Подчинение – Submit by R. Phoenix & Adara Wolf

КИРАН

Никогда бы не подумал, что Сильвано крепко спит, но он даже не шелохнулся, когда я выскользнул из постели. Меня гложет чувство вины, потому что я хочу остаться. Прошло так много времени с тех пор, как я просыпался с ним в обнимку, прижимая к себе с нежностью и жгучим стремлением защитить, которые даже мне самому казались непонятными. На редкость неподходящее время для осознания, что я влюблен. Сглатываю ком в горле, глядя на мирно спящую фигуру. Скольким людям было позволено увидеть его таким, погруженным в свои сны, неимоверно уязвимым. И я хочу остаться. Так сильно хочу остаться, но прошли годы с тех пор, как я в последний раз позволял себе такую роскошь. И все же, даже на несколько часов сна с ним в моих объятиях — это неимоверно много. С трудом сдерживаюсь, чтобы не заползти к нему в постель еще на несколько часов. Мне хочется верить, что я единственный человек, который видел его таким, растрепанным и умиротворенным. Интересно, что ему снится, от чего на его губах появилась такая улыбка. И этой мимолетной мысли почти достаточно, чтобы потерять то немногое хладнокровие, которое у меня еще осталось. Рывком натягиваю на него одеяло еще немного выше, подтыкаю, обкладываю подушками. Я вовсе не хочу ввести его в заблуждение и надеюсь, он поймет, что я хотел дать ему чуть больше покоя и безмятежного сна, прежде чем он, проснувшись, обнаружит мое исчезновение. Еще один долгий взгляд на него, затем я осмеливаюсь наклониться и коснуться губами его лба. Мне бы хотелось сказать ему эти три слова хотя бы раз, но это только все усложнит. Это только сделает предстоящее предательство еще более мучительным. Ну, и кроме того, думаю, он знает, что я чувствую. Думаю, он знает об этом уже давно. Мы смотрели какой-то дурацкий ромком. Его смех до сих пор эхом отдается в ушах, и ощущение его теплых ищущих губ на моем лице. Может быть, он тоже понимал, что это был последний раз. И других «последних» больше не будет. Я не могу продолжать эту пытку. Часы на прикроватной тумбочке, показывают 3:13 утра, и мне нужно поторопиться уйти отсюда, пока он не проснулся. Быстро одеваюсь, хватаю куртку и телефон. Последний долгий взгляд на Сильвано, последний болезненный спазм сердца, и я выхожу так тихо, как только могу. Вот так просто, все кончено. Не думаю, что когда-либо в чувствовал что-то подобное: инфернальную мешанину неизбывной тоски, крайней нужды и всепроникающего страдания. Я так себя не чувствую. Это просто не я. И все же, отрицать правду больше невозможно. Не могу сглотнуть, не могу дышать. И думать не могу. Это не имеет значения. Слишком поздно. Такси приезжает на удивление быстро. После нескольких попыток завязать разговор водитель понимает намек и едет молча. В этот ранний час на дорогах пусто, и это создает жутковатую картину, потому что Нью-Бристоль всегда оживлен. Зайдя в квартиру, запираю за собой дверь в попытке отгородиться от мира, и едва сдерживаю рвотный позыв, когда реальность накатывает невидимой волной. Забираюсь в постель, не потрудившись раздеться. И лежу, таращась в потолок, пока в семь часов не оживает будильник. Я не хочу вставать. Не хочу встречать этот день лицом к лицу. И все равно принимаю душ, бреюсь, одеваюсь, стараясь выглядеть менее дерьмово, чем себя чувствую. Внутри я распадаюсь на куски, но снаружи все тот же мордоворот. Мне больше нечего делать, поэтому я беру пальто, чтобы отправиться на прогулку, и останавливаюсь, когда понимаю, что карман моего пальто что—то оттягивает. Осторожно лезу в него и с удивлением выуживаю телефон. Мой телефон. Тот самый, который Сильвано у меня украл. Я смотрю на него, не веря своим глазам. Мои пальцы до белых костяшек сжимают кусок пластика, и какое-то мгновение я даже не могу этого осознать. К агонии добавляется неожиданное облегчение, потому что это означает, что я смогу вновь перечитать множество сообщений, которые он присылал мне на протяжении многих лет. Блядь. Интересно, что еще в нем есть. У меня достаточно времени, чтобы, по крайней мере, начать просматривать содержимое на случай, если Сильвано что-то оставил в телефоне. Вероятно, всё это пустое, но я сажусь на кровать. Заблокированный телефон требует пароля. И этот факт зачем-то раздражает. Давлю непрошеное чувство. Это больше не имеет значения. Открываю Сообщения, пролистываю историю, чтобы убедиться, что все его сообщения на месте. Я и не осознавал, как сильно дорожил ими. Пока их не лишился. Блядь, слезы не для толстокожих мордоворотов. Вытираю глаза и пытаюсь нащупать логику. Сильвано ничего не делает просто так. По доброте душевной он бы телефон не вернул. Закрываю Сообщения и просматриваю все установленные приложения, проверяю их на наличие шпионских программ, вирусов или чего-либо еще, что может стать потенциальной проблемой. И нахожу единственную странность, видео, которого раньше там определенно не было, потому что все содержимое телефона я регулярно подтираю. Всё, кроме его сообщений. Никаких фотографий или видео. Я наверняка пожалею об этом. Но телефон отключен от Интернета… а я уже смирился с утратой. Нет никаких причин переживать. Нажимаю на воспроизведение. Через несколько секунд темноты картинка проясняется. Это… я держу в руках свою гитару. — Ты что, блядь, записываешь? Выключи это, –раздается из динамика мой грубый голос. — Нет! Давай, не стесняйся. Мне нравится твоя музыка, — отвечает голос Сильвано. Блядь. Я помню тот вечер. Помню то чувство неловкости, но… тот я начинает перебирать струны. Ничего особенного, простая баллада, которую я смог сыграть без особых проблем. Слышно, как Сильвано негромко подпевает в микрофон. Когда тот прошлый я заканчивает играть мелодию, камера приближается. Сильвано садится рядом со мной. Ракурс меняется, и мы оба оказываемся в кадре. – Всем привет, Киран Уинтерс, — объявляет Сильвано с улыбкой. – Лучший исполнитель октября у открытого микрофона в DiMaggio Lounge. Прошлый я издает стон, но все равно крепко его обнимает. — Не могу понять, делаешь ли ты мне комплимент или оскорбляешь, придурок. Но точно знаю, что больше никогда не буду выступать на публике, – моем голосе слышится веселье. Ракурс меняется снова, когда Сильвано опускает руку, и я не вижу, что происходит дальше. Но я помню, что поцеловал его, а он уронил телефон. Вероятно, после мы трахнулись. Без игр, просто наслаждались близостью друг друга. И я ничего не могу с собой поделать: наконец-то плачу, хотя это чертовски глупо и бессмысленно, ведь слезы никогда ничего не решают. Интересно, Сильвано уже проснулся? Разочарован ли он, или опечален, или каким-то образом знает, что это был последний раз, когда мы делили постель? Господи Иисусе, ненавижу это. Его слова, сказанные прошлой ночью, эхом отдаются в моих ушах, как насмешка, как обещание, которое нельзя выполнить. — Ты мой. Хочешь ты этого или нет, Киран. Я позабочусь о том, чтобы привязать тебя к себе. Блядь. Блядь! Я не должен этого хотеть. Не должен этого жаждать. Не должен чувствовать эту невыносимую тоску. Отбрасываю телефон только для того, чтобы тут же поднять, потому что не хочу случайно его разбить. Он в порядке, а я — нет. Я разбит на миллион крошечных кусочков, и как бы я ни старался собраться, у меня ничего не получается. Спотыкаясь, добираюсь до ванной и ополаскиваю лицо водой. Красные глаза, темные круги ясно свидетельствуют, что ночь выдалась беспокойной. Да и ладно. Мне уже все равно. Надеваю куртку и достаю свой новый телефон, ожидая, когда за мной заедут, чтобы отвезти в офис отца.

***

Приезжаю чуть позже восьми, настолько погруженный в свои мысли, что не сразу замечаю искаженное яростью лицо. — Где, черт возьми, тебя носит? — рычит отец. Вспомнив, что даже не причесался, провожу пальцами по волосам в попытке привести их в порядок. — Спал, — не скрываю раздражения. — Не знал, что это запрещено. Шон с усмешкой смотрит на меня. — Да? А где был до того? Мое сердце ухает куда-то в желудок. — Дома? Господи, ты что, из полиции? — Видишь ли, мы думали, что Сьерра должна была быть с тобой весь вчерашний день, — продолжает Шон, наворачивая круги по кабинету. Он выглядит совершенно нелепо в слишком тесном для его фигуры костюме-тройке. Даже обувь неуместна. — Но Сьерра вернулась домой рано. Хочешь знать, откуда я это знаю? — сердито спрашивает Шон. Внезапное головокружение заставляет меня пошатнуться, я хватаюсь за спинку ближайшего стула. — Ты следил за нами? — пытаюсь изобразить возмущение, но выходит неубедительный шепот. — А ты думал, мы не обеспечим дополнительный присмотр за Сьеррой? — спрашивает отец, яростно ударяя кулаком по столу. — После всего, что натворили Креси, подвергать ее риску мы не намерены. Ты сказал, что позаботишься о ней! Но потом нам сообщают, что ты позволил ей пообедать с ебучим Сильвано Креси? И ты отпустил ее домой одну? — Что ж, звучит так, будто ей ничего не угрожало, — огрызаюсь я и за оглушительным грохотом собственного сердца не слышу ничего из того, что он говорит дальше. — Ради всего святого, может, нам пора встретиться с ними и разобраться во всем, как мужчинам, а не бандитам с большой дороги! Удар Шона, внезапный и резкий, застает меня врасплох. Отступаю на несколько шагов, и сверлю его взглядом, сжимая зубы. — Мы как раз и пытаемся разобраться с этим дерьмом! А ты в это время ебешься с нашим врагом! — орет Шон. Если его удар шокировал меня, то сказанные им слова выносят меня полностью. Открываю рот, едва успевая сообразить, что это была метафора. Потому что, если бы он знал, что я в буквальном смысле трахаюсь с врагом, прикончил бы меня на месте. — Еще хоть раз поднимешь на меня руку, ляжешь там, где стоишь, — взрыкиваю я. — Мне насрать, что ты там думаешь, потому что я пытался помочь этой семье, вместо того чтобы устраивать очередную кровавую баню. Я пытаюсь защитить нас, а ты? Что ты делаешь, Шон? — Мы собираемся перебить к ебеням всех Креси! — кричит отец. — Потому что это единственное, чего они заслуживают! Ты забыл, что они сделали с Нилом, Моной и Дианой? Неужели ты настолько мягкотел, что простил им все это? Если бы твоя мать знала… — Даже не смей приплетать ее сюда! — ору в ответ, сжимая кулаки. — Нет, я не забыл, что именно Креси старший убил их. И не забыл, что у клана новый лидер, который не согласен с тем, что произошло! Что, ты хочешь, чтобы его люди убили меня и Шона, потому что ты приказал прикончить их? Ты ведь и сам не сказать, чтоб охуеть какой невинный. Отец выдает злобный смешок в ответ на мою реплику. — У тебя проблемы с тем, как я руковожу семейством? Можешь съебывать на хер и не показываться больше на глаза. Я всем расскажу, что компания этого ебучего пидараса тебе милее, чем собственная семья. В яростном порыве едва не огрызаюсь, что сделаю именно это, потому что моя настоящая семья никогда, блядь, не примет меня таким, какой я есть. Кроме Сьерры. Сьерра, которую я больше никогда не увижу. Моя мать. Мои племянники. Невинные души, от которых мне пришлось бы отказаться. Я и года не протяну. Стану жертвой семейных разборок, или союзники Сильвано решат оказать ему услугу, убрав меня. От этого никуда не деться. — Нет, — говорю сквозь стиснутые зубы. — Я буду хорошим солдатиком, как ты всегда и хотел. Скажи мне, что делать, и я, блядь, сделаю это. — Мы знаем, где Креси будет завтра, — резко говорит Шон. — Ты и еще несколько человек схватите его, а я заменю его на сделке с оружием, которую он заключил с какими-то русскими, – Шон фыркает от отвращения. — Сделка с нашим гребаным оружием. Делаю глубокий вдох, задерживаю дыхание, затем выдыхаю. Я знал, что к этому все и идет. Знал, что глупо говорить что-либо о том, что я на самом деле чувствую. Знал. Но, может быть, где-то внутри я надеялся… Нет. Нет, не надеялся. — Хорошо, — мой голос срывается. — Зачем нам его захватывать? Можно просто убить его на месте, и все дела. Нет. Нет, нельзя. Мы должны оставить его в живых, дать ему шанс сбежать, и… — Убьем, как только допросим, — говорит отец. — Лично займусь этим. Наш осведомитель поможет разобраться, говорит ли Сильвано правду или нет. Отцовские методы допроса предполагают жестокие изощренные пытки из тех, к которым раньше мог прибегнуть и я. Короткий период моего пребывания во внутреннем круге семейного бизнеса закончился. Моя роль ограничена силовым блоком. Я — мускул, не более. Такова моя жизнь. И я уже ее ненавижу.