мораторий

руками в сломанных часах поворачивают её спиной к себе, к своей груди прижимают, дыша жарко в ухо, по-волчьи прикусывают, лижут, всасывают, целуют. пахом притираются к пояснице. влажно, склизко, громко. входят, как обычно, сухо, без предупреждения, вызывая боли вскрик и унизительные слёзы, которые тут же вытирают шершавые пальцы, губу её нижнюю оттягивая в приказе не шуметь. и она не издаёт более ни звука, себе в вены вбивая чужие стоны. чувствуя, как ладони крупные накрывают во время ритмичных толчков маленькие груди, сминая те ногтями до характерных отметин на бледной, больной коже. он ускоряется, толкается всё сильнее, всё чаще, всё глубже. потому что соня «больше не девочка» и тело её «уже приспособилось». и в сжатых в неволе кулаках приходится слушать это. слушать и понимать, что она растянута как резиновая кукла, но облегчения это не приносит никакого. ведь влад просто начал входить в неё целиком до самого конца, заставляя чувствовать его всего каждой своей продрогшей клеткой. дыханием жарким оседая в лёгких, рёвом голосистым застревая в ушах, он наконец заканчивает. изливается обильно ей между ягодиц, всё той же палящей жидкостью обжигая плоть до контура проступивших костей. соня не выдерживает, сдаётся и плачет, тушей обмякшей падая на измазанные в семени простыни. её накрывает истерика, и не имеет значения, что с ней сделает он за эти всё не заканчивающиеся всхлипы, становящиеся громче, громче, громче... — ...соня! — раздаётся шёпот, рассекающий темноту. она вздрагивает от испуга и глазами, от слёз опухшими и невидящими после, оказывается, кошмара, кругами осматривает комнату, видя, что на кровати всё же не одна. — тебе приснился он? — лежащая слева от неё саша интересуется осторожно, гладя и постукивая её по локтю с этим грустным, обнажающим душу взглядом. соне и не нужно кивать. последние дня два после похорон ей снилось только это, и саша знает об этом прекрасно. у неё было то же самое. потому не нужны слова, не нужны просьбы, не нужны намёки. всё происходит само по себе. сцепление рук, тело к телу, поддержка, передаваемая воздушно-капельным путём выдохом в чужой рот, дыханием в шею, так глубоко, что можно утонуть. утопленниками на дно озера, туда, где всё и заканчивается. хочется слиться друг с другом воедино. чтобы не было сони, не было саши, по отдельности настолько убогих, что и дьявол от них уже отстал — сами себе устроят ад на земле. потому соня крепче хватается за чужие выпирающие позвонки, притягивает ближе, чтобы не посмела убежать, не посмела покинуть, не посмела оставить её одну. ногтями впивается в оголившуюся кожу, оставляя следы чуть видимые в свете летней луны, словно намерена пометить свой отпечаток, вбить в плоть частичку себя, что всегда будет с ней, что бы ни случилось. а саша, как обычно, гнётся проволокой, приносящей в ладонях резкую боль. всё так же послушно кидается в ответ на поглощающие дух объятия, позволяет ей за неё хвататься, как за якорь в море, и сама яростно удерживает её тут, в своей мёртвой хватке, потому что если умирать, то умирать вместе. они живые. живее всех живых, но одновременно с этим не могут перестать заколачивать себе двухместный гроб. кровь течёт по венам, в лёгкие поступает кислорода обжигающий жар, пульсирует повысившимся градусом на кончиках пальцев ног, коленками трущихся друг о друга. их чувства не облачаются в слова. чувства захлёстывают грудную клетку и пишут на ключицах отвязные признания, которые ими читаются через касания. кисть положить на затылок и понять, от чего дрожь. носом провести по скуле и услышать в затянувшемся вздохе мольбу о помощи. язык тела для них — самый оптимальный в ночь эту вариант, и отвечают они на него так же старательно, как хотят что-то из себя вывести — спасением друг друга всё теми же цепкими руками вокруг рёбер. — сонь... а соня не хочет откликаться. хочет продолжать лежать, чувствуя, как жжётся кожа просто от того, что она рядом. непозволительно рядом. внутри, в ней самой, во всех её жилках и каплях стекающего пота по спине. только ожог от слёз, брызнувших на шею, вынуждает отвлечься и прислушаться к, оказывается, продолжительным сиплым всхлипам. саша плачет. плачет, губами в эту же шею озвучивая то, что разрывало внутренности. — я больше не могу, сонь. ничего не меняется, всё становится будто хуже, и я чувствую, что больше не могу жить. я устала это делать, устала такой быть. всё, нахуй, катится к чертям, даже если его нет. я думала, что он единственный портит мне жизнь, и что, когда его не будет, то станет лучше. но ничего не стало лучше, стало только хуже. и если мне легче, то легче недолго, потом всё возвращается на круги своя и повторяется опять, опять и опять... она прерывается, потому что начинает задыхаться. исповеди искренность слишком сильна, слишком тяжела для тонкой саши, и соня это понимает всецело, когда пытается конечностями сжать до хруста все эти ей самой до боли знакомые рассуждения. — ...я сама себе всё порчу, это не он, это я. я, я, я, я! жалости вытекающая за края горечь разрастается до уровня тихих криков, которые кульгавая затыкает пронзительными «тссссс» и жаром ладони, перекрывающей всё не прекращающий щебетать рот. — слушай, нет, блять. остановись, это не так. слышишь, поняла? его нет, его нет, прошу, хватит. но лишь сама срывается, сама катится в бездну — с ней, начиная рыдать так, что краснеют перцем глаза и стонами вырывается наружу всё накопленное дерьмо. не договаривает, не может. слова у них всё только портят, ведь не найдется никаких фраз, никаких предложений, чтобы вместить в себя хотя бы половину того, что пришлось перетерпеть и вынести молча. разговор вскрыл рану и поселил туда гнойник. и соня отчаянно хочет перекрыть его, убрать, слепо водя пальцами по рубцам. тот же метод. те же способы забыть о боли. — всё, дыши, саш, пожалуйста. — причитанием сквозь сдерживаемые рыдания. — возьми меня за руку, возьми меня за руку, да, вот так. — поддержкой через слёз пелену и рокот в ушах. — всё будет лучше потом, саш. обязательно. надо подождать, и уже точно станет легче. слышишь? легче... — обещаешь? — обещаю.

***

но легче не становится. ни через день, ни через два, ни завтра, ни послезавтра. всё, что остаётся — обниматься под одеялом, слёзы лить друг другу в шеи от переизбытка оголённой искренности в этот странный период туманных чувств. и скуривать лёгкие на крыше заброшенной пекарни, надеясь, что доски её не сгнили окончательно и не развалятся под их ногами. впервые место это они облюбовали прошлым летом, когда всё ещё было по-прежнему. тот же страх попасться ему на глаза, страх выходить в люди, потому что среди людей есть он, страх оставаться долго на одном и том же периметре — можно спровоцировать и получить раньше времени. теперь они сидят тут по несколько часов в день, ведь больше никто не загоняет их в угол, не считает минуты до того, как уйдут те, кто мог бы за них заступиться. курят, ищут особенно стрёмные закоулки в большом здании, слушают музыку. точнее, саша даёт соне слушать свою музыку, а она делает вид, что ей всё это нравится, потому что одобрение вызывает у той улыбку и ослабляют шнур на животе. и действительно. это свобода. правда без ответа, что с ней делать дальше. всё это время соня думала лишь о том, как бы сбежать. теперь причины нестись куда глаза глядят не было, но уже наученные на это ноги не могли остановиться, приближаясь отныне не к выходу, а к краю. краю терпения, от которого удерживали только скуренные одни на двоих сигареты в их укромном уголке спокойствия. спокойствия довольно относительного. извращённые когда-то детские чувства не могли вырасти во что-то тепличное. нет. грязь в душе взрастала в грязь вокруг неё, и теперь зона сашиного с соней комфорта — на проваленных дощечках разбитые бутылки, слышать осколков хруст с каждым сделанным шагом, носками кроссовка рисковать наткнуться на кое-где торчащие гвозди; пыль, сладостью оседающая на нёбе; чувствовать, как замедляется дыхание в сырости подвальных комнат, за всем смотреть с высоты пяти этажей. саша чиркает в тени зажигалкой, и соня тут же достаёт пачку потрёпанную из кармана — нычку, в которой они держали при себе их везде и всегда. прикладывает сигарету тоненькую к губам и вспоминает невольно, как попробовала впервые закурить в восьмом классе, стащив у брата одну штуку перед школой. было так страшно, что дрожали коленки, но почему-то потребность попробовать перевесила ужас оказаться пойманной. взыграла злую шутку с её совестью, показав, что неправильный мозг привлекают не менее неправильные вещи, и сама она — одно сплошное неправильно, красным исписанное на белом холсте. но соня не одна. с ней всегда саша. саша, прошедшая через то же самое. и смотря на неё сквозь табачный смог, она не могла не задаться вопросом «как же ей удалось остаться чистой?» невинной, даже если учитывать все истерики, все примеры сломленности, которые у неё были на виду, на поверхности, но абсолютно ничего при этом не меняли. всё с той же святой незапятнанностью, сохранившейся после всех унижений, избиений и касаний, она взяла из рук её сигарету и прикурила сама, в затяг хватая дым. и сделала это так, словно вся окружавшая их грязь к ним не относилась, была лишь фасадом, не отражением, а иллюзией, обманом, что очернял её свет. на самом деле, наверное, потому что соня не могла отлипнуть. глаза впились намертво в этот белоснежный ореол за сашиной спиной. перед ней не человек — ангел. чего ожидал влад, ломая её? это соня треснула, соня запрела пожухлой листвой, а сашу нельзя убить и саше нельзя умирать. она выше всего, что ставила кульгавая. курила, в перерывах между затяжками улыбаясь ей красивыми губами, ладонями поправляя растрепавшиеся пряди коротко обрезанных кудряшек — следствие всё же оставленного следа. но волосы — не храм, их не осквернить. саше просто было так легче, а соня и не против. ей нравилась такая подруга, которая могла делать то, чего не позволяла себе она. собственный длинный хвост всё ещё давил на корни, напоминаем служа о промотанных в ненависти чувствах и живости мёртвой, но не забытой травмы. теперь-то она знала, что это травма, как и наконец осознала в полной мере то, что происходило на протяжении этих семи лет. но говорить об этом кому-то ещё, кроме собственного отражения и друг другу, было уже бесполезно и поздно. скоро пройдёт лето, следом — выпускной год, и они либо смогут уехать, либо останутся. в любом случае вместе. — мы пойдём с тобой на речку завтра? — ботинком вдавливает бычок. а до сони всё доходит поздно и туго. девушка напротив словно говорила о каких-то совсем невозможных и удивительных вещах. какая речка? какое «мы»? — никогда там не была. и ты тоже. — думаю, сейчас самое время начать.

***

соня не знает, как соглашается. как надевает вместо кед затасканных шлёпки и оказывается в самом странном для себя месте — воде. контроля вроде нет, а вроде он есть. вроде чувствуешь себя как обычно, а вроде ты уже и не тот, что там, на земле. она делится ощущениями своими с рядом стоящей крючковой, которая зашла в воду по грудь, тогда как соня на таком же уровне уже не касалась бы ногами дна. — тут так холодно. — признаётся саша, в лучах солнца нежась, как божество. совершенно незаконно, на сонин честный объективный взгляд. а в голове её что-то щёлкает, и прежде чем хоть немного подумать, она говорит: — давай согрею. — и вместо слов дальнейших подплывает к девушке, с всплеском воды набрасываясь на ту, что уже взвизгивает от страха. набрасывается и плюхается с той полностью в воду, чувствуя, как их безразмерные футболки под тяжестью её липнут к телу. и продолжая дальше свой морской бой, соня не могла не заметить, какой ещё более худой оказалась саша, чьи кости были обтянуты ничтожно тонким слоем молочной кожи в не сошедших гематомах. прям как у неё. вылезают оттуда помятые и грязные, ногами голыми и влажными бегая по земле, со всё стекающей водой из футболок, что неприятно давили вниз, но снять их они ни за что бы не согласились — опасно, и не имеет значения, есть ли для этого повод или нет. всё по инерции, как привычка зубы прятать при смехе или плечи прикрывать, пока те голые. только солнце пеклом делится с ними, подзывая окунуться вновь, а соня с сашей не сопротивляются — снова прыгают в воду, чувствуя: вот-вот что-то изменится, сменит направление в другую сторону, но в какую именно — пока оставалось загадкой.

***

они уходят лишь часы спустя, когда солнце закатное падает пятнами позолоченными на сашины черты, позволив продумать заранее, что она нарисует в следующий раз. остатками полусухой гуаши, но это не важно, ведь при взгляде на чужой точёный профиль казалось, что ни одна преграда не сделает его менее красивым, менее небесным, менее вопреки, какой всегда и была саша. чем-то извне, чем-то не отсюда. это правда так. соня видела это своими глазами художника, натренированными видеть то, что до других не доходит. а она даже не видела сашину красоту — чувствовала. как чувствуют слова, после перефразированные в стихах, как чувствуют сердца удары в груди. вот такие, как сейчас. волнением безмятежности бьющие по самые стволовые клетки. всё казалось таким... хорошим? идти с мокрыми волосами и одеждой домой, полотенца влажные накинув на плечи и за руки держась, как сёстры. впервые за время долгое в голове — тишина, которую портит только в отдалении пульсирующая былая боль. не исчезнувшая бесследно. ей никогда не исчезнуть. но облегчение словно пришло уже сейчас, вколов внутримышечно обезболивающее. всему виной саша, её поддерживающая спасательным кругом. просто тем, что продолжает просыпаться каждый день и побуждает соню делать то же самое. она, да, любит её, и может сказать это с уверенностью. они — семья, восполнение друг другу отсутствия родителей, нормального дома, детства, отрочества и юности, в котором, как у всех, не оказалось места для обычного веселья. но было другое. связь толщиной в человеческую кожу. навсегда прикреплённые друг к другу судьбы. и смотря, как удаляется кучерявый затылок, соня думала, что, впрочем, рада такому возмещению.

***

она считала, что сегодня вновь останется ночевать у крючковой. что они снова лягут на один матрас и на экран её телефона включат какой-нибудь стрёмный ужастик, его полночи комментируя под одеялом. но уже вскоре стало ясно, что всё опять поменялось. перевернулось. и осознание того, что именно, никак не хотело подступать в мозг. мама. громом среди ясного неба. снегом в грёбаном июле. те же надменные брови и кривые накрашенные губы. но всё остальное — статность пропавшая в движениях; оторопелость, появившаяся в выражении иссушенного, порядком поплывшего с их встречи последней лица — осунулось и сморщилось. но даже так, даже видя то, как стало меньше волос на голове, как морщинки покрыли когда-то красивое и молодое лицо, как, вероятно, ударили по нему её любимые вина и водка, соня не могла не узнать маму. маму, что в свои почти сорок выглядела не намного лучше сашиной семидесятилетней бабушки, стоящей рядом с ней и махающей морщинистой рукой им в добром приветствии. — вот и сонечка с сашей пришли. и чувствовался этот ужасающий контраст между ласковым «сонечка» и тем, что за ним последовало. — вижу, моя наконец объявилась. соне словно снова шесть, и её ругают за грязь на куртке. — а что с бабушкой случилось, тебя вообще не волнует? соне словно снова семь, и её стыдят за плохо вымытый пол. — она лежит и встать не может, пока ты тут вовсю прохлаждаешься. вот, — на пряди мокрые указывает, пальцами за них дёргая остервенело. — на уме одни гулянки, и ни мысли, что с бабушкой могло что-то случиться! «да скажи уже что произошло», — должно было выйти из неё, но в горло словно забилась целая кость, мешающая хоть слово из себя вынести. — а что было бы, если б я не пришла? ты об этом не думала? — всё на повышенных тонах, всё на прорывных эмоциях, а она от шока ни малейшего звука выдавить не может. стоит столбом, глазами хлопает, не понимая, что мать снова тут забыла, что опять собирается тут решать, какую воду мутит в сотый-десятый раз. её же только отпустило, но вновь дрожь покатилась по коже, растормошила память, заставив шестерёнки двигаться, и каждая обида в мозг въелась отравой, ожидая, когда та упадёт без чувств прямо у дома крючковых, в злости найдя свою слабость. — таня, я думаю, всё будет хорошо. не вини девочку, ей тоже тяжело. — донёсся откуда-то из рая женщины пожилой голос, и тот факт, что ещё кто-то за неё, соню чуточку успокоил. но лишь на самую малость. — так тяжело, что она решила бросить бабушку и сесть вам на шею? — опять блещет недовольством, обрубая все сонины надежды выйти из воды сухой. — ну уж нет, я это так не оставлю. — надежды умерли, не родившись, и вот уже рука в красном лаке протягивает ей дорогу в ад — обратно к себе. домой. а соня не хочет туда. не хочет спать среди стен, в которых дышал он. в которых всё это и происходило. о чём никто во всём мире не знал, кроме них троих — заложников общей тайны. она не ночевала там с самого дня его смерти, со страхом и паникой задыхаясь от одной лишь мысли, что придётся вернуться. плевать на бабушку, ей самой было на неё всё равно в тот момент. но тут оказывается, что за то время, пока соня отходила и старалась свыкнуться с реальностью, проводя время даже почти что хорошо, той стало плохо. и виновата в этом кто? конечно же она, по-другому просто у них не бывает! но сейчас вместо слёз это вызывало лишь гнев. на себя, на мир, на жизнь, но в основном — на неё. таню, что, как маленькую, её несла за ручку в дом. точно она провинилась намного больше неё. точно это она тут потерпевшая. они ссорятся, ещё даже не зайдя за порог, а раньше соня даже рта в её сторону открыть не смела. страшно было. но вышло так, что бояться нечего. мама всё такая же злая и чёрствая, как кусок корки от хлеба, но вместе с этим немощная и слабая. пропившая всё, что только можно, утратившая вкус ко всему, кроме желания себя проявить как мразь и смять в салфетку использованную всех поблизости находящихся людей. соня думает, что на этот раз не даст ей по себе бить. попросту не позволит — нападёт в ответ, как было сейчас заведено. а в спины им, удаляющимся, ссорящимся и очевидно, друг друга ненавидящим, смотрят две пары глаз, в отношениях своих абсолютно противоположных. — ох уж бедная же деточка. как же мать её раздражает, ей-богу. а на заявление последнее саша аж откашливается. «с каких пор?» — а я думала, ты хорошо к ней относишься. — вспоминает тот день, когда таня пришла к ним впервые. да, тогда она была сама любезность. — да как к такой хорошо отнесёшься? за ребёнком не смотрела никогда, а сейчас перед нами притворяется специально. лучше бы оставалась там, откуда пришла. несчастному ребёнку только начало становиться лучше... и саша полностью с ней согласна, ведь саму переполняет жалость. чувство того, что происходит что-то неправильное, а они позволяют этому продолжаться своим, по сути, бездействием. прошло столько лет, и она решила вернуться. зачем? чтобы сделать больно. чтобы носом тыкать в триггеры и резать без ножа, как обычно, языком, который должен был ещё давным-давно проесть до конца алкоголь. саше бы забрать подругу оттуда навсегда. из этого дома кошмаров, где всем всегда было плевать. из места, в котором начался их ад. они бы жили тут... там, где в их жизни проходили события самые светлые, самые добрые, что только могли быть посреди окружённого смогом посёлка. она вспомнила, как бабушка готовила им на двоих леденцы из сахара. как они вместе делали уроки под её надзором, ведь елизавета андреевна крючкова — бывшая учительница. как рисовали картинки по заказу бабушки, спрашивали «у кого лучше?» и выслушивали один и тот же ответ «у вас обеих», а в награду получали по конфете. это было их пристанище посреди бури. спасение во тьме. и саша только сейчас начала осознавать, почему (благодаря кому) оно им и стало, и резко пожелавшая сказать это вслух, она поворачивается к ней — к той, из-за кого ей всё ещё удавалось просыпаться по утрам. — ба? но отклика нет, как нет зрительного контакта. саша видит лишь, как бабушка стоит, нагнувшись, и бледнеет нездорово, как у неё ноги худые подкашиваются и дрожат морщинистые руки. — ба, что с тобой? — обеспокоенно спрашивает и берёт её под локоть, глазами водя вверх-вниз-влево-вправо в попытках найти, что не так. она говорит, что: — опять прихватило, это ничего. а саша для себя с удивлением и болью выделяет это «опять». просто... как? как это она могла не заметить? как пропустила мимо ушей снова бесконечно тяжёлые вздохи и хрипы, что сейчас выходили из старческой груди? действительно старческой. память, как назло, подкинула зловещую цифру — семьдесят шесть. её бабушке было семьдесят шесть, и все семьдесят шесть лет она провела на ногах. её бабушке целых семьдесят шесть, и кажется, до саши дошло лишь теперь, что та не вечная, и с каждым днём, с каждой неделей может становиться всё прозрачнее, ускользать меж пальцев крупинками песка, чтобы уйти вконец. не как татьяна кульгавая, через каждые несколько лет возвращаясь в родную обитель ворохом кошмара, а на один раз и навсегда. одолевает жуть. пробивает дрожью плечи. саша открывает аптечку и ищет, что бы дать бабуле, и под наставления её вручает в ладонь родную две капсулы от сердечно-сосудистых, задумываясь в первый раз о том, что никогда толком не думала о ней. о бабушке. как о человеке настоящем, простом, о том, кто, оказывается, тоже может тухнуть и гнить. «но это же неправильно!» — да. потому что бабушка не просто человек. бабушка её человек.

***

они с бабушкой друг для друга единственные. свои, как можно выразиться. и саша этим в принципе довольна, потому что у неё можно всё. просто правило работало так, что единственное «всё», которое девочке хотелось — это быть рядом с ней. мир сашин ограничивался стенами их дома. пустующей лишней спальней, кладовой, в которой держали пыльные иконы, и вопросом «когда?» когда вернутся родители? что делает мама? думает ли о ней папа? любят ли они её? скоро. работает. да. конечно. ответы не отличались особой оригинальностью, но она впитывала их как губка, передавая остальным. — «когда вернутся твои родители?» — «скоро». это странное одиночество, странная отчуждённость. и до поры до времени она была всем, что у неё есть. первое в памяти живущее потрясение — это когда она маленькая сидела у бабушки на коленях, а той стало плохо. неожиданно, абсолютно без предупреждения, та просто упала спиной на диван и не смогла подняться. страх застелил глаза детские, слезами перекрыл возможность смотреть на мир чётко, но маленькая саша побежала к соседям — к зинаиде кульгавой, чтобы сказать, что бабушка не может встать, и это, да, спасло ей жизнь. и познакомило сашу с родителями, ведь те приехали вскоре после того, как врачи обследовали пенсионерку и выписали той постельный режим и баночки с миллионами таблеток, которые ей напрочь запретили трогать. всё было так. по телевизору, как она помнила, шла серия аватара (а саша любила аватара ещё тогда, до такой степени, что переставала слышать, видеть и чувствовать), тусклая лампочка вяло мигала в комнате, и только телевизора свет служил хоть каким-либо ориентиром в темноте, на которую ей было всё равно. бабушка сопела у себя в спальне, окружённая всеми мягкими игрушками саши, чтобы «тебе не было одиноко». на часах стояла ночь, в которую она, забыв обо всех наказах, не спала, глаза приклеив к экрану и не отлипая от него ни на секунду. происходящее там поглотило её целиком и полностью. так, что ни стук в дверь, ни её скрип не привлекли сашиного внимания, не послужили знаком «кажется, что-то не так». а потом — шорохи, шаги, топ-топ-топ, большие руки, лёгшие на плечо, и тихий страха вскрик «а-а». она их не узнала. да. смешно. мечтая увидеть родителей и просматривая иногда часами их фотографии в фотоальбоме, саша попросту не опознала их, увидев наконец вживую. но справедливости ради, от фотографий своих они отличались очень даже сильно. как, например, этот обрюзгший краснолицый мужчина, что был её... — ...папой? женщина с яркими голубыми глазами и мокрыми от дождя на улице волосами улыбается ей. — ну, сашенька, рада увидеться с папой? а с мамой? и конечно, саша была рада, просто от ступора и шока занемели конечности и замедлилась реакция, а что до того, что творилось внутри — это настоящие всполохи волнения, радости вперемешку с неловкостью творящие с ней невероятные вещи. она аж заикалась, дрожа с бормотанием «мама и папа, мама и папа» на губах, что не могли остановиться и, в конце концов, вызвали в ней нелепости слёзы. хотя нет, не всего лишь слёзы. рыдание, истерику, волны поднятых эмоций, всё то ожидание, все мечты, все надежды. они в миг один предстали перед ней едиными образами. осязаемыми, ощутимыми. саша чувствовала запах сырости от них идущий, касалась пальцами мокрых дождевиков и лелеяла мысль о семье внутри своего крошечного сердца. сбылась ли эта мысль? это как посмотреть. бабушке, например, приход их не понравился изначально. уже утром, проведя ночь в пустующей спальне, когда та ещё спала, они позвали её на разговор. содержание неизвестно, но после него разразилась ссора, сопровождаемая: — я не позволю ему сделать с ней то же самое, что он сделал с тобой! — мама, ты больна и не сможешь тянуть её одна. — это мы ещё посмотрим. но после всего этого — тишина. потому что бабушке снова плохо, саше снова страшно, а родители словно рядом и одновременно с этим бесконечно далеко. в каждом движении их сквозила инаковость. в словах, мимике, жестах она видела эту разницу, красной линией разделяющей их на две несовместимые половинки. а вскоре не только увидела, но и ощутила на собственной шкуре. из кладовой они вынесли те непонятные дощечки с изображениями незнакомых ей людей в странной одежде. женщина с ребёнком на руках, мужчина со скрещенными пальцами и книгой, как оказались, были не рисунками на дощечках, а иконами, к которым надо относиться «как подобает». и сашу начали этому учить. как правильно креститься, как правильно молиться, как правильно жить, чтобы попасть в рай (до этого ей не приходилось подозревать о его существовании). жизнь стала походить на длинную муторную историю без каких-либо сюжетных поворотов. из раза в раз одно и то же. в углу икона. бутылки вдоль пола. саша, которая почти не выходит из дома, только и делает, что смотрит на бесконечные изображения божией матери и время сжигает в попытках читать библию по отцовскому наказу, когда бабушка лежит обессиленная, не зная о том, во что внучку её внедряют. а саше даже нравится. странно, но интересно. эти истории о волхвах с востока, исцелении в галилее, входе в иуерусалим звучат из уст мамы как сказки, которые принято детям рассказывать перед сном. но пока у других это красные шапочки, белоснежки и спящие красавицы, у неё иисус, иеремия, авраам и давид. ей было плевать, о чём с ней говорят, главное, чтобы вообще заговаривали. пусть и слова их — это обычные жалобы на отсутствие хороших церквей в лесогорске. — как их мало, правда, сашенька? — там, откуда мы приехали, их намного больше. она не видела в этом никакой проблемы, и намёков, под любезностями спрятанных, не понимала. только радовалась тому, что вернулись родители, и грустила у бабушкиной кровати, в любую свободную от навязчивого посвящения в веру минуту сидя у её изголовья. теперь голова детская наполовину состояла из пятидесятого псалма и раскрасок с храмами, которые «мы обязательно тебе покажем, когда поедем туда». а куда именно — неизвестно. саша просто не видела в словах родительских подтекста, по крайней мере, существенного. она привыкла к тому, что их нет, и как бы ни было грустно, подозревала, что они уйдут вновь. и будут только она, бабушка и соня втроём, словно уже отдельная семья под разными фамилиями. то, что у них, напоминало скорее игру. загадочные ритуалы, свои секреты, «только бабушке не говори», рассказы о смешных людях, которые ждут её «там» и «ты им понравишься». кому им, саша даже спрашивать не собиралась. это казалось абсолютно не важным, когда жизнь подносила ей такие удивительные сюрпризы — маму и папу рядом. правда, отец — что был он, что нет — совершенно не давал о себе знать. просыпался — молился, шёл спать — молился, а в перерывах следил, чтобы дочка занималась тем же самым и зачитывал вдоль и поперёк с видом, самым что ни на есть серьёзным и суровым, библию, к которой она относилась, как к обычной книге историй, жалея только, что там отсутствуют картинки. а однажды он даже напугал соню! саша тогда совсем перестала выходить на улицу, и та заявилась сама, наткнувшись не на неё, не на бабушку, не даже на дружелюбную внешне мать — на игоря, что басил «отче наш» до тряски фарфоровых чашек в серванте. кульгавую тогда на месте пришибло от удивления. она даже не знала, что таким кто-то вообще занимается, и после объяснений саши о том, что это, заявила уверенно, что не верит. ни на каплю, ни на фут. правда, потом ей пришлось об этом горько пожалеть. ведь сашин папа, подслушав их разговор в комнате, тут же начал «оступившуюся» ругать за сомнение в истине. — ...те, кто за ним не следуют, царства небесного не увидят. как ты можешь обрекать себя на подобное, дитя? а соня лишь смотрела исподлобья так, будто перед ней стоит не высокий взрослый мужчина, а обычный сумасшедший, которых пруд пруди во всём мире, и это заставило сашу раскраснеться. с каждым подобным разом притворяться, что у неё теперь есть подобие обычной, нормальной семьи, даже если временной, даже если не навсегда, становилось всё сложнее, и она сама это понимала. потому что родители, вроде как, ходят на работу, готовят, убирают, следят за бытом, в общем, делают всё то, что делала для неё бабушка до болезни, но чем занимались её родители, так это богом. богом, чья концепция, услышанная в первый раз от матери, до жути её напугала. всевышний, что следит за каждым её шагом, оценивает её, как мясо в морозильнике, и волен делать всё, что заблагорассудится — так сказала мама. — а почему бог ещё не помог бабушке? — потому что бабушка мешает ему. — чему мешает? — стать тебе ближе к нему. и это её обидело. как бабушка могла мешать? мама вела себя как дура, когда со стеклянными глазами пыталась объяснить ей сущую чепуху, пружиной прогибаясь под папиным взглядом. но это был не край. далеко не край. и саша убедилась в этом окончательно под сумраком одной ничего не сулящей ночи. она, по обыкновению своему, спала, когда почувствовала сквозь сон, что ею двигают, как игрушкой. она и была как игрушка, лунатик, что с закрытыми глазами отчего-то решил сам себя одеть, надеть сапоги и выйти на террасу, со скрипом закрывающейся двери сев на заднее сиденье какой-то невиданной ранее машины. и это всё очень быстро обрывается животным криком, что будит её моментально. потому что в ход идут не только вопли, но и удары. мама визжит от пощёчин, папа шипит от в грудь нацеленных тумаков, а саму сашу за локоть тянут вниз из машины к теплу — теплу родного человека, что в ярости не мог прекратить кричать так громко, что закладывало уши. это была бабушка в белом ночном платье, с седыми распущенными волосами, выглядящая как призрак, но на деле являющаяся живее всех живых, о чём говорил в глазах дикий блеск и разрумянившиеся щёки. — елизавета, давайте договори... — вытягивает мужчина руки в миролюбивом жесте и окидывает странным, полным желания взглядом дочь. — вон! — вопит бабушка, изводя себе горло и сашу притягивая к себе теснее. — вы попытались её похитить, и либо я обращаюсь в полицию, либо вы отстаёте от этого ребёнка! следом раздавшийся всхлип матери. в груди вдруг разразившееся желание ту обнять, ведь это выглядит как прощание. и им и является. так всё и заканчивается. после этого они не видятся, и всё возвращается на круги своя. все иконы бабушка прячет с глаз долой обратно в кладовку, как и кресты с библией. а также принимается с помощью саши и сони убирать весь тот балаган, что успели развести родители за время её болезни. — никогда не верьте в то, что вам пытаются навязать, девочки. — пенистой губкой трёт тарелку в иссохшей гречке. саша с соней переглядываются, как обычно, держась за руки, и задают одновременно вопрос: — а как понять, что нам это навязывают? бабушка за ними наблюдает с улыбкой и говорит лёгким тоном: — по тому, что противоречит вашим чувствам. если я скажу, что вы должны любить это, даже если вам оно не нравится, разве вы обязаны меня слушаться? саша с соней переглядываются ещё раз, не зная, что ответить. им обеим приходилось мириться с вещами, что им были очень-очень не по нраву, но которых, казалось, нужно было придерживаться в обязательном порядке. соня первая пожимает плечами. ей идея такая непонятна, а следом за ней идёт и саша. бабушка в сознании их говорила словно не о свободе выбора, а о работе моторного двигателя. но в ней это вызывает не укор, а ещё одну улыбку наравне со вздохом. и только спустя время саша поймёт, что, может, бабушка тогда говорила не только о вере.

***

время почти 3:33. во рту сухо, как в пустыне, а без объятий сони пусто что в душе, что в теле. хотелось к кульгавой в комнату пробраться и завернуться к той в одеяло, но нет. нельзя. таня вернулась и начала наворачивать у них дома свои порядки. теперь ей нельзя было идти на ночёвки, нельзя гулять и, вероятнее всего, нельзя жить. оказалось, что бабушка зина слегла тогда с ангиной, но сейчас была уже здорова и активна, как бык. неудивительно, середина августа, но сони не хватало до дрожи в пальцах с начала июля. их лето заканчивалось, как и время только на них двоих. осень зловеще подкрадывалась к спинам, как мурашки, бегущие табуном по позвоночнику. саша всего лишь пошла выпить воды, но половицы под ней стонали как проклятые, пугая из раза в раз своим громким треском — вот, таким же, что раздался прямо сейчас, ощущением липким переворачиваясь в желудке. но одно стенание не такое, как все. саша ногой босой ступает по половицам ещё и ещё, в надежде понять, которая из них так скрипит, но каждая попытка оборачивается провалом, пока до неё не доходит очевидное. стонал человек. и кроме неё тут место только одному. саша подбегает к той в спальню, стараясь не шуметь, приоткрывает дверцу и видит распластавшиеся по подушке волосы, излучающие блеск серебра. её тихие вздохи чуть-чуть успокаивают комок нервов — дышала, вроде спокойно. значит, послышалось? она ещё раз взглядом внимательным окидывает бабушку. её вздымающаяся грудь, ресницы на щеках, сомкнутый рот — всё в норме. бабушка была мирной. потому саша берёт с тумбочки её зарядку для телефона и выходит из спальни, готовая тут же вырубиться. на часах 3:33

***

ледяная маска пронзает собой каждую клетку кожи. заставляет застыть в неверии, проглотить слова, проглотить собственные вздохи. эта ледяная маска — маска смерти, и она казалась чересчур знакомой, чтобы об этом не думать. саша всё строила теории, откуда она знает, откуда взялось этой бабушки при смерти застывшее выражение, смотрящее на неё так, словно хочет утащить за собой — вниз. и плачущая уже больше часа, не могла сказать, что сильно против этого. вина колоколами била по ушам всё громче становящееся «это ты». она, по глупости, видимо, убившая человека. просто забравшая зарядку и не задумавшаяся тогда «а не постоять ли мне чуть подольше, не проверить чуть повнимательнее». теперь уже поздно. саша провела бог знает сколько часов с трупом под одной крышей — трупом, чьи глаза ещё день назад могли заставить её взвыть над небом, завыть и заплакать. отныне оставалось только плакать. сил нет на то, чтобы вбить скорой помощи номер. она просто остаётся тут, у изголовья её кровати, ожидая, что прирастёт к полу так же, как она прирастёт к земле. потом. когда придёт время закапывать... чёрт. взгляд снова приковывается к ладони, свисающей с постели. ладони в морщинистых пальцах, ладони, от которой шло дуновение холодного ветра даже в август. ладонь мертвеца, чей голос ещё играл в черепной коробке всеми «сашенька», «люблю» и «целую». — кого теперь любить, ба? — на всхлип срывается и лицо прячет в колени, спиной всё сильнее сжимаясь к холодной батарее. у елизаветы андреевны крючковой ночью на шестнадцатое августа остановилось сердце. точное время смерти 3:33. дата проведения похорон 18.08.2020.

***

— лиза умерла… стоит услышать это, как соня срывается с места. пахнущая перегаром мать пытается её остановить, но она отпихивает ту локтями, с гулко стучащим сердцем простирая себе путь вперёд — к саше, к бабушке лизе, к ним обеим. и только влетает в комнату, как видит её: с невидящими глазами, полностью застывшую, онемевшую, с щеками опавшими и болезненно бледной кожей. такой сломленной, что у сони рвётся сердце. она бежит к ней, усаживается так же на пол и, шмыгая носом, забирает ту в свои объятия. обхватывает всё туловище, пальцами гладит той всё не движущиеся руки, голову кладёт саше на плечо, в самые уши бормоча, как ей жаль. — мне жаль, мне жаль, мне жаль. — заезженной шарманкой, что сашу никак не успокаивает, и соня это чувствует. чувствует, что подруга где-то не здесь, и не смеет её за это судить. но и уходить для неё — пытка. это ведь и её горе тоже. горе, которое она хочет соединить в общую массу с сашей, как всегда, чтобы стало легче. но главный вопрос — хочет ли этого сама крючкова? соня не знает и продолжает держать её в кольце своих холодных рук, пока их друг от друга не отсоединяют. она даже не понимает, кто это и когда это делает. ощущение, что они просидели так — тело к телу — четверо суток. всё затекло до ноющей боли, размякло, высохло, как и её глаза от слёз, что падали в чужую шею. а потом ей просто говорят «пора» и выводят отсюда. странные незнакомые люди, что идут к саше, идут на её место. но заместо того, чтобы, как чаще всего бывает, разозлиться, соня плачет, на коже чувствуя сашины раны, как свои собственные. сентиментально-жалостливо, идя после этого не домой, а убегая на крышу заброшенной пекарни, чтобы так, как когда-то, думать о ней, о них и этой чёртовой жизни.

***

на похоронах происходит что-то странное. они не разговаривают. от слова совсем. и соне хочется выть от этого так же сильно, как хочется сашу порвать на куски вместе с её грустным потерянным взглядом, от которого она теряется, не зная, куда себя деть. хочет за руку её взять, да саша бьёт её по этой самой руке. хочет обнять, хочет по старой привычке дёрнуть ту за короткие кудряшки, но она за ночь обрастает таким непреодолимым слоем лишней кожи, что соня сдаётся. нет. не дастся. сегодня. но она пообещает взять её ещё уже в следующий раз, обязательно спросив, что это за херня с ними случилась. речь священника. гроб закапывают в землю. все плачут, не считая саши с соней, что стоят плечами друг к другу, но находятся на расстоянии в мириады километров. «что с тобой?» — вот в чём вопрос, на который обычно никогда не дают правдивого ответа, так что соня была готова морально к тому, чтобы самой докопаться до сути, разгадать сашину загадку, как собрать ненавистный себе кубик рубика. похороны заканчиваются, и все разбегаются. кто куда, и соня, как всегда, хочет к саше, но её к ней не пускают. опять. крючкова проплывает мимо и заходит в дом, а перед ней фигурой обрюзгшей предстаёт мужчина какой-то... знакомый. почти полностью лысый, с большим животом и высокий — мужчина, чьё имя... — игорь. — соня. — подключается быстро, в такт протягивая руку для рукопожатия. — можно мне пойти к саше? — нет. — и тишина. ничего больше. никакого ответа. мужчина заходит в дом и перед ней захлопывает дверь. соня вспоминает, кто это. сашин отец. семья наконец снова воссоединилась.

***

осень встречает её очередным травматичным событием. просто прекрасно. будто жизнь сашина без них совсем не могла обойтись, и теперь ей пришлось выйти из дома на пятнадцать минут раньше, чтобы взглядами не встретиться с кульгавой, которую она динамила с времён похорон. почему? а саша и себе этого толком объяснить не могла. становилось тошно слышать голос сонин и понимать, как много моментов с нею связано именно с бабушкой. моментов, о которых стоило бы забыть. да, странно, что она так «легко» приняла соню в ситуации с владом, а с бабушкой — нет. но саша и не собиралась уходить от сони, не собиралась забывать о соне. только... хотела дать себе время, чтобы отключиться от реальности и сжечь в себе те единственные воспоминания о хорошем, отныне приносящих лишь боль и убыль. всё хорошо. всё пройдёт. — как она всегда себе и говорила. пройдёт, как семь уроков, поставленных на второе сентября в одиннадцатом классе. последний год. последний рывок и что-то там ещё, саша не считала. она заходит в кабинет и сразу головой падает на парту, собираясь держаться в полудрёме до конца учебного дня. так будет легче игнорировать присутствие сони и не думать о бабушке, которую теперь хотелось только забыть, лишь бы не приходила вновь читать у неё в голове свои кошмарные стихи. смерть — это так: недостроенный дом, недовзращенный сын, недовязанный сноп, недодышанный вздох, недокрикнутый крик. и живя словно в недостроенном доме, с недовзращенным сыном, недовязанным снопом, недодышанным вздохом и недокрикнутым криком, саша уже готовится встретить свою смерть, потому что в класс заходит она, и что-то сразу меняется. словно кто-то поджигает спичкой бумагу, но если что-то и горело, то только сашины щёки. — к тебе можно подсесть? — да. — сразу. быстро. чтобы ангел перед ней представший вдруг не задумал исчезнуть. происходило что-то непонятное, как сердца стуки в груди и удары током на кончиках пальцев, но этот порыв сразу восполнил внутри неё этот пробел, это отсутствие двух самых важных людей в её жизни одним махом. её звали так же, саша, но она предпочитала статное важное имя александра, и саша приняла это как должное. будто для неё было совсем не необычно начинать новый учебный год в компании какой-то александры, выглядящей как кукла барби, которой у неё никогда не было. нереалистичная, неземная, эфемерная. александра плавной грацией кошки повлекла её за собой, и саша повиновалась, сама не зная почему, сама не зная природу своих желаний. соня попросту не приходит в школу, поэтому ей легко, очень легко пойти на всё, о чём та скажет. — знаешь окоемова вадика? саша кивает. вообще не в курсе, кто это. — отлично. хочешь к нему на тусу сегодня? к нему с города приезжают братья, наверняка с кучей плюшек, соглашайся. — александра подмигивает ей накрашенным глазом и саша теряется полностью. что происходит.

***

александра оказывается настоящим спасением. она новенькая, приехала из иркутска, учится в одиннадцатом классе и сидит с ней за одной партой. с ней так легко, что саша забывает обо всём, что её волнует. впервые за все годы жизни её действительно ничего не волнует. а всё потому, что она приоткрывает для неё эту ранее запретную завесу — алкоголь. и, боже, саша хочет выть от того, сколько времени потеряла, сколько слёз выплакала зря. ведь оказывается, можно было просто выпить. просто пойти с александрой в дом к каким-то ребятам, скинуть рублей сто и пить-пить-пить всё, что пьётся, чувствуя себя, как на вершине олимпа. саша забывает о том, почему раньше была против алкоголя. почему давилась одними сигаретами, когда теперь, всего лишь месяц спустя после учёбы, её типичный рацион состоял из табака и водки, которую ей подливала щедро барби — да, такой она была теперь для всех, но в первую очередь для неё, и это тоже ранее невиданное чувство собственничества поселилось в её груди, грызло паразитами лёгкие, превращало её в какую-то новую, извращённую, но невероятно свободную версию себя. без груза её предыстории, без прошлого, тянущегося за ней цепью сторожевой псины. всего этого больше не было. и не успевая трезветь, саша так проводила день за днём: пряча от родителей с успехом пьяные глаза, избегая сони, что кажется, ещё чуть-чуть, и убьёт её, проводя время с барби, с которой они занимались только двумя вещами — пили и думали, когда в следующий раз будут пить. это кажется весёлым, так что саша налегке соглашается в пятницу снова пойти к какому-то парню из параллели на «вечеринку». там же, конечно, не остаётся без внимания и барби, заявляя саше сразу, что: — ты будешь со мной и только со мной. ясно? ясно? саша была в восторге с того, как гнили глазные яблоки от влияния на неё александровой. в свете её софитов она меркла, но обретала живость свободы — способность быть тем, кем хочешь. ну или тем, под кого тебя лепят. абсолютно не важно. чуть погодя после школы они идут к александре домой, где у неё четверо младших братьев, отец, мама — как сказала сама барби, «конченная шалава», и саша точно мантру крутила слова эти после у себя в голове. шалава, шалава, шалава — будто в разрешении и ей быть такой. грубой, резкой, мерзкой. саша не ругалась, но хотела этого. хотела плеваться ядом как барби, быть как барби, жить как барби. а может и быть с барби, честно, саша не разбиралась. александрова холодная, отстранённая и злая, а ещё она в жизни её новая, тогда как у саши до неё была одна лишь соня, знания о дружбе с которой никак нельзя было переносить на других, потому что такое, как с кульгавой, происходит раз и навсегда, а в случае с александрой она ничего не могла сказать наперёд. — просто наслаждайся, малыш. и она наслаждается по полной. они сидят на диване на хате очередного десятиклассника, смешивая водку с колой и открывая чипсы. всюду шум-гам разговоров, но все они неинтересны. ей никогда не были интересны массы. гораздо лучше, как сейчас, бзик словить на одном конкретном лице, впасть от него в зависимость, жаждать его, трепетать от одних только взглядов. у саши это было впервые, и это «впервые» крышесносно настолько, что она решается на ошибку. — пошли ссать. — жвачку выкидывая в урну, предлагает александра, хотя саша знает: это не просьба, это прямой приказ. ноги её от выпитого уже шатаются, еле держат, но барби не ждёт её, вперёд к туалету прорывается, пока за ней саша ковыляет со спёртым дыханием и болью в груди. — барби! — зовёт она, всё ещё не понимая, зачем. — а? — по обыкновению раздражительно поднимает бровь александрова. а саша не думает. все мысли отключаются разом, и лишь рот, пропахший водкой и колой, мажет собой эти большие розовые губы. совсем невинно, совсем мягко. потому что какой бы вид она не обретала перед всеми этими людьми, перед барби натура оставалась та же. не бетонная, а глиняная. но александре плевать. она больно отпихивает её длинными острыми ногтями, но саша даже не морщится. поступок собственный сопровождается идиотским кризисом посреди домашней тусовки. кто она? что из себя представляет? неужели это — и есть она? желающее целовать, хватать, трогать, но не парней. девушек. представляется сразу родителей реакция, их слова, их опасная коллекция крестов, икон и бутыльков со святой водой. нет, лучше уж сразу умереть. — пригнись. и александрова заносит её с шумом закрывающейся двери в ванную, захлопывая замок так, чтобы сюда не зашёл кто-то ещё, по сути запирая их наедине. она краснеет. а барби нет. она сразу язык свой просовывает ей в рот, проходится им по её зубам, всасывает, кусает, лижет, делает всё, что выворачивает наизнанку. делает всё, от чего она впадает в ступор и не знает, куда деть руки. но и это александре не особо важно. она седлает сашины бёдра, и отрывается от чужих губ с влажным: — если кто-то узнает, нам крышка. и саша воспринимает слова эти как никогда серьёзно, в волнующую душу грязь упав лицом вниз.

***

соня знает, что саша дружит с сашей (как бы это ни звучало), но не знает, насколько они стали дружить, начиная с вчерашнего вечера. она не рассказывает ей об этом, как и о многом другом. хотя то, как саша изменилась, видно на лицо, и кульгавая от этого не сказать что в восторге. происходит первый подобный раскол. соне не нравится барби, но саше с ней слишком хорошо, чтобы принять чью-либо сторону окончательно. потому, чтобы не ссориться с подругой, она попросту избегает пересечений с ней. всё ещё считает ту близкой, но самым близким больше не делится. а именно тем, что между ней и александровой происходит за дверями закрытыми. это странно. саше не сказать, что нравится. ей хотелось только нежно целоваться с объектом своей влюблённости (???), но барби, видимо, уже слишком для этого повзрослевшая. если саше нужна постепенность, нужны подсказки, в каком направлении двигаться, потому что для неё всё это впервые, то александра движется напролом. она не ждёт её, сашина медлительность её лишь раздражает, а не вызывает какого-либо желания направить. — сколько уже можно, блять? — кулаком в очередном новом маникюре бьёт по стене, пока саша то ли в ступоре, то ли в приступе стоит и не знает, куда деть руки. «прости-прости», — вот таких слов она ждёт от крючковой, но та стоит, застыв как рыба, со стеклянным взглядом. а александрова умненькая. понимает, что с той происходит, и в ней это вызывает улыбку. — страшно? — напускная жалость. — ничего, малыш, сейчас исправим. и сашу, которая в паничке от девушки, что только что хотела заставить её раздеть себя, начинает обнажать сама. сашу кидает в дрожь такую, что ей и сказать нечего. остаётся только дышать настолько часто, что удивительно, как у неё ещё выдерживают лёгкие. страх кандалами сжимает горло, лишает её голоса, пока нежные руки напротив жестоко лишают девушку главной защиты — одежды. футболка и бюстгальтер летят вниз. их срывает с неё барби, припадая губами к девичьей груди. груди той, что только с виду девушка, а на деле девочка, у которой слёзы течь начинают, но кулаки не поднимаются ответить на унижение, и это смешит. смешит так, что хочется продолжить. для барби это вызов. сколько ещё может терпеть саша, стоя истуканом, пока она будет брать с неё всё больше-больше-больше. александра не слышала сашиной истории, но была уверена: в ней так же грязно, как в её собственной, и в этой же грязи ей хотелось заставить её утопиться. — ты такая горячая, малыш. — стонет она, кудрявые волосы сжимая в кулаке. — признай, что тебе нравится. — раздвигает ноги парализованные и лезет пальцами в бельё. молчание. — признай. — стискивает локоны чужие в них всё сильнее и болезненнее. — что тебе. — щупает рукой сашины ягодицы и полностью на пол спускает штаны, слыша, как выходит первый влажный всхлип и попытки спрятать глаза. — нравится. — поцелуем нежным одаривает ушко. а саша кивает. послушно. как собачка. полуголая в очередной ванной комнате, в которых барби теперь имеет привычку брать её каждый раз. как угодно. можно грубыми поцелуями и засосами в живот, которых та боится до смерти, ведь родители, кажись, сбежавшие с секты фанатики, а можно и полноценно — пальцами внутри, языком у промежности, заставляя девушку-девочку всхлипывать от стыда-удовольствия. барби не знает, кто в своё время умудрился трахнуть крючкову. знает лишь то, что не хочет повторяться. у неё нет цели причинять физическую боль. она любит давить морально, идти против чужой воли и доказывать им, что это не так. что они сами её попросили, сами хотели этого, ведь корчились под ней с грязными стонами, как последние шавки. и ряды этих шавок пополнила и вся недоступная крючкова, когда достигла с ней своего первого пика. опять — грязно, опять — будучи в слезах, но она же и изгибалась под ней в стенаниях порнозвезды, а канючила так, будто её вновь изнасиловали. — что же ты плачешь, малыш? тебе же понравилось. — говорит она после каждого раза. и саша путается. размывает границы между «нравится» и «не нравится». у неё теперь вообще нет таких понятий, как и сил на то, чтобы защищать своё тело. она просто приняла действительность такой, какой её выдала барби: саше просто надо раскрепоститься, ведь на деле она любила секс и всегда хотела им заниматься. что ж, эта её фраза заставила сашу над многим в жизни своей задуматься.

***

отношения не продолжаются, а тянутся. мучительно, с каждым разом оставляя на ней всё меньше живого места. но и оборвать их нельзя, потому что... потому что так нельзя. саша привыкла, и когда-то саше в них было хорошо. а под пивом и боль от секса магическим способом исчезала, так что можно было перетерпеть? хоть всю жизнь, лишь бы ничего не заканчивалось. но была ещё проблема. и эта проблема — родители. появившиеся опять не так давно. прямо в день смерти бабушки они приехали так быстро, как смогли, и начали жить с ней. саша не имела ничего против, просто это уже не то, и их постоянные попытки обратить её в веру уже не вызывали даже интереса, так, простое раздражение. но вот их контроль был уже жутким. хотя не так давно его будто бы не было совсем. саша могла днями не быть трезвой, и никто ничего не замечал, а теперь она боялась, что они могут заметить засос на животе и спросить, откуда на щеке следы губной помады. им стало не плевать, но это уже давно не её желание номер один, не её идея фикс. идея фикс сейчас — заставить мозг свой сгнить окончательно, чтобы перестал говорить, перестал прокручивать в голове одни и те же картинки и просто отпустил её. сделал бессознательным овощем на краю мира, потому что быть живым отвратительно. — саш. — подходят к кровати её родители. — мы тут тебе кое-что принесли. платье. конечно же они принесли платье, причём с открытыми рукавами, так что она сразу сказала: — нет. как и всем вещам, что хоть как-то обнажали её тело, обтекали какие-либо в нём линии, обозначающие пол. как буквально всему, что ей пытались всунуть родители, с такими же недовольными: — почему ты не можешь быть нормальной? — хлопая дверцей её комнаты. и ещё одной истерикой по поводу того, что их дочь мальчик. что у неё короткая стрижка, которую она не отращивает, что носит балахоны, что одевается, как бучиха, что хочет быть как мужик. но это не правда. ей просто не хотелось быть женщиной. но на этот раз это бьёт почему-то сильнее. может, потому что они снова переспали с барби. может, потому что долго не общались с соней… да, соня. это то, что ей сейчас нужно.

***

мать опять в пьяном угаре. бабушка её уже боится. а соня — нет. соня сносит удары терпеливо и из дома выбегает стрелой, как выпадает возможность. и сегодня они снова вот так встречаются с сашей. та убегает из своего дома, она — из своего. это так смешно, что ни один из них больше не является их общим пристанищем. везде — один кошмар. но зато они вместе, несмотря на появившиеся разногласия. несмотря на то, что соня видит, какая эта александрова сука. — привет. — щёки, успевшие на морозе порозоветь, старается согреть, подняв выше ворот куртки. — на, согрейся. — отдаёт ей свой шарфик кульгавая. — вот уж нет. — саша хмыкает, к ней подходя ближе. — что — нет? — удивляется она. — сначала по сигарете, а потом уже покупай меня на свои шарфики. соня хмыкает тоже. — одну на двоих? саша кивает. — и десять раз её повторяем.

***

снова курят. снова на крыше. снова держась за руки. саша рада, что соня не барби, и с ней можно не целоваться. сказать честно, это всё ей стало противно. больше не было жажды прикосновений, была лишь жажда утопиться. с соней. её единственный другом. настоящим другом. первым другом. — если бы я предложила тебе спрыгнуть отсюда вместе со мной, ты бы спрыгнула? — на горизонте тлеют остатки заката. скоро всё должна проглотить темень. — конечно. — абсолютно уверенно кивает кульгавая, а после добавляет. — я бы и во-он оттуда спрыгнула, видишь? — где? — да во-он там. и крючкова видит вдалеке очертания высотки, точно есть метров двадцать в высоту. — мы бы превратились в лепёшки. — саша вздыхает, руками показывая, как бы это выглядело. — зато вместе. — утверждает она. — зато вместе. — подтверждает саша.

***

соня приходит домой поздно, когда уже все ноги в снегу и хочется наземь лечь и отрубиться. она не пила, лишь сожгла себе все лёгкие, но чувство стояло такое, будто от мозгов её ничего не осталось. как и от мозгов саши, что упорно скрывала от неё что-то и совсем не хотела этим делиться. опять. иногда, а порой и частенько, соня убить её хотела за такую черту всё-в-себе, которая была и у неё, но это не так важно, в отличие от того, что она чувствовала себя жестоко обманутой. она чувствовала, что её водят за нос. впрочем, все эти мысли улетучиваются разом, когда заходишь за порог родной халупы. где мать, вспоминая молодость, с вином, сигаретами и отпечатком помады на бокале поёт заунывные песни, где на неё бабушка смотрит с утомлённым укором и где в воздухе стоит тот самый запах. запах детства. спирт, табачный дым и слёзы ненужного ребёнка. всё ещё знакомо, всё ещё про неё, потому колет уколом не в сердце, но в печень. мама делает вид, что не замечает её, лишь очевидно напрягается и в руке всё с теми же красными ногтями сжимает до хруста бокал. и соня даже видит, как из глаза той спешит потечь слеза, и то ли у неё такое строгое лицо, то ли у матери поднялась гордыня, но та, не успев упасть, спешит подняться наверх, обратно к глазу, заметая следы преступления, о котором соня в курсе. годы идут, а она никак не меняется. что ж, ей всё равно. она просто снимет куртку и забудет напрочь о том, что та существует. но стук о твёрдую поверхность вылезает наружу древним воспоминанием из детства. тот самый звук катастрофы. — соня! — кричит бабушка и с места подрывается к опять лицом в стол упавшей дочери. всё это она видела ещё очень давно, когда ту в первый раз забрали в больницу с инфарктом. и вот история повторилась, и да, бабушка была права. у татьяны могло остановиться сердце. соня набирает скорой номер поспешно и с бабушкой хочет как можно быстрее предпринять всю доврачебную помощь, но пальцы дрожат, а мысли путаются, из-за чего всё делается слишком медленно, застревает в непреодолимых сетях, не может из них выйти. — сделай массаж сердца! — я не знаю, как делать массаж сердца! приходится уметь и, смотря на матери бледнеющее лицо, просить у небес, бога, духов, чего угодно, чтобы она выжила. чтобы она не закрывала навек свои глаза. такие же чёрные, как и у всей их семьи. — ...мама! стоит ли говорить, что они не успели? что они опоздали. оставались считанные минуты, но они утекли по пальцам, подобно песку, ускорив время её отправки. снова сдавленный плач. но только не у сони. она слишком устала плакать и больше не может этого делать. в спешке всё те же похороны. с июня по февраль уже третьи. прощания с крышкой гроба, выбирать гроб, выбирать замогильную плитку — сплошная печаль и морока. а соня себя чувствует так, будто залагал симулятор жизни и просто выдал ей плохой вариант на пробник. и это единственное, на чём взаправду держится её психика.

***

на пороге май и выпуск из школы, а саше так страшно из-за какой-то чепухи, что сводит ноги и невозможно стоять на одном месте. сразу же начинает дёргаться. тревога на каждом шагу, в каждом переулке, и невзирая на тепло, ей невыносимо холодно. она идёт домой как на расстрел, и кажется, на этот раз всё так и есть. уже не отвертеться.

***

саша потеряла всё. просто всё. все крупицы доверия, все капли, искры любви, все надежды на счастливое будущее. есть ли смысл волочить существование жалкое, если совсем скоро будешь на отрыве от мира позади всех? а ей никто и не ответит, потому что те, кто смогли бы, находятся там, где саше их никогда не достать. хотя и это утверждение не стопроцентное, и она идёт проверять его на собственной шкуре. подошвами по осколкам стекла, слезами по слепкам искусства. сегодня в меню ничего, кроме сырого мяса.

***

— блять, ты ахуела нахуй?! — сквозь боль рокотом идущие маты. — ты что, дура ебаная, тут такое устроила? — вопрос, заданный ей в лоб. саша не ответит. она гладит её по голове и слюной плюётся в лицо. перевязывает рану на руке и называет последней зажравшейся сукой на планете. — чтоб ты, блять, под землю провалилась, сука, пиздец. — соня шипит, продолжая маяться с бинтами. — сука, ненавижу тебя. и плачет так злобно, с такой ненавистью, что кажется, будто ей в горло нож вонзили и сказали «глотай». — нахуй иди, а, саш. ни за что я тебе больше не поверю… — заканчивает с перевязкой. — никогда больше.

***

первый месяц лета проходит абсолютно незаметно, но тут одна сообщает, что результаты егэ уже пришли, и соня с сашей в порядке срочном идут на них смотреть. саша знает, что результаты её не так хороши, как должны были быть, если плюсом учитывать некоторые обстоятельства. но это не имеет значения, ведь соня уже решила, что они точно будут съезжать, правда, ещё неизвестно куда. просто уйдут отсюда, сверкая пятками, и постараются не вернуться, потому что уже не выдерживают находиться на этом живом кладбище. и пока соня отправляет документы по самым разным вузам и готовится к вступительным испытаниям, саша с точно такой же спешкой собирает деньги. чем больше, тем лучше. и когда в один день приходит наконец-то письмо с зачислением сони на бюджет в университет строганова, превозмогая шок и радость исполненных в кои-то веки надежд, они покупают билеты и улетают. так далеко, насколько возможно. фантомная москва становится реальностью, и от неверия трещат кости. соня начинает учиться — саша работать. в самых разных местах. была недолго даже звукарём, но самое основное поприще её — общепит, который затягивал не хуже алкоголя, мял и подстраивал под себя не меньше александры александровой. конечно, эйфория длится недолго. но это стоит того. стоит вырваться из кошмара, из ставшего комфортабельным ада. попробовать вкус всё той же пыльной жизни, но под другим углом, где нет этой грязи, где жизнь похожа на попытку ухватиться за удочку, чтобы больше не барахтаться в воде. они смиряются, и жить становится, вроде как, легче. а вот общаться друг с другом — наоборот трудней. всё словно на пороховой бочке, и сдерживать эти позывы, уже знакомые, уже понятные, всё сложнее. раньше саша не знала природу этого всего, теперь это знание было. и к чему оно привело? к очередному отчаянию. к пятнадцатому декабря две тысячи двадцать четвёртого года. не к предположению, к утверждению: — ты что-то от меня скрываешь. к сониным глазам, вновь налитым кровью. к собственному неуюту, что перебивал алкоголь в венах, как раз и заставивший её заболтаться. — ну правда, я же вижу, саш. — ничего ты не видишь. — глотая из горла побольше пива. — да? хорошо. давай мы опять сделаем вид, что ничего не происходит. это ведь так умно! — кульгавая холодна, но этот горящий изнутри огонь саша чувствует, сколько не скрывай его за коркой бесконечного льда. а вариант выбирает наиболее удобный. молчать. и пить. что подставляет её настолько сильно, что язык развязывается сам, принося ей проблем на голову. проблем катастрофического масштаба «моей девочки» и фразы: — ты хоть кого-то в этой жизни любишь? — тебя. — вырвавшееся невольно, случайно. а после него уже не отвертеться, не сбежать, и слов так много, что в конце они превращаются в: — что ты сказала? — с нахмуренными бровями на белом лбу, вопросом на вопрос постоянная атака. — забудь, просто забудь! — очередной сашин побег, её голос, доносившийся в темноте, готовится прогореть. — нет, мне важно знать. скажи и всё. — в голосе сони слышится паника, её голос дрожит. она так не хочет, чтобы саша вновь уходила! — а я говорю тебе «нет». не забивай хуйнёй голову и помолчи! — но это уже конечная. и дверь закрывается с тяжёлым хлопком, пьяную сашу оставляя в слезах на их голом полу.

***

её выбрасывает непонятно откуда в непонятно куда, снова в непроглядную тягучую темноту, тянущуюся до бесконечности. и саше начинает казаться, что тот шквал сумбурных эмоций был лучше, чем её теперешняя неосязаемость, бестелесность, беспомощность, катящаяся надувным шариком по полю. саша продолжает эту дорогу просто потому, что незачем её заканчивать. словно потому, что настоящая она, та, у которой в рабочем состоянии все органы чувств, просто зависла в воздушном в невозможности сделать шаг вперёд.