тебе так просто разрешили? — не перестает удивляться Глеб, наконец догоняя бойкого друга и равняясь с ним плечом к плечу. Друг в ответ насмешливо фыркает, снова приветственно размахивая рукой в сторону кого-то неизвестного. — Что разрешили? Отпросить? Ну, да, а почему нет? Меня знают все учителя, завучи, директор, администрациия — я помогаю всем! Сашу знают, потому что он со мной, и тебя уже знают — потому что ты с нами. Все схвачено! Глеб не унимается: — Проблем точно не будет? Как бы то ни было, рушить хорошие отношения с любыми педагогами в его планы не входило — пускай даже из-за благого дела. В слишком шатком он сейчас находится равновесии, чтобы делать непродуманные шаги в сторону. — Никаких проблем! Даня убедительно кивает, поудобнее перекладывает листы и раз, кажется, в сотый здоровается с кем-то из школьного персонала. Кто это вообще? Серьезно, повариха? — Меня точно отпросят без вопросов, — успокаивающе продолжает он, — а за вас я попросил очень и очень слезно. Мне они не откажут, не боись! Кто им еще в учебных активностях участвовать будет, а? Я на всех олимпиадах призер, честь школы отстаиваю вообще-то! Довольно ухмыльнувшись, Данил с важным видом бьет себя в грудь. Так, будто ведает о небывалых подвигах, совершенных в одно лицо. Хотя, успехи его действительно заслуживают уважения и даже вызвают восхищение: ведь брался он далеко не за одну олимпиаду. И не за две. И не за три… В общем, список велик. Глеб пораженно вскидывает бровями — осмысление полной меры «многозадачности» друга приходит только сейчас. Насколько нужно любить то, чем занимаешься, чтобы везде выкладываться на максимум? Или призовые места достались ему просто так? Это, конечно, вздор. Не успевает ответ и сформироваться, как Даня продолжает скороговоркой: — Вот как думаешь, кто помогает со всеми мероприятиями? С концертами? С дискотеками? Кто школу украшает ко всем праздникам? Кто награды приносит? Кто всех остальных организовывает, в конце концов? Я, разумеется, кто же еще! Так что они должны отпускать меня вообще без вопросов! И всех тех, кто мне нужен, само собой! Даня довольно улыбается. Вновь приветственно машет кому-то, расплываясь в ласковой улыбке, и бежит едва ли не в предпрыжку. Его звонкий голос разлетается по всему коридору. Теряется в десятках таких же голосов, сливается со стенами и потолком. Растворяется в неуловимом гудении ламп и просачивается сквозь оконные рамы, улетая в безоблачную сиреневую высь. Глеб физически ощущает, как он заполняет собой все пространство, не пропуская ни единого уголка. Точно хочет остаться услышанным всеми, залететь в каждое ухо. Заявить о своих достижениях так, чтобы о них, непременно гордясь, узнал весь мир. Этот маленький, школьный мир, которому Даня отдает всего себя без остатка. — Наверное, прозвучало хвастливо? — Задумчиво чешет шею он, выдержав паузу. — Однако, я совсем не имел ничего подобного в виду. Просто хотел заверить, что все будет в порядке. Я понимаю, что ты не хочешь портить отношения с учителями — и поверь, ничего не испортишь. Даю свое честное слово! Данил сбавляет шаг. Один уголок его губ остается слегка приподнятым, а глаза загораются теплом. В зрачках точно появляются блики солнечных лучей — даже несмотря на то что за деревянным окном по-прежнему царят густые сумерки, воюющие с предрассветным небом за право существования. Все его существо загорается мягким, завораживающим свечением изнутри. Так, будто солнцем становится само сердце. Глеб смятенно кривит брови. Это ему кажется, или Даня взаправду излучает больше света, чем огромная огненная звезда? Или просто школьные лампы вдруг стали работать в тысячу раз мощнее и теперь слепят глаза? Не может ведь, в самом деле, источать столько яркости обычный человек. Особенно тот, что пару минут назад понудил к яростному побегу другого. Того, который, судя по всему, всякое свечение стремиться нейтрализовать. Или, наоборот — его умножить? При кромешной тьме даже самый блеклый лучик покажется ослепительным. Глеб беззлобно усмехается. Дружба этой двоицы постепенно, шажочек за шажочком, но начинает укладываться в его беспорядочной голове. — Кое-кто уже уверил меня, что на тебя можно положиться, — возглашает он. — «Кое-кто» не прогадал! Данил прыскает, закатывая на первом слове глаза — точно «кое-кого» пародирует. Затем оповещает чуть мягче: — Саша знает, что я плохим не промышляю. «И стабильно хочет отлупить», — едва не срывается с языка. Но это Глеб оставляет невысказанным: только доверительно Данилу кивает, не сомневаясь в его словах ни на грамм. Перед глазами наконец возникают двери актового зала. Не обделенные на этот раз освещением, они встречают с бо́льшим радушием. Хотя каждая трещинка на обшарпанной, некогда белой поверхности оказывается теперь предательски видна, скорее она напоминает старческую морщинку на живом, улыбающемся лице, приветливо приглашающем внутрь. И приглашение принимается незамедлительно: Даня резво хватается за деревянную ручку и тянет на себя, живо шагая вперед. А затем звонко щелкает выключателем, вынуждая лампы мгновенно отозваться белым свечением. Ну точно: фонарщика лучше не сыщешь! — Итак, — деловито восклицает он, шелестя бумагами, — у нас есть несколько часов для отчитки сценария. Он довольно объемный. Давай распределим фразы? Потом нужно определить у кого когда какое выступление — сведения насчет них у меня есть. Что еще… Опуская глаза на текст, Данил останавливается посреди зала — так, что остается видна одна его темная макушка. Глеб оглядывает друга со спины, прежде чем обратиться к скудному убранству вокруг. Вырисовывается самое обыкновенное зрелище. По правое глебово плечо располагается наполовину скрытая алым занавесом сцена — невысокое сооружение из досок, скрывающее за кулисами бесчисленное количество самодельного реквизита и дешевого школьного оборудования. По левое — выставленные в несколько рядов мягкие стулья с ободранными сидушками и спинками, выглядящие откровенно говоря удручающе. А чуть поодаль, за даниной спиной, в неприметном уголке, смиренно ждет своего хозяина обернутая в черный тканевый чехол гитара. Глеб невольно бросает на нее быстрый взгляд, скидывая с плеча рюкзак. — Еще, разумеется, надо решить, когда выступаем мы с Сашей. Но над этим подумаем, когда он придет, — степенно продолжает Данил. Брови непонимающе кривятся. — Придет? Он ведь отказался. В ответ раздается лукавый смешок. Данил выглядывает на друга из-за плеча. — Саша не настолько бессердечен, чтобы нас бросать. Он побесится и угомонится — просто дай ему время. — Мне казалось, он серьезно разозлился, — настаивает Глеб. Даня не колеблясь, как-то слишком просто соглашается: — Безусловно, разозлился. Он делает несколько крупных шагов к сцене и, игнорируя существование стульев, усаживается прямо на ее пыльное дощетчатое покрытие. На манер Глеба сбрасывает рюкзак, подкладывает одну ногу под другую, скрещивая в колене, и с особым трепетом раскладывает по кругу бумаги. А затем, не поднимая глаз, произносит неспешно, будто доносит простую истину любопытному ученику: — Но он, знаешь, часто злится. Вспыхивает, как спичка, а потом так же угасает. Ты, наверное, успел это заметить. — Его губы озаряет ироническая улыбочка. «Не заметит этого только слепой», — проскальзывает беглой строкой в голове, однако высказать мысль вслух Глеб не решается. Смиренно покачав головой, он без усилия ударяет ладонями по бедрам, где-то в области передних карманов, и, не следуя чужому примеру, некрупными шагами подбирается к ряду истрепанных стульев. Высматривает один из самых опрятных, а затем, схватив за спинку, переставляет ближе к сцене. Размещается в метре от Данила и устраивает руки на коленях, скрепив пальцы в замок. Даня усердно вычитывает что-то в бумагах. Бегая глазами по строчкам, сравнивает написанное на первом листе со вторым, непонятливо хмурится, поглядывает на третий, задумчиво клонит голову к плечу и выуживает невесть откуда четвертый, а затем возвращается к первому и довольно покачивает головой. Источает какую-то особою решимость и поражает знанием дела: как будто день ото дня только и занимается, что изучением сценариев. Наблюдать за ним становится забавно и любопытно одновременно. Даня не дает порученний, не задает вопросов и разбирается с ведомыми одному ему загвоздками совершенно безмолвно. Что кажется удивительным: ведь не так давно его молчание представлялось чем-то фантастическим, возможным разве что при похоронной процессии. Прекрати Даня болтать, пространство вмиг начинало давить пустотой, напоминало вакуум, душило отсутствием кислорода. Теперь же никто не стремится завязать диалог, не разглагольствует на разные темы и не бросается сотнями шуток, однако пустота исчезает. Совсем перестает ощущаться. Беспокоит нечто иное. Глеб понимает, что чего-то снова не достает. Данил сидит рядом, на расстоянии вытянутой руки, и вникает в напечатанный текст, но… отсутствует другой элемент. Не менее, как оказалось, важный и нужный. Бессовестно брошенный. Брови недовольно сдвигаются к переносице. Не слишком ли самоуверен Данил в заявлениях, что Саша «угомонится»? Не слишком ли наивно полагает, что ему просто нужно время? Может, Саша действительно в обиде? Его мнение проигнорировали и сделали это довольно нагло — так может, не «перебесится» он? Может, ждет извинений и не явится, пока их не получит? — Он придет. Раздается вдруг настойчиво. Глеб резко вскидывает подбородок. Данил и глазом не ведет. — Просто поверь мне. Я знаю Сашу много лет и могу понять его поведение, — отстраненно объясняет он, проводя большим пальцем по краю листа. Его мимика напрягает. Он больше не бегает глазами по строкам, а долго на них глядит. Поверхностно, совсем не вникая в смысл. Глядит и хмурится, точно участвует в битве одному ему известных противоречий. Напрягает левый краешек губ и сжимает бумагу. Лицо приобретает странное, мрачно-разочарованное выражение. Глеб прикусывает щеку изнутри — будто что-то предчувствует. Собравшись с мыслями, Данил размеренно дополняет: — Он злится не на меня. Разве что отчасти. Но в первую очередь — он злится на себя. Потому и сбежал. Голос обретает твердость. Разрезает воздух и оседает на пол грузом, тревожащим затаишивеся по углам клубы пыли. У Саши с Данилом что, хобби такое — стрелять прямо в лоб внезапными фактами друг о друге и морочить голову? Они сговорились? Проворачивают подобные махинации со всеми, и Глеб — попросту очередная жертва? Какие-то сумасшедшие приходят на ум доводы. — Я не понимаю, о чем ты, — признается он честно, с блеклым оттенком нетерпения. Данил замучено вздыхает. Медлит мгновение, а затем отрывается от бумаг, поднимает хмурый вгляд и выпаливает строгим залпом: — Саша боится сцены. Он так бесится, потому что ему страшно. А сам страх — ненавидит. Хотя в его случае он бессмыслен. Я вовлек его в это мероприятие не потому что не помню о его словах, не потому что не учитываю его мнения или плевал на него — нет. Я вовлек его, потому что хочу показать, что сцена безопасна. Что не вышвырнет она его за шкирку, что не случится ничего смертельного, что не закидают его помидорами — или что он там себе выдумывает. Я хочу показать, что он талантлив. И талант свой должен развивать. К тому же, сцена принимает его очень тепло — едва не с распростертыми объятьями. Намного теплее, чем… кого бы то ни было. Даня смотрит в упор. Своими ясными, ставшими холодными, точно полированный с тысячью граней алмаз глазами он не просто заглядывает в душу — он, словно наметив мишень, бросается заточенной стрелой и пронзает насквозь. Обножает суть. Непонятно даже, что поражает больше: выпаленная речь или пристальный взгляд. — Просто Саша строит из себя упертого барана и совершенно этого не замечает. А стоило бы. Глеб не находится с ответом. Недоуменно пялится на чужое лицо и тупо моргает, как болванчик. Чувствует, будто перестает являться отдельной единицей и врастает в стул, становясь его продолжением. Голова пустеет. Пятью минутами ранее она принимала любые беспардонные размышления о Саше, смаковала их и стремилась понять, однако теперь каждое из них разбивается в пух и прах. Развеивается пылью. Оказывается ошибочным и перечеркивается двумя вопиюще-красными чертами крест-накрест. Истинная природа сашиного поведения, пускай кажется вполне объяснимой и логичной, вызывает нечто схожее с когнитивным диссонансом. — Я... Никогда бы не подумал, что причина именно в этом... — всё, на что хватает потерявшего изворотливость языка. Данил флегматично пожимает плечами. Освобождает руки от бумаг и уводит взгляд на огромные окна, завешенные прозрачным тюлем и обрамленные плотными поблекшими шторами с двух концов. Сумерки по ту сторону стекла постепенно рассеиваются, однако власти дневного света препятствуют угрюмые тучи, заполоняющие будто дымом небесную высь. Обиженные, голодные до вечного светила, клонятся к земле посеревшие деревья. Над головой потрескивают старые лампы. — Саша сам по себе заморочистый. — Данил хмуро качает головой. Его голос по-прежнему звучит отчетливо, сердито, однако становится плавнее, капельку мягче, что заставляет выдохнуть с облегчением. — Просто я хочу открыть ему глаза. Хочу, чтобы он забыл этот глупый страх и наконец преодолел себя. Ему станет от этого гораздо легче, ведь сейчас оно гложит и тянет сильно вниз. Убивает весь потенциал. Но Саша... да черт, прекрасно он это видит. Но из-за своих тараканов, из-за неоправданного страха... получается, знаешь — как там пелось? И не желез он, не вечен... Душа его, как темный вечер — мрачна, печальна, рвет тоска... Ничейный сын он навсегда... Данил укутывает слова в шепот. Болезненно кривит губы и впирается взглядом в мутное стекло. Натыкается на собственное отражение. Пытается выхватить то ли из тоскливого пейзажа, то ли из задумчивого своего выражения нечто важное, весомое... а внутри Глеба что-то ломается. «Ничейный сын». Невозможно было и предположить, что эти строки, греющие и разбивающие одновременно сердце, прозвучат однажды в подобной обстановке. От человека, никак не связанного кровно, но неотъемлимо связанного с музыкой. О человеке, олицетворяющем смысл песни полностью. Вторым таким в жизни. «Оберегай то, что любишь, Глеб. Поступай только так, как считаешь нужным. Не сомневайся. Не медли. Хочешь радоваться — радуйся. Хочешь печалиться — печалься. Хочешь играть — играй. Времени улетит — потом не вернешь.» Так говорил первый. Колкий, недовольный снаружи и мягкий, до одури заботливый внутри. Не выносящий страха и являющийся вечным его заложником. Неразлучно сопровождаемый и поддерживаемый другим — воодушевленным и безудержным. Не теряющим стремления. А за спиной, у противоположной от входа стены, в самом дальнем углу, завернутая в черный тканевый чехол, все еще смиренно ждет своего хозяина старенькая, потрепанная и оттого невыносимо дорогая сердцу гитара. Разве должна она находиться там? Глеб крутит головой. Резво, выгибая шею, плотно сжимая губы и напрягая брови, он устремляется взглядом на брошенный, одинокий инструмент, день ото дня пылящийся в грязи. Пускай временно, пускай никогда о нем не забывают и впоследствии относятся как нельзя береженее, да разве достоин он того, чтобы, как ненужный и неродной, прятаться в тени? Сердце точно пронзают острием ножа. Обливается оно не кровью — виной. Как только Глеб позволил себе немо скрывать то, что создано быть услышанным? — Знаешь, — Данил, опустив подбородок, снова начинает бездумно шелестеть бумагами. — Я уверен, что Саша рано или поздно выберется из этого. Сам или с чьей-либо помощью, с легкостью или не без трудностей — он справится. Просто не хотелось бы, чтобы он с этим затягивал. Живем-то один раз, все-таки. Время не ждет. Доносится досадливый смешок. Данины плечи слегка приподнимаются. Вопреки эмоциям, его интонация выходит задорной: — Только не говори ему, пожалуйста, что я все так просто разболтал... А-то я точно лишусь головы! Он поднимает взгляд — беззлобный, вернувший добродушие. Смешливый и лучезарный, но не кажущийся больше наивным. Теперь становится ясно, что лежит в основе дружбы этих двоих. Немое уважение. Глубокое и неподдельное. Скрытое за толщей колких шуток, злого беспокойства, непрекращающегося сарказма и вечного раздражения. Уважение и искреннее, честное желание помочь. Понимание ценности. На лице расцветает ласковая улыбка. Слегка кривая, безудержная, она касается глаз и заражает их не просто теплом — счастливым осознанием. Саша и Данил знают друг друга лучше, чем каждый знает сам себя. Это и называется настоящей дружбой. — Не скажу, — уверенно заявляет Глеб. Зачем же рушить устоявшийся, рабочий порядок, когда можно способствовать его укреплению? Вдруг воздух разрезает громкий, отзывающийся эхом хлопок. Следом слышатся стремительные, тяжелые шаги. Данил, не шелохнувшись, расплывается в самодовольной гримасе. — Кто же, кто же к нам пожаловал... — Отвали, пока не врезал. Словно просачившаяся с улицы серая туча останавливается в метре от Глеба. Она скрещивает на груди руки, морщит нос и глядит презрительно, в упор, точно хочет превратить в прах обладателя одного очень острого языка. — Решил-таки наведаться в нашу скромную обитель? — игнорирует предупреждение Данил. В глазах его плещутся бурные, теплые волны и едва заметная, смежная с ними гордость. — Только потому, что можно легально прогулять, — зло отмахивается Саша. Он с силой бросает рюкзак, приземляя рядом с глебовым, и переводит на друга деланно сочувствующий взгляд. — Этот черт и тебя припахал, да? — Не припахал, а попросил помочь! — противится Данил. — О. Так он попросил? Чудо, — Саша театрально вскидывает руками. — Глеб у нас соведущий и главный мой помощник, между прочим! Мы как раз отчитывали сценарий — еще не дошли до момента с нашим выступлением, так что, считай, ты успел вовремя! — То есть, у меня еще есть шанс уйти? — издевательски отзывается Саша. — Прекрасно! Однако, вместо того чтобы подобрать рюкзак и отправиться в сторону выхода, он — не изменяя привычкам — закатывает глаза и шагает к Данилу, оглядывая разложенные вокруг бумаги. Поднимает одну из тех, что находится ближе, и бегло изучает напечатанные строчки. — Взглядом не продырявь, — смеется Данил. — А-то так до выступления точно не дойдем. — Заткнись, — шипят ему в ответ. Глеб вновь откидывается на мягкую, истрепанную спинку стула. Скрепляет пальцы в замок и укладывает ладони на колени, наблюдая за чужой перепалкой с достигнутым умиротворением и насмешливостью. Саша и Данил, конечно, очень разные. Они не сходятся ни мировоззрением, ни характерами, ни темпераментами. Из раза в раз умудряются устроить перепалку или развести ссору на пустом месте, однако... определенно дополняют друг друга. Становятся закономерным продолжением один второго, заполняют глубокие дыры и создают жизненно необходимый баланс. Как день и ночь складываются в сутки, они создают собой единое целое. Открываются другим через друг друга, откровенничают, оголяют душу, но позволяют заглянуть в себя исключительно через призму осознания другого. Через верную призму. Правидвую. Они стоят в отдалении, как две высокие, самостоятельные башни. Как два государства, через которые протянута длинная, могучая, извилистая река — точно толстая, прочная артерия их единого организма. Река, которую они научились переходить, перелетать, перепрыгивать — чтобы добраться друг до друга. Или, возможно, чтобы устроить очередную перепалку, а то и вовсе развязать войну. Конечно, временную. Река между ними и впрямь поражающе мощна. Стремительно и быстро текут ее холодные и упрямые воды. Преодолевать бурное течение оказывается совсем не просто. Оттого прямо над руслом, на стороне каждого государства, требуется возведение моста. Прочного, надежного и несокрушимого. Позволяющего добраться до противоположного берега без труда. Саша и Данил не устают пререкаться. Второй стремится стащить листы у первого, а тот, уворачиваюсь от лишних прикосновений, презрительно их изучает, раздраженно сжимая губы. За ним насмешливо наблюдают, озорливо болтают ногой и лыбятся так довольно, как дозволено только мартовским котам. Внутри разливается тепло. От этой двоцы, сумасшедшей и ругающейся без передышки, исходит слишком знакомое, слишком родное чувство. Появляется ощущение, словно Глеб знал их всегда. Словно всю школьную жизнь участвовал с ними в мероприятиях, слонялся без дела по коридорам или, погруженный в заботы, бегал по кабинетам. Словно на протяжении многих лет разговаривал с ними на самые разные темы, вел дискуссии или просто бесцельно беседовал. Словно всегда был рядом. Служил мостом. Но разве может мост быть закрытым? Скрывающимся в тени? Недоступным? Глебу открылись. Поделились своими слабостями, рассказали об уязвимостях, показали себя настоящих. Может, сделали это не самостоятельно, а через другого, но его посчитали достаточно надежным для того, чтобы довериться. Неужели он не сможет довериться в ответ? Глеб снова кидает беглый взгляд на гитарный чехол. Полтора месяца назад, когда Данила упекли растаскивать учебники и когда он привлек к этому остальных, в актовом зале, в этом же самом неприметном уголочке, в старом тканевом чехле обнаружилась электрическая гитара. Которая, разумеется, Данила не могла не заинтересовать. Тогда, в просьбе сыграть или научить ею управлять, ему было отказано. Из-за страха ошибиться, сделать все наперекосяк и осквернить память инструмента. Но сейчас? Краем глаза Глеб замечает какое-то мельтешение за окном. Хаотичное и частое. Наступает тишина. Саша с Данилом замолкают, шелест бумаг прекращается и даже в коридоре, кажется, стихает гам. Нахмурившись, Глеб крутит головой в сторону окон. За стеклом, где небо полнится серыми тучами, где не осталось места незанятому ими небесному проблеску, где вековые деревья клонятся к низине, гудят двигатели машин и верещат сигнализации, разгуливают вольные кошки и ищут хлебные крошки малютки-воробьи... кружится снег. Мелкими снежинками, он парит в воздухе, подхватываемый изредка слабыми ветряными порывами, и ложится на отвердевшую, промерзлую землю. Валится на засохшую листву, на тяжелые, грузные ветви, на крыши зданий и машин, на потрескавшийся асфальт и деревянные лавочки. На линии электропередач, убранные школьные клумбы и головы редким прохожим, застывшим с поднятыми лбами и счастливыми, как у детей, улыбками. С неподдельным восторгом в глазах. С радостью, что стали свидетелями первого в году снегопада, застилающего белоснежным покрывалом серый, безликий город. Точно предоставляющего новый, еще не тронутый кистью холст. Предоставляющего возможность написать то, что еще не начато, или переписать то, что однажды было испорчено. Взять новую кисть и начать заново. Забыть «тогда» и строить «сейчас». — Если не помешаю и для меня найдется место... Могу я сыграть на концерте с вами?