мораторий

саша в темноте разъедающей. в пустоши. в бесформенном пространстве на краю жизни и смерти. одна. в полном одиночестве. чувствует, как отнимаются конечности. теряет способность ощущать себя человеком. лишь плывёт по чёрному вакууму, ища свои разбитые половинки в этом странном «ничего». где она была? что делала? неизвестно. пугало только отсутствие рядом сони. отсутствие кого-либо вообще поблизости. имя кульгавой эхом проносится по черноте, работает словно призывом к действию. она видит, как вдалеке маячащие белые вспышки бегут к ней смерчем на проявленный голос. бегут, сметая пустоту, бегут, отдавая чем-то знакомым. на месте стоит, не двигается, застывает. пока шторм всё ближе и ближе. пока к ней тянутся призрачные тени когтистыми руками, заставляя сердце начать биться с частотой на грани с ненормальной. хлопок. взрыв. и её словно засасывает во что-то извне. белый дым окунает с головой, проходит прямо мимо неё и со скоростью одичалой делает это ещё. саша видит соню, но своей не находит. с ней те, которым по семь, восемь, девять, десять. маленькие вариации, куски прошлого, что слепили из этих малышек того человека, который был нужен ей сейчас. она слышит плач, смотрит будто со стороны на жизни этих крошечных сонь, пробирается к воспоминаниям, но ни за одно из них не может зацепиться. стоит взгляду остановиться хоть на ком-то — её выкидывает. вон, всё дальше и дальше по кульгавиной хронологии. где всё меньше слёз, где больше глаз высохших и смирения в запертом колечке рук. шла всё дальше. против воли, сама не зная почему. путь её простирался вперёд-вперёд-вперёд, а именно куда — неизвестно. вперёд, где книжный стеллаж у окна. вперёд, где половицы впиваются в спину. вперёд, где жизнь, вперёд, где смерть и реальности фантомные очертания. хруст снега под ногами. ввысь поднимающиеся языки острого пламени. тела под обломками, их вытащить старательные попытки. саша как призрак. смотрит со стороны и не участвует. хоть это она там, среди общей массы мясистой суматохи. этой компании пожарных, медиков, полицейских и простых проезжих, решивших посмотреть или помочь. и ужаснее то, что сони среди них снова не видно. её ещё не вытащили, ещё не спасли. грудь клоками распадается, вздымается, стремится туда — к ней. бежит, летит, ползает — сама не знает как, не замечает, не может уловить. времени нет, как нет телесности, как нет всего земного в сашиных конечностях. одно — соня в красной мигающей кнопке. и она идёт её касаться. руки обугленной, что выходит из запечатанной машины частично, скрывая от обзора саши всё остальное. но ей и этого достаточно. достаточно увидеть треск красно-багровой кожицы, что готова слезть со скелета. достаточно всего, чтобы понять, насколько всё плохо. саше с этим не смириться, не успокоиться. дух в ослабленной призрачной плоти не успокоится, пока не коснётся. этой ладони, этой кисти, потрогать на ощупь, чтобы выявить для себя хоть что-то обнадёживающее. но вместо желанного ощущения кожи под пальцами чувствует лишь пустоту, чувствует, как та снова её засасывает, готовая выкинуть в уже новое место, новое воспоминание. прошлое, будущее, настоящее — ей не угадать, но запах пепла уже начинает копошиться в ноздрях со вспышкой схлопывающихся реалий.

***

плаксивый вой бьёт окна вместе с январской вьюгой. так же надоедливо, так же мучительно растягивая струны и без того порванных нервов. трелью злосчастных «а-а» раздевая плоть, выуживая всё спрятанное из отравленного чрева — таня чувствует себя голой, опозоренной перед этой толпой, состоящей из матери, дочери и племянника, что смотрели на неё в оба глаза с немым осуждением и не укрытым страхом. смотрят так тупо, что бесят, аж бокал в руке хрустит от раздражения. убожество. вино хлещет горло, блеск помады губной размазывая по грязному стеклу, но даже оно не может скрыть её отражения — злости и усталости выражение, старящего столь молодое лицо в осунувшейся за месяц фигуре. таня пьёт. за разорённый дом, за злую жизнь, за одиночество, за него. ничтожная слеза стремится покатиться по щеке, но очередной всхлип маленького чертёнка тушит подошвой армейского ботинка всякий намёк на сопливые чувства. хватит. она блокирует их, объедками оставляет для бродячих собак, не для себя. прикуривает под матери «прекрати» и предпочитает ничего не слышать. вино и сигареты скрашивают реальность, обволакивают призрачным спокойствием, дарят ощущение присутствия тех, кого она действительно желала видеть рядом с собой. младенческие, всё усиливающиеся вопли это лишь подтверждают. делает ещё глоток. за ложь предавших губ, за холод мёртвых глаз, за жестокость и грубость, за бога, что отказал им в спасении. глоток из бокала превращается в глотки из бутылки. до упора и вниз, чтобы в беспамятство погрузиться с головой. сильнее-сильнее. чтобы стёрлись из памяти недавно проведённые похороны, чтобы не было известий, не было новостей и шёпота под светом прожжённой кухонной лампочки. «они утонули». чтобы стёрся этот бред, стёрлись убитые надежды, стёрлось к чёрту озеро байкал и новогодние куранты в чёрном трауре. таня пьёт. пьёт, быть может, чтобы сдохнуть. может, чтобы оглохнуть и не слышать этих немощных стонов осиротевшего комка смесей для прикорма и вонючих пелёнок. пьёт, может быть, чтобы сбежать от гремучего осознания «я не люблю собственного ребёнка». хлопок, словно удар о твёрдую поверхность. вновь разразившийся плач и охи старой матери. это внучка выпала из рук бабушки, ударившись затылком о деревянный пол. слёзы льются фонтаном из глаз-бусинок, просьба остановить поток нескончаемой боли вырывается из беззубого рта, но таня ничего не чувствует. ни жалости, ни желания успокоить. ни-че-го. лишь пустота, заполняемая никотиновым дымом и алкоголем. отсутствие этой особенной материнской связи, о которой все галдели перед родами. куда же оно делось, это чувство родительства, если было вообще? что ж, ей не о чем жалеть, нечем себя терзать в вине, словно кроме этого нет иных поводов пострадать. ведь тане, честно, абсолютно всё равно. пусть звёзды играют в глазах и на части рвётся грудная клетка. она только смакует на накрашенных губах игристое и застывает в том же тяжёлом положении грузной советской куклы. пальцами тонкими зажимает сигареты недокуренной фильтр и рот прожигает травящим пламенем, в сплошном дыму быта развороченного не замечая, как свинцом наливаются веки, как тяжелее становится дышать, и как в конце концов весь мир отключается, с громким стуком роняя её лицом в стол.

***

одно остановленное сердце влечёт за собой расставание длиною в пять лет. пять лет, что по сути ничего не значат в общей веренице жизни, но за которые фантомная пуповина, объединявшая их с матерью, разрывается окончательно. так, что не понятно, были ли они вообще когда-то связаны. это лицо — лицо красивой надменной куклы, с искривлёнными руками в намёке на объятие, не говорило ей ни о чём. чего хотели её накрашенные губы, что ожидали красным лаком покрытые ногти? соня чувствует сигарет удушливый запах и духоту сладких духов, напшиканных в чересчур большом количестве, таком, что хочется сморщиться и уйти, но татьяна (называть её именем полным казалось правильнее, чем с языка спускать лживое мама) требовательно прижимает её к груди своей, носом прямо в шёлковую выглаженную рубашку, дочь запуская в омут дыма и лаванды. так сильно, что не даёт дышать. так сильно, что вбивает в голову детскую навсегда этот короткий миг долгой встречи. они берутся за руки — холодная ладошка и ледяная кисть, плывя походкой хромой и статной к дому сони, не её, там же обмениваясь первой настоящей фразой между матерью и дочерью. «не сутулься», — говорит ей она, приоткрыв впервые немного истинного лоска своей любви. любви, которую соня вкушала лишь сейчас, в подозрении, что покрошит об этот гладкий камень все выросшие зубы. тушуется от мороза, от матери исходившего в майский месяц, а от оскала вовсе бросается в дрожь. притворство прорывается сквозь фарфоровую маску, и ручки детские царапаются об эти острые трещинки в непонимании истинной природы чувств той, что без разрешения соню вытащила из привычного ей мирка. мирка одинокого и тесного. мирка, в котором не было места таким, как она. тщедушный аромат парфюма ноздри щекочет, сильно не сходясь своей городской отдушкой с маленьким посёлком, что ничуть не изменился за время её отсутствия. вопрос «кто ты?» всё никак не может перестать крутиться в голове. когда они уже обегают весь двор, когда ноги тани в начищенных блестящих туфлях и сонины уличные тапочки переступают порог, когда женщины молодой изящная рука приоткрывает дверь ветхого дома. так тихо, что суматоха на кухне ни на секунду не прерывается, позволяя хозяйке в неведении продолжать жарить оладьи. но всё останавливает этот голос. — привет, мам. бархатный и вместе с тем сиплый. незнакомый для сони, но однозначно родной для бабушки, которая к полу прибивается, только услышав его. дальше идут уже искренние, настоящие объятия. объятия матери и дочери, что знали друг друга. чего не скажешь о них. о тане с соней, что в день этот больше друг с другом не заговаривают. она отходит на второй план, смотря на то, какими оказывается могут быть родители со своими детьми. открытыми, громкими, относительно счастливыми. зинаида для своей на пять лет пропавшей со всех радаров дочери варит чай и достаёт лучший сервиз с лучшими конфетами, по волосам в аккуратной причёске треплет и говорит-говорит-говорит до бесконечности. соня их слушает вполуха. слишком сюрреалистичной казалась картина: мама, которая в самом деле существует. бабушка, что на удивление её показывает всю ширину своих способностей быть нежной, трепетной и взволнованной. это странно, и странно не только для неё. влад тоже не мог обрадоваться приходу тёти, которую в последний раз видел, будучи шестилетним мальчишкой, вместо горе-матери помогавший бабуле стирать её простыни и новорождённую сестрёнку кормивший тогда с бутылки. — что она тут забыла? — шепчет ей на ухо, в ответ получая пожатие плеч и кивок на «неужели она ей верит?» она — бабушка. верила — в истории тани о том, почему та не могла прийти раньше, куда пропала и зачем нужно было так долго со всем этим тянуть. слово «болезнь» и словосочетание «сердечная недостаточность» звучат чаще, чем соня успевает усвоить. загадка, почему мешок, барабанящий по грудной клетке, вынудил её не появляться с момента, когда соне было несколько жалких месяцев, всё ещё оставалась неразгаданной. конечно, раньше ей об этом рассказывали. о том вечере, когда у матери случился так называемый «инфаркт» (сложное название, которое соне даже произнести не удавалось), что унёс её далеко-далеко в город на «лечение». но лечение взяло и затянулось настолько, что та решила задержаться сама. не на недели и месяцы — годы. годы, что решили закончиться сегодня и вынуждали их с братом сидеть истуканами на диване и тихо переговариваться о своём. — как тебе твоя мама? — обращает на неё свой типичный укоризненный взгляд. — я не знаю. — вздохом выносит лишь самую малость из того, что бурлило в костях. — старуха крючкова наверняка скажет, что вы похожи. — хмыкает, заглядывая в самую душу. смотрит своими большими на её маленькие, пальцами сжав щёки сестринские. — не называй бабушку лизу старухой. — соня головой мотает, чтобы отстал, но влад только пуще накаляется и уже трясёт мелкую за плечи, издевательски посмеиваясь. — ну-ну, что вообще тебе так нравится в доме этого скелета? она же возьми да развались в любой другой день. — и язык перед лицом её высовывает, предусмотрительно проверив, смотрят ли на них бабушка с тётей, чтобы после соню дёрнуть за волосы. соня же молчит назло и дует щёки, потому что злится, но пожаловаться — значит показать ему, что он прав насчёт того, что она «просто маленькая тупая стукачка», а соня совсем не такая! — чего молчишь? язык проглотила? тебе там сопли нежнее вытирают или как? — всё. больше не может. и в последний раз глянув на брата такие же тёмные, как у неё, глаза, выдаёт в резком, но тихом полушёпоте: — нет! сопли мне никто не вытирает, и бабушка лиза не скелет, это ты идиот, а мне просто нравится моя подруга. она самая лучшая и мне почти как сестра, в сто раз лучше, чем ты! — да ну. у тебя — подруга? — нарочно недоверчиво говорит влад, чтобы её разозлить, но соня этого не видит и на радость его послушно поддаётся. — да. она добрая как ангел, и ты её знаешь, тупица. — влад тушуется, но виду не подаёт, заинтересованность скрывая за ленивым зевком. — да? так расскажи же мне о своей дорогой воображаемой подружке, если не придумала её. и соня рассказывает. с восторгом, упоением и радостью, впервые за весь этот наполненный потрясениями день испытывая наслаждение. — у неё вот столько игрушек было. — ручками рисует в воздухе шар, как картину. — и их все до последней она отдала тем детям, знаешь, которые из дома, в котором сломалась крыша. просто все, и ей было совсем ничего не жалко! — твоя подруга просто тупая. — нет! оскорбляется, не замечая того, что брат над ней просто смеётся, приводя ещё миллион примеров в пользу того, почему её подруга — ангел. — ...а потом она обняла меня и сказала, что всегда рада видеть меня у себя дома, и что когда мы пойдём в школу, то обязательно будем сидеть за одной партой! — тянет она чуть ли не мечтательно, ресницами хлопая в потолок от лопающихся внутри воздушных шариков. соня в свои пять знала всего три вещи. во-первых, нельзя ехать по тонкому льду. во-вторых, в слове мама четыре буквы. в-третьих, она целиком и полностью отдана живущей в доме напротив девочке и ничуть из-за этого не беспокоится. доверие могут ломать таня, бабушка и влад, нагло ухмыляющийся ей в лицо, но точно не саша. — саша? та, у которой родители приезжают максимум на новый год? — он прыскает, чувствуя, как разливается по телу удовольствие от возмущения сестры и речи её в защиту маленькой подружки. то, какая она милая, какая светлая, какая ласковая и прочее-прочее-прочее, что его, казалось, совершенно не увлекало. — тебе не понять, ты тупица! — зло выражается соня, увернуться стараясь от лёгких ударов влада, стремящегося то ли столкнуть её с дивана, то ли напрочь убить. — а другие оскорбления придумать можешь, мелочь? — щелбаном одаривает лоб, оскаливаясь, увидев, как наполняются невольно водой девичьи глаза. — так. одно резкое, рвущее воздух слово затыкает их обоих с ноги. слово, которое она никогда раньше не слышала в подобной интонации — подражающей холодной корке, рассекающей капризы любые с первого удара. это слово было закрашенной фразой «знакомься, мама», потому что, несмотря на неопределённость их будущего, соня сразу выявила угрозу в неё закладываемую. — вы оба — спать и не мешать. — да, именно это и происходило. снятие всех масок. обнажение истинной натуры. от недавней конфетки, что хотела выдать себя за особо мягкий зефир, не осталось и следа. теперь это была та самая кукла, которую соня увидела вначале. когда эта точёная статная фигура только вышла из машины в своём розовом пиджаке и со стальной улыбкой — робот. механизм, работающий на вечном двигателе. татьяна — ледяная королева и была ею сейчас, сидя за столом с чашкой чая так, будто хотела, чтобы на месте её находилась стопка водки. и видимо, вину за это она проецировала на них с владом. отныне своих жертв, ведь взгляд её буквально пронзал лезвием ножа, приструнив на месте каждую клеточку. соня, как громом поражённая, механически застывает, чувствуя, что так надо, будто в теле её запустили какое-то движение нажатием красной кнопки. но у влада эта кнопка явно отсутствовала. не привыкший к приказному тону со стороны бабушки, он не собирался слушать и её, женщину, чьи тонкие черты лица вызывали в нём тошноту от ещё не развеянных воспоминаний прошлого. бесконечного алкоголя, пьянства и сумасшествия, что было всегда во время таниного присутствия здесь. чего она, по мнению его, вообще после этого ожидала? — с чего бы это? — он гордится. может своим, казалось, мужеством, может собственной тупостью, но долго радости длиться было не суждено. потому что таня не из робкого десятка. потому что ударить одиннадцатилетнего мальчика было бы вполне в её стиле. но сперва она предпочитает бить морально, давя на все болезнетворные точки с попаданием точно в цель, и на этот раз ничего не меняется. — тебя, видимо, валера давно не лупил, да? — припоминает дядю, умершего так давно, что соня еле достаёт из вороха немногочисленных воспоминаний его наполовину забытое имя. но это был он. отец влада, что смотрел на них с верхней полки шкафа, весь завешанный в рамку со своим полностью пропитым, одутловатым лицом. лицом «героинщика», как всплыли сейчас давние бабушкины высказывания. — или может, ира давно не ставила тебя в угол. кстати, где же она? — издевается, вся клацая зубами и нагоняя на мальчика оцепеневшего свою когтистую тень. соня смотрела на это и пугалась. как много всего говорила мама. как много всего лишнего говорила мама. — доча, не борщи. не напоминай ему о ней... — просит бабушка, не вставая из-за стола. соня замечает её вялый взгляд, слышит уставший от жизни вздох и отсутствие всяких сил на то, чтобы таню окончательно заткнуть. и уже тогда поняла, что она ответит. — нет. и этим нет объясняется всё. то, как взрывается влад, как кричит на тётю, надрывая горло и показывая в свете жёлтой лампы всем свои злые слёзы. как кидается на неё с кулаками, как мама взвизгивает и пощёчинами проходится по его лицу. как они вместе кричат друг на друга, и как в конце концов новоиспечённая хозяйка их судеб с помощью швабры заталкивает племянника в его комнату, пообещав, что вытрясет из него всю дурь чуть позже. а пока соне разрешают уйти тоже — шокированной, продрогшей, испуганной. куда угодно, лишь бы не мозолила взор всё не успокаивающейся тане. и соня выбирает пойти к брату. к не менее злому владу. владу, что мог бы ногами задавить ей трахею. но видимо, семейные узы действительно существовали и имели хоть какую-то ценность. ведь она тянется к нему, к брату, которого терпеть не может, и который терпеть не может её. не стучится, просто заходит, глядя, как тот вытирает слёзы, агрессивно царапая ногтями раскрасневшееся лицо. — как ты? — с осторожностью. — отвянь. — с небрежностью. разве она это послушает? соня осторожно подвигается, усаживается к нему так, как сидит он. затылок приложив к холодной батарее и колени подняв до подбородка. она не говорит. начать ей разговор не с чего. да и как пятилетняя девочка могла бы это сделать? всё её тело — лишь набор чувств: тронь и обожжёшься. а всё, что она могла предложить — это тишина своего сердца и в унисон раздающееся дыхание. в его комнате темно и сыро. «может, потому что он очень много плачет?» — первая мысль её на этот счёт. потому что не светит тут ни одна весенняя звезда, не освещает эту лачугу, словно избегая её нарочно, чтобы влада оставить в нагнетающем чувстве собственной ненужности. соня вся вжимается в комок. ей больно чувствовать его боль. боль, о которой он не говорил, но которую она ощущала, просто сидя рядом. настолько всё било электрическими молниями и пронизывало током кожу — коснись и погибнешь. соня не касается. опасается. и только смотрит под длиной своих ресниц на растрепавшиеся чёрные волосы и в обиде надутые губы. жалко. — твоя мать полная сука. и несмотря на мат, режущий её правильный детский слух, она не может пойти и начать отрицать это. слишком сильным оказалось впечатление от полетевших брызгов слюны изо рта её во время этих воплей — сплошь тех слов, которые обычно запрещают говорить при детях. — а почему она сказала, что твоя мама... влад напрягается. он никогда не называл эту женщину «мамой», и соня, поняв, где прокололась, быстро исправляется. — почему она сказала, что ира шлюха? — произносит на выдохе, бормотание неся на губах как ограбленное сокровище, за которое её непременно прищучат. смущение и стыд тут же ложатся на щёки, обжигая их закатным красным. соня просто захотела быть как он в этот момент. чтобы наконец заговорить с ним на одном языке и, быть может, понять. могут ли они понимать друг друга? на удивление, оказалось, что да. — потому что после того, как батёк умер, она бросила меня здесь, и твоей маме это не понравилось. вот и решила выдумать для себя удобное оправдание, что я просто нагулянный ребёнок её брата и невестки-шлюхи. что я ошибка, смекаешь хоть что-то? если честно, вообще ничего. но важным было не то, что он говорил, а как он говорил. тихо, спокойно. смотря ей в глаза не с желанием поддеть, обидеть и обделить. это был взгляд единения. это был взгляд того, кого хотелось назвать семьёй. и да, на эмоциях, на слезливом плаксивом настроении, но соня не удерживается. опускает голову свою ему на плечо в жесте, может быть, любви? влада же словно берёт дрожь. он захлёбывается воздухом и весь покрывается мурашками. от неё ли? впрочем, она об этом не задумывается, когда ищет поддержки в единственном человеке, в венах которого бежала схожая с ней кровь. в семье, той болезненной непонятной части жизни, которую всегда нужно было собирать по кусочкам. а соня порядком устала это делать. правда же, у неё были лишь эти жалкие маленькие обломки, так почему бы не довольствоваться ими, бросив попытки склеить сломанное? — мама... — начинает она, слыша, как громко стучит у брата сердце. — странная. я боюсь её. после слов этих тот заметно успокаивается, и даже тень улыбки, она видела, проскользнула на его, таких же как у неё, пухлых розовых губах. — сонь. — а? — спрашивает она, удивляясь тому, что это не «малявка», не «мразь», не «мелочь», а «сонь». — ты даже не представляешь, насколько она может быть страшной.

***

и влад не привирал. соня убеждается в этом уже наутро, когда, даже не успев встать с постели, получает первую от неё пощечину. звонкую, громкую, болезненную, а главное — полученную ни за что. — чего отлёживаемся до обеда? и таких моментов огромное множество. удар за то, что не так держишь ложку. удар за чавканье за столом. удар за кривую спину. удар за громко включенный телевизор. синяки успели появиться на теле её в течение суток после обретения матери, и соня уже молила небеса о том, чтобы осиротеть вновь. пытка притворяться перед ней кульгавой. её плотью и кровью, второй копией, которую она, вероятно, ожидала увидеть, и которую не получила, ведь соня уже давно отвязала от себя факт их родства, факт того, что они одно целое, поделённое на две неравные части. — ровнее, соня, ставь ровнее! очередная оплеуха за то, что не так поставила вазу. — соня, нельзя трогать вещи без разрешения. затрещина, потому что посмела из любопытства открыть пустой платяной шкаф в гостиной. кинутая в неё табуретка и ею произведённые удары тяжёлые по спине. причина — выбесила таню своим недовольным лицом. бесконечные слёзы от ранее не получаемой порции боли и очередной удар за то, что посмела плакать. нет свода правил, есть танино настроение. но соня этого ещё не понимала и стремилась, старалась изучить несуществующие законы как можно быстрее. не плакать? — хорошо. не смеяться? — хорошо. не говорить громко? — хорошо. дом отныне как тюрьма, а таня — злой надзиратель, подменяющий более мягкую бабушку. ещё никогда ей не приходилось так сильно жалеть, что в свои пятьдесят пять та проводила большую часть дня на работе — вахтёршей, а после и уборщицей в её будущей школе. одно освобождение маячило вблизи — соседский дом напротив, в который соне нужно было попасть, не спровоцировав злую как чёрт мать на то, чтобы запереть её тут. но загвоздка в том, что вывести таню из себя могло в прямом смысле слова всё что угодно, а она её совершенно не знала. мать — не просмотренная картина, потому даже заикнуться боится, что хочет пойти к соседям, слишком беспокоясь за целостность своих конечностей. вот владу их сохранить не удалось. утром, точно с бодуна вставшая женщина пришла к нему в комнату и продолжила вчерашний «разговор», что перешёл в итоге в драку и в то, что тот сломал себе «нечаянно» руку. да, именно так. на нём был теперь страшный белый гипс, вызывавший в соне лишь желание сбежать — так пугала мысль, что она может участь его повторить следом. «ты даже не представляешь, насколько она может быть страшной». а где был предел? как она могла отследить его, если до этого ни разу даже не видела вживую свою мать? что было гранью её ярости, сломанная рука или свёрнутая шея? неизвестность — вот что пугало и вот что двигало вперёд, несмотря на страх быть задавленной собственной матерью. — мам? — совсем тихо, как можно спокойнее цедит девочка, подходя к готовящей обед женщине. — м-м? — той взгляд чёрный тут же цепляется за самые уязвлённые места ребёнка, касаясь их на расстоянии. соня отгоняет жуть. не сейчас-не сейчас-не сейчас ей нужна она. откашливается, края юбки сжимая в руках, и решается уже на этот последний шаг: — может, зайдём в гости к крючковым?

***

кто же знал, что гости — козырь для всех, даже для самых отъявленных матерей. стоило назвать это волшебное слово из пяти букв, как таня полностью преображается. и стремится преобразить её. потому она не может выйти к саше своей как обычно — в домашней одежде и с нечёсаными волосами. нет. отныне у тани, громом и молнией разразившейся в родном посёлке спустя столько времени, была физическая необходимость всем вокруг доказывать, что она изменилась (не считая прежней коллекции блестящих бутылок в сумке), что она поменялась, несмотря на то, что влад с бабушкой уже больше пяти раз отметили то, что нервы её сдают даже хлеще, чем в прошлом. а с кого, как не с давней подруги матери, начать делать это — показывать весь свой прогресс, достигнутый где-то на другом конце мира. мира, что виделся соне большим и страшным, раз из него пришла большой и страшной эта невероятная женщина. женщина, что подняла на уши весь дом, чтобы просто завязать ей ужасно тугую косу, давящую на корни. женщина, что умудрялась бить её, смотря кому-то в глаза и улыбаясь — незаметно и без подозрений для других показывая соне, что она в ловушке. — надо было всё же погладить твою футболку. выглядишь несуразно. — говорит она, сильнее впившись ногтями в детскую ладонь и неся её безвольной игрушкой к калитке крючковых. сама соня никогда не заходила к ним через калитку — лезла сразу через невысокий забор из деревянных брусьев, и никто не был против, но маме сказать об этом было нельзя. исходившая от неё аура недоверия просачивалась сквозь все неловкие слова, сказанные ими друг другу. как первое «мам» и «доча». но остальным её было словно не увидеть, и в соне жила уверенность, что и бабушка лиза этого не заметит — лживости в красивых молодых чертах. а мама была красивой. опасно красивой. такой, что прихватывало дыхание от осознания этой таящейся в омуте мощи, власти, которой обладала эта маленького роста женщина, что прикончила бы её одним нажатием курка без сожалений. стук в дверь сменяется просто заходом без разрешения внутрь. это считалось нормальным в лесогорске, но мать, жившая в городе, об этом позабыла, и она отметила это про себя очередным красным флажком. очередным пунктом про себя о чуждости этого человека в её жизни. — здравствуйте! — дружелюбный возглас о деревянные стены. глуховатое хриплое «что?» ответом сиплого голоса, и только услышать его хватало для того, чтобы успокоиться. бабушка лиза вместе с сашей выходят к ним из гостиной, и не сумев сдержать улыбки, соня сразу бежит к ней, со счастливым «саша!» хватая чужие руки. смех катится из дверного прохода к сашиной комнате — маленькому пространству, состоящему из пружинистой кровати, тумбочки и корзины с игрушками под ней. всё в мире забывается, стирается к чёрту, и сахарный воздушный мир вновь забирает их в свои объятия, оставляя позади все эти сложные, взрослые вещи. вещи, что голову её занимали в последнее время слишком часто. — хочешь, я тебе кое-что покажу? — спрашивает у неё саша, сашенька своим обычным ангельским голосом, теребя в пальцах красивые воздушные косички так, что соня предпочла бы дожевать за владом жвачку, чем сказать ей «нет». — смотри... это я нашла вчера днём на чердаке. бабушка сказала, что это называется «фотоальбом», и что у каждой семьи он есть. а соня не смотрит ни на какой фотоальбом. она смотрит на сашу и думает, что та — её спасение. что может быть и мама, и удары её в спину, но пока это рядом с ней, ей ничего не страшно. это — бескрылый ангел, раскрывающий перед ней страницы истории в белом, как вся её суть, платье. это — друг. первый, настоящий единственный. друг с розовыми щеками и светлыми голубыми глазами, друг с вьющимися прядками волос и самой добротой в кроткой улыбке. — сонь, смотри, это... — говорит та взволнованно, с придыханием таким, что соня беспокоится и взгляд свой опускает лишь на неё, не на какие-то там фотографии в непонятном альбоме. — это мои родители, сонь, смотри, это их свадьба! и она наконец-таки решает посмотреть, что же там такого. две стоящие смирно фигуры на фоне церкви. одна — в белой фате и белом свадебном платье, непременно закрывающем все уголки кожи, кроме головы, кистей рук и шеи. другой же — в статном костюме, с уже начавшей лысеть головой и точно недовольным лицом. «игорь», — вспоминает имя его соня и отгоняет по телу покатившуюся дрожь. строгость отца сашиного её пугала везде и всегда, хотя, впрочем, сколько раз за всю жизнь соня его видела? один? два? они с сашей жили друг у друга поочерёдно ещё с тех времён, когда соня не умела ползать, но родители подруги были для неё всегда закрытым балластом. тем, о чём даже сама саша не всегда была в курсе. где они? что они? чем занимаются? всё неизвестно, несмотря на то, что дома пустовала их спальная комната, а в шкафу висели немногочисленные платья сашиной матери. — она красивая. — признаётся честно соня. — и глаза на твои похожи. такие же голубые. — кончиком пальца проходится по фотографии, рисуя сердечки вокруг неясных и странных для неё взрослых. — а когда они вернутся? — не знаю. — пожимает так же легко плечами саша, от вопроса отмахиваясь, будто от назойливой мухи. — в последний раз приходили... ммм, уже не помню когда, но мама по телефону обещала, что новый год мы отпразднуем вместе. соня невольно вспоминает влада вчерашние слова. «саша? та, у которой родители приезжают максимум на новый год?» идиот. она морщится, нежностью преисполнившись к сидящей рядом девочке, и руки свои ставит ей на плечи, готовая сказать: — если что, я приглашаю тебя отпраздновать этот новый год с нами. будет весело. приходи с бабушкой. включим мультики и на этот раз точно поймаем деда мороза, когда он придёт прятать подарки под ёлкой. саша на слова эти улыбается. искренне, так, как умеет только она сама, и сердце сонино от этих выглядывающих клыков не до конца выросших зубов падает вниз-вниз-вниз. — конечно! я сделаю тебе подарок от себя, а бабушка сделает его и тебе, и мне. — весело фантазирует девочка, головой мотая в весёлом счёте. — подарок от бабушки, подарок от твоей бабушки, подарка от твоего брата опять не будет, а... — останавливается вдруг, ушки навострив. — а что насчёт неё? — кого? — удивляется соня. а саша подбородком указывает в сторону кухни, на которой сейчас громко переговаривались бабушка лиза с таней, и в понимании остаётся бормотать тихое: — а... — это ведь твоя мама? — крючкова голову наклоняет к правому плечу, на погрустневшую резко соню поглядывая под другим для себя углом. — она тоже очень красивая, правда... — злая. — договаривает за неё соня, палец прикладывая к губам подруги. «тс-с-с», — шипит в комнате особенной тайной. занавеской, которую она собиралась перед ней приоткрыть. — я тебе сейчас кое-что расскажу и покажу, правда никому ни слова, хорошо? и шокированная переменой такой, саша неизменно кивает в ожидании сониной новости. но новости нет — есть только синяк чёрно-фиолетовый на спине, сопровождающийся фразой «это она меня табуреткой», и сашин испуганный писк. ей даже на секунду становится стыдно за то, что ту напугала уродством своим, но стоит только смех танин услышать за стенкой, и соне снова всё равно. только несправедливость колет в бок невысказанной правдой. мать снова притворялась хорошей. в ней уже не было мысли, что утром она тогда чем-то особенным заслужила все эти от неё удары. это она ворвалась в её жизнь, она перевернула всё с ног на голову, а теперь ещё и причиняла боль, после которой всё тело ревело в конвульсиях и желании исчезнуть. что с того, что она поделится этим с сашей? даст ей раньше всех понять, кто эта женщина с каштановыми кудрями, обманывающая кого можно и нельзя своим напускным дружелюбием. — ...тебе сильно больно? — спрашивает сашенька обеспокоенно, всё как заворожённая продолжая осматривать синяк на открытой коже. — да, больно. — признаётся честно соня, потому что саша единственная, кому она может не врать и будет делать это всегда. быть честной. пальцы холодные оглаживают пульсирующую ранку. осторожно, чтобы не задеть самую болючую точку, но всё равно делают это, девочку заставив невольно всхлипнуть, а сашу на полшага отлететь в сторонку от страха, что навредила сильнее. тут же летят в неё ангела суматошные «прости», «я сделала тебе больно?», и соня успокаивает её. нет. саша никогда не сможет сделать ей больно. — всё хорошо, но я очень боюсь её... — ещё одно признание, из глубины почему-то идущее так легко и просто. соня, которую дома называли немой, рассказывала всё самое страшное той, которую она могла назвать почти что сестрой. доверить сокровенное и отдать последнее, что есть. — так оставайся у нас! — словами слишком звонкими в стенах их маленькой комнаты, но она настроена серьёзно, и в этом нет ничего удивительного. это «оставайся у нас» — следствие их дружбы и семейности, силой своей обгоняющая всех её родственников. следствие жизни бок о бок, нога в ногу, вздох в выдох. просто соня не знает, как к этому отнесётся женщина, себя зовущая её мамой. — соня-я, домой. — сигналом об опасности всё сильнее ноющих синяков. — тётя таня, может соня останется у нас ночевать? — вопросом прямым в лицо, так, что от волнения холодного прилипает футболка к телу. нет. саша ещё не имела полного представления о том, с каким злом говорила. злом, умеющим выкрутить конечность любую до ста восьмидесяти градусов. злом, что объявилось вчера, а довело уже сегодня. она боится, что сейчас раздастся уничижительное «нет». что таня разозлится, взорвётся здесь же, как утром, когда сломала владу руку (мать могла говорить что угодно, соня знала, что именно та это и сделала). — я присматривала за соней, когда она была совсем малюткой. думаю, ничего страшного не случится, если она останется на ещё одну ночёвку. — вдруг присоединяется к уговорам бабушка лиза, а уж ей-то тане сложно отказать. треснет образ. треснет, и потому вынуждает сказать «да». «да», — как свобода, как освобождение. временная в жизни хоть какая-то радость и выбор. соня выбирает забыть. забыть о том, как ноют кости, как горят конечности, как слезятся глаза. забыть о женщине, что навязчиво светила ей в лицо своим «мама» и смотрела сейчас так, будто после ночёвки этой от неё ни одного живого места не останется. но соня маленькая. соня хочет тепла и, видя его, бежит к огню вместо того, чтобы сидеть среди холодных каменных глыб. а в доме крючковых ей хорошо. лучше, чем где-либо ещё. это место, в котором она произнесла своё первое слово. место, где её учили счёту. место, где она хочет провести всё то время, что мать решит потратить на жизнь вместе с ними. соня тогда ещё не знала, насколько та задержится, но надеялась, что не надолго. и была почти права.

***

когда соня возвращается «домой», в нос бьёт запах спирта. теперь-то она знала, что так будет всегда, и не тешила себя надеждой о чудесном исправлении, как это было вначале, когда всё казалось незнакомым и нереальным. первый крик, первое избиение, первые наказания. но женщина приложилась к бутылке ещё до её рождения. верить в неё — расточительство, и год спустя понимание это наложилось чередой швов на локтях и строгим «держись». отныне у всего был свой механизм. систематический приход-получение тумаков-уход. но на этот раз таня не позволяет ей уйти. руки её впиваются ей в локоть, а пьяный взгляд не просит, приказывает остаться. — что такое? — страх вперемешку с удивлением. ответа не следует. от неё никогда не следует ответа. только пьяный вой и повторение старой, избитой истории. — если бы не ты тогда... соня чуть ли не глаза закатывает, но сдерживается, ведь мать тогда точно с цепи сорвётся и изобьёт её хлеще, чем во все предыдущие разы. — если бы мне тогда не пришлось за тобой смотреть, я бы его никуда не отпустила. понимаешь? — пьяно верещит женщина, волосы за год отросшие убирая назад. — я бы не отпустила их! соне шесть, и она уже привыкла. соне шесть, и жизнь с матерью оказывается самой невыносимой штукой на свете. это как жить на кладбище. жить среди призраков в постоянном напоминании о смерти, произошедшей по «её вине». все слова заучены наизусть, вытатуированы на щиколотках. «они утонули, потому что родилась ты и всё испортила», «папы нет, потому что ты его убила», «они бы не поехали на байкал, если бы ты не так сильно ко мне лезла, я бы уговорила их не идти» и прочий бред. но если бред, то почему так сильно ранил? как ножом по сердцу, сигаретой непотушенной по коже. мысль, что у неё мог бы быть отец... опасна, горит надеждой и воском тает со свечи. она узнала, что такое мама, лишь в свои пять. что говорить о папе? папе, который мог бы её защитить. папе, который не позволил бы матери пропивать все деньги и жизнь её сделал бы самой лучшей. она в этом уверена. па-па, как превращённая в проклятие молитва. па-па, как то, что есть лишь у числа избранных, и она не в их коалиции. — чего молчишь? язык проглотила? — еле сидя за столом, умудряется в хвате крепком удерживать сонины руки, чтобы та не сбежала и все слова её дослушала до конца. соня с опаской мотает головой. — и что же я сказала? — заплетаясь, спрашивает, с угрозой вглядываясь в детские черты. — что я виновата. — стыдливо пряча взгляд. — в чём? ну же, скажи, в чём ты виновата. — смеётся ядовито, заплесневело. — посвяти же нас в это, доченька. — я виновата в том, что папа с дедушкой умерли. — со смирением, ещё барахтающейся на дне обидой и сломленной волей. чем-то, что трескается внутри осколками фарфора. а таня после этого, точно нарочно, хлопает в ладоши на весь дом, хрипя, какая дочь у неё молодец и какая та умная. — а ты быстро учишься, молодец, умничка моя. — щёки вспыхивают алым от стыда и досады. «пожалуйста, помолчи» кнопочкой красной ждёт часа своего выхода. — не то что этот... соню всю бьёт дрожь. ей ни сдвинуться с места, ни дослушать до конца, что та вообще говорит. слова снова причиняли ей боль. снова обезоруживали, несмотря на то, что слышала она их до этого бессчётное количество раз. будто роль в гибели этой она всё же играла, и не последнюю, только поняла это лишь сейчас. сейчас, когда не могла сделать ни одного лишнего движения. когда слова мамины проходят мимо ушей, когда слёзы непроизвольно и без разрешения катятся по щекам в неодобрительном пьяном гудке. «разве я тебе разрешала?» — правильно, соне не давали команды плакать, но сил сдерживаться больше не было, как и возможности держать себя дальше на ногах. где-то над ухом проносится скрипучее «влад!», и вот она чувствует, как её берёт на руки и тащит в комнату чья-то тёмная фигура. и, конечно, она знает, кто это. знает, чьи это руки. чьи это волосы, чей это голос, тихо шепчущий оскорбления. но предпочла притвориться. закрыть глаза, полные слёз, и хоть раз представить что-то хорошее. признать, что это то, чего ей всё это время не хватало, невзирая на то, что это — обман. — папа... она ногами тонкими обхватывает туловище брата и зарывается глубже в ворот его футболки, впервые за время долгое роняя при нём свои слёзы. мог ли влад сойти за папу? в темноте её кромешного горя на все сто процентов. а он словно мысли её читает и, укрепляя их объятия своеобразные, добавляет издевательски искреннее: — уже и во мне папу своего видишь? — и в ответ получает сонин слабый, но кивок. потому что делать вид, что ей никто не нужен, слишком сложно и муторно. потому что когда рядом никого, даже он — исчадие ада, с которым они так и не научились нормально общаться, сойдёт за ангела-спасителя. ангела-спасителя, который в свободное время был занят тем, что бил её, но всё равно находился рядом. ближе, чем настоящий отец, которого ей не довелось даже увидеть, и чьего присутствия не хватало, как воздуха в лёгких. — будь им, пожалуйста. влад от удивления дёргается и вздохом своим выражает этот очевидный вопрос «кем?» — побудь моим папой хотя бы на чуть-чуть.

***

вещи летят по комнате. все эти ставшие привычными за два года платья, туфли, жакеты, помады, туши для ресниц ускользают, как песок между пальцев. — что происходит? — она уходит. и соня не может себе этого объяснить, но она плачет. и плачет навзрыд, плачет так, как не плакала никогда. плачет, понимая, что не сможет удержать всё это. все эти типичные мамины штучки, ею любимые брелоки, её лаки для ногтей, её в аккуратную стопку уложенные вещи, сейчас разбросанные в хаотичном беспорядке. потому что что? она уходит. опять. соня ищет проблемы в себе. пробелы её характера, которые могли снова оттолкнуть женщину. может, она слишком уподобилась механическому роботу, пытаясь уворачиваться от её ударов, что попросту надоела? а может наоборот, слишком сильно завязала с самоконтролем. слишком часто дралась с братом, слишком часто не возвращалась с ночёвок у саши и слишком часто начала показывать ростки своего «я»? — влад, быстро неси сюда мою папку с документами, она на верхней полке над столом! всё? действительно всё? соня только закончила свой первый класс. была относительно счастлива, ходя под ручку с крючковой по всем потаённым уголкам их старой, древней школы. была максимально несчастлива, когда делала уроки с мамой, что с пьяной, что с трезвой. была грустной, была злой, была радостной, тревожной, мягкой, колючей. была какой только можно быть, а вышло так, что надо было продолжать оставаться никем. тогда, возможно, всё сложилось бы иначе. соне стыдно признать, но она привыкла. предала себя. простила и приняла мать такой, какая она есть, потому что лишь с появлением её осознала, как тяжело было жить без неё. да, с избиениями и миллионами ограничений. чувствами, похожими на ненависть, но лишь с маминой стороны, потому что сама соня никогда в самом деле её не ненавидела. только ждала, свесив лапы, когда же, когда наступит этот момент. момент, когда отрезанная пуповина срастается вновь, делая мать и ребёнка неотделимыми друг от друга и для друг друга людьми. соня хотела этого. хотела мамы. хотела тепла. захотела прямо перед тем, как та решила упорхнуть отсюда мотыльком и, видимо, отныне не возвращаться. а до этого боялась как огня. делала всё, чтобы её не видеть. жила у саши, запиралась у влада, потому что её собственная комната была слишком близко к ней. старалась не смотреться в зеркало, чтобы не увидеть ненароком отражение её в своём лице. всё лето проводила на улице, пока та пила, и заполнила тело своё таким количеством шрамов от дворовых игр, что ни один татьянин удар не мог бы с ними сравниться. соня научилась быть абстрагированной. научилась быть просто соней без приставки «кульгавая». без окончания «сергеевна». без дополнения «танина дочь». но теперь была готова аннулировать все свои умения, просто чтобы маму оставить дома, запереть её тут. ведь только недавно смогла перестать называть ту про себя полным именем и заставила перейти на это общепринятое болезненное «мамочка». — ма, где деньги на такси? — посмотри в сумке. все слишком спокойны по отношению к тому, что она уходит. не видят в этом ничего такого, мол, поигралась в семью и ушла, что с неё взять? но для сони это предательство. очередное доказательство того, что своё нужно держать при себе. соня так и делает, соня обещает себе сделать это. правда, с матерью подобное провернуть не вышло бы изначально. слишком велика контрастность чувств к ней, начиная с болезненного страха, заканчивая всё такой же болезненной привязанностью. — ну, пока? — она готова. стоит у двери в совсем-совсем лёгком пальто, с чемоданом, в шёлковом шарфике. стоит, не зная, нужно ли говорить что-то ещё. нужно. соня буравит её взглядом своим. просит, умоляет сказать что-то отдельное и для неё. она уже потрепала по волосам влада, чмокнула в щёку бабушку, а что про неё? что с ней? а про соню ничего. всё обрывается. конец. мама уходит. уходит, даже не посмотрев напоследок. уходит, рукой помахав в пустоту и в спешке выйдя к приехавшему такси. конец весны принёс с собой мать, он же её и забрал. холодные двадцатые числа мая. закончившийся первый учебный год. первое лето в качестве ученицы впереди. как отъезжающая всё дальше и дальше машина, вперёд в пустоту. вперёд от неё, вперёд из-за неё. — что ж, теперь можешь сказать, как тебе она? выводит из состояния ступора брата хриплый голос. его ладонь легла на её тощее плечо в жесте, кажется, поддержки. по крайней мере, ей так казалось до тех пор, пока тот не начал трясти её, как поломанную игрушку, которую нужно починить. — отстань от меня! — рявкает, чувствуя, как от злости на него медленно, но верно испаряется тяготеющая обида. влад это замечает. отмечает про себя и попросту не может себе позволить не подлить масла в огонь. — что, у мелочи зубы прорезались?

***

— я тебя ненавижу! подушку кидает в сторону него, получая злую насмешку и в угрозе поднятую руку. — умри-умри, чтоб ты сдох! не останавливается. не может не остановиться. он перешёл границы, которые нельзя было переходить. тронул то, что для сони неприкосновенно. — что, лялька-ангелочек так сильно тебе в плечо поплакалась? замирает. кровь бурлит в венах, готовая вылиться наружу из глаз и ушей. — я всего лишь повеселился вместе с друзьями сестры, что не так-то? этот день такой же, как всегда. противный и липкий. соня любила в лете лишь тот факт, что это каникулы. в остальном всё в нём комариными укусами писало слово «чересчур». спасение — это игры с сашей и холодный лимонад бабушки лизы, домой к которым она, как всегда, шла ежедневно. снова не стучится в дверь и, на ходу снимая шлёпки, идёт внутрь. — саша-а! я тут, пошли на улицу. — не получает ответа. — саша-а! обегает и кухню, и гостиную, и спальню самой саши, но не находит её. пока не слышит тихий плач где-то с правой стороны. соню точно пронзают пулей в лоб. мысли миллионными ворохами огибают череп, и нужда узнать, что случилось, встаёт первостепенной задачей в волнительных карих глазах. крючкова оказывается сидящей в кладовке, свернувшаяся в три погибели и руками в ссадинах и грязи пытающаяся вытереть всё не прекращающиеся слёзы. сердце сонино обрывается. падает прямо в желудок и шипами колючими обрастает в каждой клеточке. это точно вопрос не «что», а «кто», и сонины сразу чётко обрисованные подозрения никому не стереть. особенно ей, которую она сразу бежит обнимать, накрывая нагретыми солнцем руками её холодные, продрогшие плечики. — кто это сделал? — спрашивает, давит, смотря, как с каждой секундой саши становится всё меньше, и меньше, и меньше... она не отвечает, молчит, рыбой взгляд свой устремив в пустоту. не на неё. — саша! — срывается с губ крик, потому что пальцы уже дрожат от желания наказать тех, кто сделал это. кто покрыл тело подруги её красными царапинами и измазал в грязи, кто оттаскал её за волосы так, что те сейчас кусками опадали с головы. но она только дрожит и молчит, и соня заметила это уже давно. что саша не говорит. что саша никогда не говорит. точнее, перестала это делать. перестала делиться, перестала просить помощи, даже тогда, когда её обижали. ведь с девочкой уже не в первый раз так обходились, и ранее соня вычисляла в толпе этих обидчиков, давала им пинка и огораживала сашу от всего, что могло её как-либо коснуться. но что-то изменилось, и теперь всё сменилось тупой тишиной и сомкнутыми тонкими губами. — ну саша! — у неё сдают нервы и рвутся на части терпение, обходительность и вежливость. наружу рвалось природное нутро. то чрево, состоящее в родстве с такими, как влад. с берущими всё силой, режущими грубыми словами и не думающими над чужими чувствами. но то были чужие, а саша — своя. и главное для сони — не забыть об этом в пелене усиливающегося раздражения и паники. паники, что ситуация выйдет из-под контроля и в следующий раз подруга пострадает сильнее. пострадает, потому что соня не может вырвать из глотки её эти заветные слова. пострадает, потому что соня — мямля и не может, как тот же влад, заставить через силу сказать эти... — это твой брат. — она сказала, что ты натравил на неё мальчишек со двора и помог им загнать её в угол, как крысу. ты сам как крыса, чужими руками сделал саше больно! — соня в ярости. такой, что слепит глаза и съедает до основания скелет. она побежала домой почти сразу, как узнала подробности всего, что случилось. от них всё ещё дрожью вело тело, не позволяя ей успокоиться, выдохнуть, снизить тон. соня по-прежнему стояла на своём — на желании влада стереть в прах и убить. она не казалась себе недостаточно сильной для того, чтобы первой нанести удар, чтобы с кулаками наброситься на того, к кому презрение преобладало в наивысшей форме всех остальных чувств. не важно, что после этого ей дали ногой по животу и попытались отделаться. соня никогда так просто не отставала. — совсем уже чокнулась, блять, со своей подружкой. только и трындишь о ней, ебнутая, спустись на землю и веди себя нормально. — ещё один удар, скручивающий её пополам на полу и вызывающий в уголках глаз солёные слёзы. влад плюётся со смеху и хочет уйти. к друзьям на улицу, чтобы потом от бабушки скрывать запах сигаретного дыма и говорить ей «молчи» на всё, о чём та знает. теперь скрывать нечего. они вконец разъединились и обратно больше не соединятся. соня знает это наверняка, но не готова отпустить его. не готова дать ему уйти и избежать ответственности за содеянное. и пока тот обувается к выходу, тихо поднимается с пола, держась рукой за больной живот. влад стоит прямо у порога, готовый уже натянуть кроссовки и пойти, а у сони ни одной мысли в голове, но жажда мести, кипящая в поджелудочной. она не издаёт ни звука, когда с размахом толкает брата лицом с крыльца, слушая, как он вскрикивает от боли. но только поздно до сони доходит, что упал он не голую землю, а на гравийную дорожку. кровь течёт лужей, растёт на глазах, не прекращает, из лужи перерастая в море, как сонин за него склизкий страх. что, если она его убила?

***

касается рукой шишки, которую вчера вечером ей подарила бабушка после того, как поняла, что у влада сломан нос. и сломала его соня, став причиной израсходованных салфеток на бесполезные попытки остановить кровотечение. это был первый на её памяти раз, когда бабушка ударила её. сильно, с яростью, крича во всё горло, какая та избалованная и испорченная. — испорченный ребёнок! да от тебя отказаться мало, бешеная. воспитываешь всю жизнь, и вот какая благодарность. — ты? воспитывала? мне бабушка лиза сделала больше, чем ты! — значит вот так мы заговорили? тогда и бабушки лизы больше никакой не будет. завтра будешь сидеть тут одна взаперти, поняла?! за это соне уже было стыдно и горестно. ведь опрокинутая во время вспышки ярости фраза стоила самого дорогого в её жизни — саши, узнать состояние которой ей уже нельзя. двери действительно заперли снаружи. она стала пленницей собственного дома и умирала со скуки, успокаивая нервы трепещущие тем, что вернувшийся с больницы влад просто убьёт её в первую же секунду, и на этот раз бабушка не будет ему препятствовать. тоска такой силы и мощи, что девочка даже вспоминает о существовании книжного стеллажа бабушки с коллекцией книг ещё советских времён. пыльные книжки кое-где проели книжные черви, точнее, большую часть из них уже нельзя было читать без вычислительной лупы. но соне всё равно. она берёт в руки книжку с самой нижней полки, ведь не достаёт до верхних, и ту вертит так и сяк, прыгая по названию «чучело» невнимательным взглядом. читать не хотелось. хотелось исчезнуть. она пытается кое-где что-то почитывать, но на деле лишь стоит без дела, водя пальцами правой руки по страницам, а левой теребя края сорочки. и вся как ужаленная подпрыгивает на месте, когда слышит стон открывающегося замка. «бабушка?» — думает она. но вместо бабушки находит только влада, один только вид которого (с отёком по всему периметру сломанного носа в фиолетовых тенях) говорит, что ей конец.

вся жизнь застывает в одной долгой минуте. в одном чересчур длинном биении сердца. в одном чертоге чёрных глаз, похожих на её собственные. соня не шевелится, не дышит. воздух идёт не в лёгкие, а куда-то ниже, вспарывая когтистой лапой живот, делает больно. тишина прорезает угрозой уши, на языке морзе постукивая в такт чётким «беги». опасность чувствуется в каждом волосе на теле, каждом токе о кончики пальцев. она ждёт взрыва. ждёт, когда гром разразится в комнате и всколыхнёт её безжизненную тушку, как кусок мяса. но он молчит, и молчание его ценой в нервную систему. испытывает её, проверяет на стойкость, загоняет в угол. соня не знает-не знает-не знает, что именно сейчас должно произойти, и в поиске ответа взглядом плывущим приковывается к жилистым рукам с набухшими венами, к вздымающейся грудной клетке, из глубин своих выносящей в сторону её порывы дремучей мощи, которой ранее видеть не довелось. она чуяла ноздрями копошащуюся внутри ярость, хоть влад просто стоял, смотря на неё. но делал это так, словно хочет прибить на месте, прежде осуществив кое-что ещё. и это ещё ей не получалось расшифровать и вычислить, увидеть разгадку в острых углах челюсти. брат предстаёт в совершенно ином виде, иным человеком, даже не им, а каким-то зверьём. совершенно диким, неуправляемым, бешеным. и эта бешенство сочится сквозь плаху сдержанности, сомкнутых в попытке промолчать губах, голоде из тёмных зрачков, проникающих прямиком в душу. соня думает о том, куда начать бежать, если он набросится. точнее, когда он набросится. в какой унестись угол, какой вынести крик, что сжать в кулаках, чтобы отбиться. сколько времени ей понадобится на то, чтобы смыться отсюда, а главное, что именно тот собирался сделать? сорочки ткань прилипает к запотевшей коже, но не спасает от ощущения обнажённости перед чужим испытующим взглядом. взглядом, что мысленно срезал с неё шкуру. сколько длится уже этот зрительный контакт — бездна к бездне, тьма к тьме, блик сумасшедший и блик злостный, но он всё не заканчивается, незаметно для самой сони обезоруживая её, лишая возможности обзавестись заветным куполом из стекла. влад в любом случае разбил бы его ценой собственных костяшек. взор исподлобья и немота. соня вдруг чувствует, как спиной прижимается к брусчатой стене, понимая, что её стремятся вывести в тупик. шаг за шагом в тягучей неповоротливости. влад странный. странный в обманчивом спокойствии, что за собой скрывает очевидное желание лицо её расквасить в кашу. странный в молчаливости, странный в подрагивающих руках и сбивчивом дыхании. где был прежний он? влад, что с ноги вынес бы ей голову, только зайдя за порог. влад, что не поскупился бы на оду словесную из оскорблений. влад привычный. влад, который был раньше. влад, которого она знала. теперь перед ней незнакомец. неожиданно страшный незнакомец. соня же никогда до дня этого его не боялась. да, они дрались, а если говорить честно, то тот избивал её большую часть жизни. но это была обоюдная ненависть, обиды, корень которых заложен в их днк, общий костёр, дрова в который подкидывали оба. просто брат и сестра. просто на равных ненавидящие друг друга брат и сестра. можно ли назвать их равными сейчас? точно нет. и без того маленькая соня съёживается до размера мелкой мышки, подмечая новым для себя взглядом — взглядом жертвы — какой у влада большой для мальчика-подростка рост, какой взрослый у него оскал, какие чересчур сильные руки, что могут за раз свернуть ей шею. способный не покалечить, убить. в голове вдруг высвечивается неоновой лампочкой вопрос: «что мешало ему сделать это раньше?» сломать её полностью, приструнить одним касанием все только сейчас показавшиеся смешными, ранее предпринимаемые попытки мстить и обороняться. если он всегда был таким — сплошь бедствие, толкающее в бездну, что заставляло его останавливаться? для чего всё это время не добивал её? для чего... оберегал? мысль последнюю не успевает обдумать, разложить по полочкам, объяснить для своего напуганного детского сознания, как падает на пол вместе с тяжестью восьмидесяти килограмм, как чувствует навалившуюся на неё с прыжком тушу, как кричит, надрывно, разрывая горло, ведь это больше не он. соня знала: край спортивных штанов, раздвигающий её ноги, и рука у шеи не могут уже говорить о классической драке удар за удар. это было нечто другое, ею ещё не опробованное и природой своей непонятное. влад прыгнул на неё хищником на добычу, так, будто собирался есть её без остатка, пронизывая клыков остроту до самой глубины нежной кожи, до самого основания хрупкого скелета. разносятся по пыльной тесной комнате «влад» и «отстань». много «влад» и «отстань», потому что он не прекращает творить с ней странные вещи, но вместе с этим не делает ничего. ни крови, ни синяков, ни ссадин. соню не бьют и соню не душат, хоть и оставляют почему-то руку у шеи. лишь держат в плену конечностей, прижимаясь всем телом своим к её, и это больно, потому что влад огромный, и одной его грудной клетки хватило бы, чтобы накрыть половину из всего сониного роста. он вдавливает весом своим девочку в твёрдый пол, не даёт пошевелиться, не даёт что-либо сказать, накрывая ладонью рот. а соне нечем ответить, кроме попыток увернуться и спрятаться. от влада и его тяжёлого дыхания. от рук, в треморе пробирающихся в каждую её часть, каждый жалкий сантиметр жалкого тряпичного тела. что это было? что означало? почему он всё ещё молчал? соня немеет. от внезапности, неизвестности, мрака. от того, каким казалось всё неправильным, каким непривычным, каким опасно медленным в не сходящих стрелках на часах. — вла... — успевает выговорить прежде, чем пальцы мозолистые врываются в глотку, всеми четырьмя принимаясь тормошить стенки её горла. заставляя задыхаться, заставляя кряхтеть. от грязи чужих фаланг, от боли в треснувших губах, от послевкусия копоти вечно немытых рук, от того, как накатывал рвотный рефлекс наравне с жутью истеричной и слезами жгучей паники, юлой крутящейся в лёгких. а влад всё молчит и только дышит сильнее, громче, жаднее. точно сквозь зубы, сквозь клыки пропуская в себя весь накалившийся воздух, горячий, как к позвоночнику приложенная кочерга, как желание, тянущее вниз живот в мучительной истоме. — соня... голос его сорван, весь охрип и словно фальшив. она не узнает его, не хочет узнавать и только пытается сделать вдох с пальцами внутри своего рта, которые тот так не хотел оттуда забирать. — соня... снова. на этот раз ещё медленнее, тягуче и более беззлобно. где был ослепительный гнев, где маты, закладываемые в голове её фундаментом строящейся личности? плаксивый хнык вырывается против воли с губ. соня не собиралась показывать слабости, но дрожала как в последний раз, так и не сумев объяснить, «почему». что это всё значило: жажда его сшить в единое целое их тела, кажущаяся непозволительной близость. близость неудобная, близость неловкая, стыдная и, в конце концов, болезненная. близость, сопровождающаяся ощущением несмываемого позора. близость, которую ей так упорно на данный момент навязывали. коленом у ног, второй свободной рукой, пробирающейся с щиколоток к тому месту, которое соня и вслух-то никогда не называла официальным названием. парадоксальная странность, ужас в том, каким всё только на первый взгляд казалось спокойным. соня не могла растолковать это в полной мере. но ей было малопонятно, почему в ней такую реакцию вызывает эта ситуация. брат, как обычно пожелавший сделать больно, но другим способом. «наверное, в этом нет ничего такого?» — сколько угодно могла убеждать себя она, уже не сдерживая хлынувших слёз влагу в уголках глаз. да, может быть. ведь «её хотя бы не били». влад даже целовал её губами толстыми в напряжённый висок в жесте успокоения, в жесте даже нежности ладонями скользил по животу её лёгкими штрихами. так что, это дурно? это неправильно? соня не знала, и в этом, пожалуй, заключалась самая главная её загвоздка. она не знала граней, не знала правил, не знала, где начинается первое, а заканчивается второе, как и не была в курсе того, сколько ограничений есть в доступе к её телу. телу, ставшему отдушиной для влада. влада, наконец вынимающего пальцы свои из её рта. влажные, покрытые слюной, мокрые, большие. он на них смотрит с трепетным ожиданием, пока соня пытается выровнять себе дыхание в вопросе «за что?» и тихо роняет слёзы по щекам, чувствуя, как внутри что-то отмирает с ужесточающейся скоростью. как быстро сталкиваются материки души, как быстро те стираются в прах, оставляя на месте её растянутую лужу бессилия — бессилия, что сразу же перерастает в агонию просьб отстать и позволить ей умереть. всего лишь грубость, а сколько разрушающей мощи, сколько угрозы в каждом жарком выдохе в разгорячённое детское ухо, краснеющее от неправильности, краснеющее от выхода за грань, которую никто ей не обозначал, о которой она могла догадываться лишь по собственным реакциям. по дискомфорту, страху, нужде отключиться от окружающей реальности и стать мягкой безвольной набивкой для подушки. только не собой грязной. той, чью юбку от сорочки приподнимают наверх, внимания не обращая на всхлипы и по руке заряжая ударом за попытку прикрыться. той, чьи трусы стягивают до колен. так просто, так быстро, будто лишить человека кожи — это самое обыденное в мире дело. той, в которую без предупреждения вставляют все четыре фаланги сразу — до костяшек, до разрывающего перепонки крика даже через зажатый рот, до трясущихся в оцепенении ног, которых не остановить, пока тот внутри. двигается в ней пальцами, тугость сестрёнки отмечая с удовольствием нескрываемым. уповает, глядя на исполненную маниакальную мечту. наполовину исполненную маниакальную мечту. видит, с кровью приливающей к паху, сестрёнку в красивых потёках слёз, беззащитную, сломанную, почти полностью обнажённую. голый низ и вид открытый на белый живот, такой, что приподними ещё чуть-чуть — и увидишь бугорки маленькой груди, сможешь сжать в пальцах розовые бутоны сосков. как он и хотел — грязно, тихо, жестоко. и картина эта так преступно притягательна, что влад не выдерживает. вынимает с хлюпаньем из сестрёнки четыре своих пальца. но не потому, что захотел отпустить, пожалел, посочувствовал, а лишь затем, что собирается взять от неё больше. последний сок. последнюю слезу. последнее слово. соню не берёт от этого облегчение. её не берёт ничего, кроме унижения и одиночества. одиночества в своём несчастье быть выбранной им. одиночества в ноющих мышцах и бесконечной нирване боли, что стёрла уже в прах все зубы, вырубила свет в конце тоннеля и, забрав из одного круга ада, теперь выносит её в другой. во что превратилась за мгновения эти короткие соня? в ничто из-под обёртки мусора. как с каждым толчком пропадающая человечность, как с поцелуем в висок перед разрывом её организма на две разные стороны. ничего. пустое место. кукла, которой пользуются. которая раздевается только потому, что кукла — это кукла, а ею соня и была. стала. куклой влада, что продолжает осыпать её поцелуями сумасшедшими то между ног, то в шею. целуя зубами, чтобы дёргать плоть и доставлять коробками целые медианы боли перед тем, как сделает всё снова. слышит, как расстёгивается ремня пряжка, и автоматически зажмуривается, терпя всё, что ей преподносят. но это только влад — только влад, взявший её руку в свою и опустивший её вниз. к чему-то тёплому и большому, в ладони ощущающемуся липким сиропом и шумной догадкой «это он!» она не знает, нужно ли ей кричать, нужно ли вырываться. ничего не знает, чувствуя боль тупую от внутри побывавших пальцев, и плачет. тошнота висит в воздухе, готовая нанести удар, а чужая ладонь пальцем насильно приоткрывает ей рот и заставляет смотреть. — соня, посмотри на меня. посмотри, что у тебя в руке. а в руке словно мокрый червяк и слизень, отдающий неприятным запахом и с каждой секундой будто становящийся всё более мокрым и всё более крупным. нет. она не готова на него смотреть. не готова, но всё равно распахивает глаза из-под ресниц и смотрит на то, что у неё там, ведь своей воли больше нет, и её тоже, казалось, больше нет. был только влад и его разбухший член, эякулирующий ей в ладонь, но, конечно, никаких таких слов соня не знала. для неё это лишь жуткий непонятный процесс с выделением из места, «которым писают» (как говорили во дворе все стеснительные девочки и она сама), странной белёсой жидкости, обильно капающей и пахнущей горьким перцем, что слезит глаза. для неё это ночной кошмар. тот самый странный сон, что приходил после «ночёвок» у влада в комнате, где ощущение рук там, где не надо, являлось самой базовой вещью на планете. только теперь в происходящем задействованы не только руки, и соня не занимала отныне второстепенную роль якобы спящего персонажа. она была в центре кадра, вся из себя как готовая киношная картинка. «мечта». мокрая и вязкая. приготовленная на мясном соку точно для него. он направляет сестрёнки дрожащие от непонимания пальцы по своему члену, говорит «нажми тут», «погладь здесь», «почеши пальчиком вот это колечко». — влад?.. — подаёт наконец от шока пропавший голос. — м-м. — мычит то ли в ответе на её зов, то ли от стона сдерживаемого удовольствия, кадык запрокидывая наверх и руки сестрёнки закрепляя вокруг уже полностью стоячего члена. — что ты... — не может подобрать слов правильных, словно не было ничего, что подходило бы к их ситуации. словно соня выпала из матрицы, получила то, что получить нельзя, и никто никогда не сможет объяснить ей, как так произошло. — что ты делаешь? дышит тихо и часто-часто, взгляд свой не в силах отвести от собственных пальцев, что против воли творили нечто странное с владом — из него всё никак не прекращали выходить жаркие стоны, смущающие слух. — а ты разве не понимаешь? учу тебя. — где-то между стенаниями выдаёт с ухмылкой, соню оставляя всё в том же состоянии подорванного ступора. «учить чему? неужели в будущем придётся делать это снова?» соне уже не нравилось. не нравилось ни быть под владом, ни делать что-то с ним. ей мерзко и стыдно. видеть брата без штанов. касаться его вот так, голой рукой голой кожи, пачкаясь в чём-то полупрозрачном и с секундой каждой приближая и себя, и его к краю. пальцы уже устали, а владу всё мало. он говорит: — сильнее, сильнее, сильнее. так, словно готов тут же на месте и отключиться, а она поддаётся и от страха колючего не может ослушаться. всё по тому же сценарию пальцами вверх-вниз. грубее, когда он хочет. мягче, когда он хочет. — да-да-да... доносится сквозь сонин собственный внутренний гомон. его странные вздохи словно пачкают её, вторым слоем грязи покрывая без того нечистую плоть. «прекрати. замолчи, заткнись, заткнись». кончиком пальца натыкается на колечко на розовой головке и, не подумав, надавливает на него, как в секунду ту же капли горячие одновременно с особенно громким «ах» текут по фалангам её пальцев, обжигают кожу вместе с пика достигшими стонами, сорвавшимися на крик. соня резко отскакивает, очнувшись словно ото сна. влад обессиленно укладывается на пол, забивая на следы собственного семени на полу, тогда как сестра уже трусы натягивает, чувствуя, как всё ещё горит нежная кожа там, и убегает в комнату свою, комодом запирая дверь. сердце стучит в груди с отвратительной быстротой. слёзы текут по щекам её, а она не может их даже вытереть, потому что не смыла с себя всё ещё влада отвратные выделения, а выходить боится. теперь всего боится, распластавшись как букашка растоптанная на кровати, стараясь, честно стараясь провалиться и в сон, и вон из этой жизни.

***

полночи ей снятся кошмары. сцены с повторением пройденного. мучительная необходимость продолжать делать то, что не нравится. а зачем соня вообще на это согласилась? если желания её спрашивали, конечно, потому что из памяти детали такие отбросило напрочь, оставив только голые ощущения. грязи, скольжения, прогорклого запаха и сухости во рту. боли от толчков пальцами, грубых, небрежных, через ту самую горячую точку словно пытавшихся коснуться её внутренностей. крутит живот и наворачивается рвота, но она не может позволить ей выйти наружу. потому что он находится за стенкой, дышит ей в спину сквозь преграды из дерева и только и ждёт того, когда можно будет взять её снова, заставить лечь под него и щупать себя до бесконечности, до самого утра, до безумия, до смерти. у сони не получается провалиться в сон. в прошлом влад разделся догола и членом своим, что размером сравнялся с её ростом, пытался раздавить, ударить, проникнуть внутрь. не смешно, совершенно не забавно, ведь, как оказалось, такое очень даже приближено к их больной реальности. девочка одеяло натягивает до подбородка и прислушивается ко всему в доме. к тиканью часов, собственному дыханию, писку комаров. ко всему, что может предшествовать его приходу сюда, к её крепости забетонированной. но зло всегда приходит неожиданно, сколько не настраивайся. ты ни-ког-да не бу-дешь го-тов. вдруг комод, казавшийся неподъёмным, падает на пол с сокрушительным грохотом в до этого царившей тишине. она кричит, с места подрывается, сжавшись в углу и руками накрыв голову так, будто это могло её спасти. будто он не мог так к ней подступиться. наивно. жалко. неправдоподобно. ведь он приходит, подходит, наклоняется к ней, такой же реальный и обычный как несколько часов назад. тот же влад, на плече которого она плакалась об отце. тот же влад, которому она жаловалась на избиения матери. тот же влад, который бил сильнее, но боли в жизни принёс меньше. по крайней мере, до этого дня. с него он стал победителем. влад, на лице которого всё ещё считались последствия от удара о землю. от удара, что произошёл по её вине. озарение слепит глаза мучительной вспышкой. соня, кажется, всё поняла. — влад, прости, я больше так не буду. — плачет, зарывшись в ладони. — прости что толкнула тебя, мне правда очень и очень жаль! собственная вина выглядит страшнее его наказания. лужа крови влада предстаёт перед взором с запахом ответного толчка — толчка вовнутрь неё с влажными поцелуями в шею. — прости, пожалуйста, прости! я не буду, я больше не буду, я исправлюсь! — молит, не веруя в бога, но веруя в дьявола, что стоял сейчас перед ней. всё те же угольные волосы. такие же, как у неё, губы и глаза, рост почти метр восемьдесят в его-то четырнадцать лет и совершенно потерявшее всякую детскость лицо. всё как раньше. абсолютно ничего не поменялось, кроме того, что маленький брат стал большим. и это страшнее, потому что означало, что соня все эти годы жила с монстром под боком и ничего не замечала. доверяла и ненавидела, дарила ему все свои человеческие чувства, когда надо было просто умереть. сейчас уже поздно. сейчас уже ничего не изменить. свет, камера, мотор. — ну-ну, — всё тот же вечно хриплый голос, но теперь ей казалось, что он стал более сытым. как у голод свой утолившего зверя. — как мило, что ты думаешь, будто это всё из-за какого-то носа. соня чуть приоткрывает глаз и видит, как другой, с искрящимися мечтательными фейерверками, смотрит на неё в упор. — а теперь вставай к стене.

***

дни не летят, не проходят, ползают. в мучительных ночных сеансах, в попытках докричаться до бабушки, но утром даже не решаясь посмотреть той в глаза. стыдно. а влад это замечает, понимает, пользуется и сменяет недолгую милость на очередной гнев. — ах ты малолетняя мразь! сил моих больше нет. всё, к крючковым отныне ни ногой. будешь сидеть тут с владом, пока я на работе. и разве соня может поспорить? может что-то сказать? вставить хоть слово? её не слышат, не слушают, и единственное, что было — саша — сразу становится для неё непроходимой чертой. человеком с другой планеты, живущим по ту сторону забора. а новым досугом вместо игр становятся разговоры с братом и их теперь ещё и дневные сеансы. он рассказывает во время них много разных вещей. о теле, о том, что с ним можно делать. об отношениях между мужчинами и женщинами. о том, что это значит, быть женщиной. что она должна делать, как женщина. выглядеть, как женщина. думать, как женщина. и соня сама не замечает, как подстраивается под эти навязанные каноны. ненавидит эти встречи, ненавидит под него прогибаться, но отчаянно хочет угодить, презирая в себе эту жаждущую похвалы шавку. не видит, как становится кроткой, маленькой, гибкой. как распускает волосы, когда он находится рядом. как приспускает рукава, тоже когда он находится рядом. это как магия. заклинание, вынуждающее её становиться другой в его присутствии. не только бояться, не только блевать ненавистью, но и желать понравиться. лишь в те моменты, когда он поблизости. во все остальные, в часы, а иногда лишь жалкие минуты своего, казалось бы, освобождения, она сама себя заковывает в железные оковы, делая даже хуже, даже больнее, чем он. свободы попросту нет. влияние влада на неё повсюду. и когда соня с ним, то от страха и напряжения автоматом выполняет все его требования. без борьбы, без споров. попытки были, попытки не оправдались. остались только угольки, в которых ещё возможно поддерживать подобие жизни. а когда его нет, все те мысли, весь тот ужас, который рядом с ним она закидывала себе за голову, падает прямиком на неё, становясь раза в два сильнее и разрушительнее того, что изначально было. соня всё закручивает, хотя лучше бы перекрутила себе череп. и это часть её новой жизни. часть новой её, в которой нет больше никого, кроме влада. мир тускнеет, становится ничем, и единственный огонь, пожирающий её заживо, убивающий, но вместе с тем держащий на плаву — брат. один-единственный на всём белом свете. тот, кто и истребил весь остальной белый свет, а её держал тут в качестве игрушки. кровь везде. кровь — её собственная. струит по ногам, по бёдрам, красит старую простынь, которую под неё подложил влад, в свой алый красный. жжёт, обжигает, прижигает. заставляет скулить и кусать эту самую простынь от отчаяния. полностью голому телу жутко холодно, но единственное, что его накрывает — грудь влада, обнимающая её со спины. её маленькую, её, что чуть выше его локтя. её, о которую он недавно толкался и бился, как угорелый, пронзая плотью плоть до болезненных спазмов, искр и судорог. она, что стояла к нему спиной, как он и просил. она, в которую войти получилось лишь наполовину, но и этого хватило (к неудовольствию влада), чтобы перейти черту и довести до кровотечения жалкую плюшевую обивку. такой она была немощной, никчёмной, несуразной. язва в сто двадцать с чем-то сантиметров, мелочь под ногами, которая казалась такой удобной игрушкой для блядства и оправдала все его поставленные ожидания. он вновь оставляет на ней свои следы. пачкает тощий зад, размазывая сперму между ягодиц, рукой держит за шею, дёргает за волосы, те на кулак наматывая в тихом скрипе половиц. всё было очень тихо. и как показалось владу, сестрёнка была очень даже не против этого. молчала, слёз старалась не лить, ещё и принимала его в себе, как родного. — молодец, сонь. ты теперь совсем взрослая. — говорит он, чмокая её в шею и наконец освобождая из хватки своей светлые каштановые патлы. так и проходили их встречи. в клоках волос на полу, от частоты посещений теряющих не длину, но былую густоту. в крови, до которой, впрочем, тот старался её не доводить. в немых слезах и немом сокрушении, что в нём отзывалось только больше эякулирующим пахом и зыблющей похотью, суть которой вскрылась сразу же после первого раза. соня отныне видела всё. всю ту пошлость, населяющую каждый периметр планеты. всю грязь, всё желание обладать. всё, что было у влада, было обыденным. это был его мир, играющий по его правилам, а соня просто поддавалась им. слушалась. делала так, чтобы там всё не рвалось до крови. вела себя так, чтобы к ней были менее грубы и менее жестоки. видоизменялась, пластилином гнулась под каждое новое движение, становилась иной, другой, той соней, у которого никого нет. и этого, конечно, никто не заметил. кроме саши.

***

сони больше нет. второй год школы проходит мимо неё, несмотря на то, что бабушка разрешила им вновь видеться с сашей. но это ей было теперь попросту не нужно. интерес ко всему старому исчез, любовь скрылась за той темнотой, что пришла к ней этим летом, и в смраде осени ещё не успела вернуться обратно под туманной простынёй. соня будто не чувствовала вкуса. ни к чему. ни к еде, которую клала себе под язык. ни к жизни, отчего-то всё ещё продолжающей идти «своим чередом». мир не имел ни формы, ни цвета. пустое пространство с точкой бесконечной боли в центре, к которой простиралось всё, что она знала. все мысли, все действия, всё в итоге вело к ней. пробиралось сквозь тернии только для того, чтобы испытать агонию высшей меры на собственной шкуре. на какое-то время её перестают трогать, и за этот короткий промежуток передышки соня вроде как начинает заново жить. они с сашей снова близки, но теперь не она буравит её взглядом в целях выведать правду, а саша в своей особенной манере смотреть так, что хочется в действительности всё рассказать. прям всё-всё-всё. но соня бы не смогла. не найдётся определения для того, что с ней происходило, и сашеньке об этом лучше не знать, не копаться в её грязи. вот так идёт месяц за месяцем, и соня не замечает, как проходит уже год после первого... она сама не могла сказать, чего. этот год сделал её чуть выше, чуть худее и намного-намного злее. жёстче. более чёрствой. соня, кажется, перестаёт ждать маму, перестаёт любить бабушку. перестаёт в целом любить так, как любила раньше. нежной милой любовью. отныне чувства для неё — контроль и вечная погоня за личной безопасностью. даже в отношении саши. может быть, особенно в отношении саши. началась эта ревность, эта потребность оградить, которую да, она в себе глушила, но та всё равно прорывалась наружу. люди — она их ненавидела. и всё это ненавистное ей постоянно крутилось вокруг любимого, пачкало его, хотело обидеть. она видела своими глазами-сканерами, как смотрят на сашу другие такие же мальчишки, как влад. как смотрят парни, мальчики, мужчины. какова их испорченность, какова вероятность того, что все они мыслили в отношении саши такими же категориями, как брат над ней. в жажде выпить все соки. поработить, унизить, присвоить. не лучше ли тогда присвоить ту себе, чтобы не позарились остальные? держать у себя под боком, знать, что, где и когда. хранить уверенность, что никто больше к ней не притронется. у сони не было власти над телом своим, но она могла успокоение себе найти в защите тела другой, её второй версии, второй половины, единственного, что ещё не удалось разбить... так она считала, когда после празднования дня рождения крючковой шла обратно к себе домой. внутри — темнота и пустошь. бабушка с владом должны быть на работе. поэтому соня думала выдохнуть. май и июнь вышли такими загруженными, что с братом она почти не виделась. тот ел, спал и уходил по своим делам, оставляя соню в странном состоянии... покоя? девочка ходит по кухне и достаёт себе то булку, то сахар, чувствуя по коже острые покалывания от волнения. целый год и такое же лето. она снова носит те же шорты и футболки с коротким рукавом. снова обнажает вид на коленки и выглядит голой. да, теперь всё, что не скрывает каждый периметр тела — нагота, обнажёнка и похабщина, заслуживающая наказания. выходит так, что наказания она и заслуживала, будто подсознательно ждала, чуяла, как надвигается опасность, и не могла ничего сделать, чтобы отгородить себя от неё. выходит, права. выходит интуиция у сони рабочая. ведь проклятая дверь у них не скрипит, не предупреждает о том, что кто-то ушёл или вышел, и времени на то, чтобы среагировать по-другому, попусту не остаётся. влад заходит, отмеряя шаги заношенными кроссовками. заходит, словно гость, ждущий угощения. а соня вжимается в стул и застывает, вспоминая то успевшее стать забытым в веренице недавних событий чувство. чувство парализованности и абсолютного подчинения.

***

снова-снова-снова всё то же самое, но после вкушенного относительного спокойствия возвращение к старому ощущается ещё тяжелее, сильнее, больнее. тяжело по приказу раздвигать ноги. тяжело лежать, как прежде, на полу, чувствуя, как половицы впиваются в спину. тяжело учиться заново быть послушной, понимая, что на бунт она не способна. кого угодно соня была готова ударить, оскорбить, принизить. кого угодно, но только не его. соня ненавидела всех, но влада — особенно. и эта исключительность выражалась в такой же исключительной пассивности её положения. спустя год не осталось даже звуков. полная тишина. полная свобода действий для него, и заключение для неё. те же поцелуи в шею. те же кулаки, наматывающие на себя её волосы. волосы, которые хотелось отрезать на корню с каждым чёртовым прикосновением. но влад, исступлённо любящий эти длинные патлы, просто пришил бы их обратно толстыми чёрными нитками, смотря, как по скальпу съезжает кровь. как потихоньку стираются и внешние сходства её с человеком, превращая соню в то, чем она являлась внутренне — игрушкой в его руках. — сонечка, тебе нравится? — сквозила издёвка в вопросе, унижение направляя дулом пистолета в висок. он снова принимается за старое. щупать её пальцами. плоскую грудь, тощие бёдра, съехавшее вниз, к коленкам, бельё. «да, да, да», — надеется, что он прочтёт это в её слабых кивках, потому что на большее не хватит разморённой головы, намеренной взорваться от нескончаемого потока грязных слов. он любил болтать и делал это искусно, иглами давя на вены. вынося весь её холодный ступор в жаркую агонию. — помнишь, как тебе нравилось делать вид, что я твой папа? шум в груди усиливается. сдавливает лёгкие. мешает дышать. — таня так всех затрахала своим нытьём по дяде, что ты впрямь начала искать его. и нашла — во мне. задыхается. не может поймать хотя бы глоток. в венах удерживает закипающую ненависть. — тебе понравилось, соня? я хорошо изображаю папочку? всё летит к чертям. выливаются через слёзы. выходит через всхлипы. влажные, громкие, отвязные. сопли смазывают личико, смешиваются со слезами, выводят одно уродливое изображение застывшей боли. — соня? — из занебесного мира пением ангела. да, ей так плохо, что в кругу бесконечного ада слышится голос единственной отдушины. слышится и... видится? всё меняется в мгновение ока, и то, что она успевает сохранить у себя на глазницах — выражение ужаса на чужом лице. саша, которая стоит у дверного проёма и смотрит на то, как влад трогает её между ног, как сам готовится снять по обычаю брюки. как наливаются кровью глаза, как слёзы первобытного ужаса сыпятся солью и липнут к ресницам. как готовится разнестись крик из уже искривлённого рта. но саша не успевает. ни сделать шага в сторону, ни произнести хотя бы слово вслух. соню отпускают. бросают со спущенными шортами на полу и кидаются к ней. к саше. быстро, молнией ударив по макушке и зажав большой ладонью рот. видит, как крючкова бьёт его ногами, как ей заламывают руки и принимаются душить. страх. вот он, вернулся с умноженной силой, со всеми сбывшимися опасениями, но что же это? соня не может сдвинуться с места. когда сашу принимаются так же остервенело целовать, так же рукой пробираться под платье, в котором она праздновала свой день рождения, так же, как её, хватать за волосы и трясти, словно куклу. вот же соня, исполнились все твои страхи. почему же ты ничего не делаешь? а разве она знала? почему не может дёрнуть даже пальцем, это же саша. бездействие ощущается как предательство. чувствуется как предательство и им же и является. соня осознаёт ничтожность собственную под звуки сашиного кошмара, под стоны обретения ещё одного ада. — тише же ты, блять! — рычит на неё влад, пощёчинами проходясь по обеим девичьим щекам. соню от этого мутит. она словно смотрит на саму себя со стороны, но всё кажется ещё более ужасным и страшным по причине того, что это происходило с сашей. её сашей. которую она не могла пойти и защитить лишь потому, что это был он. они плачут вместе. воют, хнычут, вопят, и каждый раз по-разному. соня — наблюдая за тем, как сашу тоже валят на пол, как так же присовывают эти поганые, вечно грязные пальцы между ног, спускают трусы, приподнимают юбку. как одной рукой он пробирается туда, а второй душит, нагибаясь к самым губам её с угрозами. — кому-то скажешь — убью. и соня не просто уверена, соня знает, что будет так, как хочет он. что саша ничего не скажет. что станет пленницей положения, решит уйти в могилу с этой тайной бессмертной в гробу. — я не прикалываюсь, крючкова. одно слово — и тебя будут собирать по частям. пустой блеф. пустые угрозы. какой-то своей частью она это понимала, но точно не здравой, что всегда находилась в спячке с его приходом. — поняла? а вместо ответа плач протяжный и просьба отпустить. сердце обломками рушится и распадается на части от этого судорожного рёва, как олицетворения всего того, что происходило у неё внутри, но не могло выйти и потому разъедало по кусочкам внутренности. ещё одна пощёчина. ещё один хрип от невозможности сделать вдох. соня уже не может, не выдерживает, не способна вытерпеть хоть чуть-чуть. но что она сделает, если у неё не получается даже встать с пола? немота коркой покрыла тело. тело, что перенимало всё то, что сейчас происходило с сашей, ведь знало наизусть каждое действие, каждый следующий за ним ход, каждую степень боли от них. раз — он снимает окончательно штаны, членом толкаясь в детскую промежность. два — затыкает девочке рот, всё в той же традиции просовывая в него четыре пальца, а оставшимся пятым умудряясь давить на гортань с глухим стоном. всё знакомо. всё неоригинально. но это «всё» на фоне сашиных слёз и сашиной боли. боли, которую ей не унять от своей же слабости, и понимание это рушит последнюю надежду вместе с первым вскриком саши от первого проникновения.

***

его нет, но он есть всегда. теперь не у неё, у них. саша с соней долго после случая этого не общаются. как думала соня: «потому что я не защитила её» как думала саша: «потому что я стала ей противна» глупости, сущие глупости, и они теряют уйму времени на этот вздор. не разговаривая, избегая друг друга, ходя вокруг да около в молчаливой агонии. но в конце концов половинки всегда находятся. или возвращаются. и саша с соней возвращаются друг к другу тоже. не прежними, нет. отныне это совсем другие люди, совсем другие подруги, которым совсем не легко приходить к старому, зная, что в памяти у них прокручивается один и тот же день. одно и то же событие. отправная точка в общий ад. ведь как бы ужасно это не звучало, проживать подобное с кем-то оказывается легче, чем в одиночку. соня считала, что если оттолкнёт сашу, прекратит всякое с ней общение, то сделает её неприкасаемой. но ошиблась. поняв, что крючкова действительно молчит и будет молчать, он пошёл напролом и затащил её обратно к ним домой, насилие проявив уже во второй раз. только тогда у сони щёлкнуло, только тогда до неё дошло, что уходить от саши бесполезно, что всё по отношению к владу, кроме томительного ожидания его отъезда, не имеет и не играет никакой роли. они в ловушке. в плену четырёх стен. так почему нужно бежать друг от друга? бояться друг друга? будто у них не одна история на двоих, будто им есть что друг от друга скрывать. соня уже не скрывает ничего. раскрывает душу нараспашку. выдаёт саше в один день всё, что творилось с ней летом после первого класса. и плачет-плачет-плачет, прося прощения, что не может перебороть это за них обеих. выжечь влада из жизни для их блага. а она, как всегда, не осуждает. роняет слёзы крупные вместе с ней и в объятия свои тёплые тащит, соединяя в одно целое их общее незнание того, что делать дальше.

***

жить как никогда страшно. страшно носить в груди один и тот же секрет. страшно бояться не за себя, а за другого. «что там с ней, пока я не рядом? трогает ли он её, хочет ли сделать это?» — размышляют они обе, хоть это и не имеет смысла. и в одиночестве, и вдвоём они — порождение бессилия. попадают под огонь его и когда находятся вместе, и когда идут порознь. всегда и везде. он где-то у них на подкорке, как раковая опухоль, как сильнейшая рана, а друг для друга они — обезбол с тяжёлыми побочками. соне не посчитать на пальцах, сколько за год этот было их совместных... процессий? когда влад во всю мощь свою вкладывался в извращения, когда сильнее всего стремился передать им этот ужас и страх, когда вспарывал им грудную клетку и плевался ртом в рот. но вот для него заканчивается уже лето после девятого класса. очередное лето, которое они с сашей со всей души ненавидят, помня, сколько раз он ловит их на улице, в магазине, в гостях, говоря «нам пора» и запирая дверь в дом, зная, что бабушка всё равно придёт лишь под ночь со своей новой летней подработки. осень прозвучала колоколами спасения, и взволнованная до ужаса соня приходит к саше, от волнения даже начиная стучать по двери вместо того, чтобы равнодушно туда зайти. саша открывает ей дверь с нечитаемым вопросом, но лицо сонино говорит само за себя. — он уезжает. сегодня.

***

недолгий период расслабления длится ровно месяц. за этот месяц их никто не трогает, не лезет под одежду и не заталкивает в угол. впервые за эти наполненные дорожной пылью годы приходит что-то вроде умиротворения. но соня, конечно, не может позволить себе расслабиться. поскольку слишком хорошо знает влада. он максимум получит диплом от этого колледжа и вернётся обратно в лесогорск, портить им жизни и скрашивать свою собственную. оставаться тут — равно самоубийству. так что она начинает приводить в исполнение размытый план их будущего переезда. только «их», никаких «я» или «она». во-первых, учиться. потому что услышала от кого-то, что за хорошие баллы на государственном экзамене можно будет поступить куда угодно, хоть в москву. и эта фантомная москва становится не мечтой, целью. соня ещё слишком мала, чтобы мечтать о каких-то высотах. её предел — место, в котором влад бы их никогда в жизни не нашёл. во-вторых, деньги. и маленькая соня находит способ зарабатывать. с бабушкой ходит по вечным её подработкам, точно так же готовит пирожки, маринует овощи, варит варенье и продаёт их, сидя за столом как торговка, но копейку первую получает и всё до последнего откладывает. такая бесконечная загруженность позволяет не сойти с ума. финишной прямой маячит где-то о-очень далеко, но способствует тому, чтобы меньше думать, меньше размышлять над тем, во что вообще превратилась её жизнь, из какой преисподней она недавно вышла, и, конечно, понимать, что рано или поздно туда вернётся. ведь возвращаются не только саша с соней, влад тоже делает это уже на новогодних каникулах, пачкая новый лист жизни заходом первым с пинка. и когда приходит саша, начинает год этот с очередной общей процессии. пока нет бабушки, пока в курсе обо всём одни заплесневелые стены и их уже погрязшие во всём этом души. снова плоть к плоти, кровь по внутренней стороне бедра, слёзы и следы семени на ягодицах. они не понимают, как прекратить это, остановить гниение, гангрену, сожравшую большую часть кожи, и могут лишь строить размытые цели, надежду сбежать лелея, как аленький цветочек. это кажется смешным, каждый раз обещать всё остановить и каждый раз возвращаться ни с чем. влад всегда их обыгрывал. всегда. и для сони больше нет ничего сильнее, чем желание победить. позволяя ломать себя, уничтожать, убивать, но не давая победу одержать окончательно, с зубами стиснутыми строя планы того, что сделает, когда выберется. это кажется безнадёжным, но это отрезвляет. ниточкой сдерживает её от прыжка в бездну. всё из-за саши, страдания вечные которой она не могла допустить. что угодно, поэтому соня обещает с рукой у сердца, что они обязательно отсюда сбегут. — обещаешь? — обещаю.

***

соня живёт учебниками, рисованием и сашей. любит школу, потому что во время неё влад тухнет в колледже в трёх часах езды от лесогорска и не рушит вдалеке обломки их нормальной жизни. но лету всё равно суждено каждый раз наступать, и вот опять она, а точнее уже они плачут от того, что каникулы пришли. пришло время прощаться с мыслью о свободе тела и мириться с тем, что оно будет всегда чьим угодно, но не их, не их телом, не их собственностью. никакой справедливости, как и радости от бабушкиного «влад едет!» да. едет. соня видит ставшей ещё большей тушку. всё сильнее заредевшие черты подростка и проступающие — взрослого. пара месяцев поменяла всё, кроме того же блеска в глазах. блеска голода. и соня догадывается, что сегодня влад предложит бабушке поехать погостить у какой-нибудь подруги, чтобы зажать её здесь. всё в том же доме своих маниакальных сбывшихся мечтаний. решение одно — к саше бежать и искать в ней пристанище. рыдать у неё на коленях и говорить, что боится заходить домой, но три месяца — срок слишком большой, чтобы не делать этого совсем. — я боюсь, саша, я не хочу туда идти! — истерика накрывает с головой, ведь ей только начало становиться чуть менее плохо, пока не пришло осознание того, что эта адаптация к реальности адекватной вокруг себя длилась все девять месяцев, и что последующие три покатят весь прогресс её к чертям. снова. — не уходи, оставайся тут! — в жалости и страхе морщится саша слёзно, зная, что там. понимая на все сто, почему возвращаться — идти на смерть. — будь со мной, будь с бабушкой, ты... ты... но соня не слышит, что та там говорит дальше, ведь в нездорово быстром ритме сердца теряется в пространстве, обрывает все связи, глушит всё в горе. слёзы омывают собой простыни, как пелена боли пронизывает кожу. как в голове вспыхнувшее «конец», но конца нет. потому что каким бы всё не казалось бесконечным, сколько бы боли не приносил каждый божий день, но заканчивается он, что бы ни случилось. как это лето, как первая четверть в новом классе, новый год, февраль двадцать третьего, март восьмого числа и снова май, с ожиданием ошибки величайшей, что пролетит над головами. их каждое ненавистное лето. голое лето. жаркое тело. нагота, незащищённость. ад, заманивающий их в угол всегда, когда предоставлялась возможность. всё в том же не меняющемся устоявшемся ритме тянется аж до шестнадцати лет. где владу в декабре должно исполниться двадцать два, где он уже как несколько лет работает тут, в лесогорске, во дворе их построивший гараж и устроивший бизнес шиномонтажный, став единственным добытчиком семьи, больной давно бабушке позволив наконец слечь и благодарить его как иисуса бога. но соне от этого лишь хуже. ведь влад слишком обнаглел. приставал к ней, когда та была рядом в другой комнате. зажимал, лапал, совершенно не боясь того, что та всё узнает, потому что: — «а что она мне сделает? прогонит, чтобы тебя защитить?» от слов этих у неё подгибаются коленки от осознания, что раньше у него ещё были тормоза. теперь их нет абсолютно. она пропала. они пропали.

***

день посёлка — двадцать первое июня — проходит традиционно в центре, где собираются все, чтобы поглазеть на то, кто же там такого интересного приготовил. но все эти танцы, хороводы, пение уходят в ноль, когда кто-то кричит в толпе «смотрите, там пожар!» и трель музыки сменяется на вой пожарной сирены, впервые за время долгое вышедшей на смену. это, оказывается, загорелся изнутри гараж кульгавых и их единственного шиномонтажника влада. хорошего такого парня. его в селе все уважали. а потому сердце у всех в пятки-то ушло, когда в гараже увидели тело. его заживо сгоревшее тело, на котором не осталось ни одного живого места. уходят обсуждения о скучных насущных проблемах. все говорят о том, как умер кульгавый. как он мог случайно-то сам себя поджечь, а сам ли? но всё это пустой трёп, детский лепет, и с этим соглашалась даже сестра кульгавого и их самые ближние соседи, крючковы. все в тот день были на дне посёлка, кроме него, и сомневаться не имело смысла. — так когда он, напомните, родился? — двадцать первого декабря тысяча девятьсот девяносто восьмого года. участковый шелестит документами в поисках нужной графы и без сводок и проверки вносит это имя в доки, чувствуя запах пепла повсюду. особенно от двух этих маленьких девчушек, смотрящих прямо на него. словно дочь какого-нибудь авторитета криминального. сидела дома, штопала брюки и очень сильно устала, пока смерть не постучалась в ворота, но тут она не постучалась, она выбила ворота эти с ноги.

***

всё печально, туго с деньгами, и им с бабушкой еле хватило на пустой крест без ничего на эти внеплановые похороны. чувства противоречивые. ужас, непринятие, радость. соня стояла у гроба с желанием либо кинуть его в преисподнюю, либо кануть вместе с ним и умереть вон там. в глазах окружающих она — горем убитая сестра, оплакивающая брата, но что за фасадом этим прячется — знают только эти двое, мифически испаряющиеся с места проведения похорон его.