мораторий

в памяти не сохранилось то, сколько часов она провела в больничном коридоре, ожидая хоть чьих-то слов, что могли бы подарить ей надежду на утешение. но сердце стучало в груди с отзвуками бурлящей вины, а пелена перед глазами застилала взгляд на всё, что не полыхало кровавым «если бы», и это единственное, что сохраняется у неё в памяти, как и эти навязчивые мысли о том, как можно было поступить иначе. если бы оксана не напилась так сильно, если бы не ушла от них к той знакомой с колледжа, если бы осталась... «то что? — напрашивался к самой себе вопрос. — что бы изменилось, если бы я осталась?» девушка не знала другого ответа, кроме «я была бы с ними». не важно, с какой болью и с какими муками. ждать их здесь, среди запаха хлорки, что намертво вбивалась в ноздри, было нестерпимо. всё тут резало её на куски вместе с тиками настенных часов, этого ускользающего времени, которое никак нельзя остановить, заставить повернуть вспять, пойти ей навстречу. оксана помнит, как слёзы горчили глаза, но не стекали по её щекам, бросая в парализованном состоянии застывшее тёплое тело, из которого с каждой секундой уходило всё живое, словно под ударами сбитых кулаков выползая из хрупкого скелета. помнит, как спирало дыхание и гирей давило на грудь в осознании ситуации. как в ушах раздавались хрипы — их хрипы, что дошли до неё фантомами призраков. как земля уходила из-под ног, лишь стоило подняться со стула. но забыла сразу же то, что произошло после. как встретила врача в белоснежном халате, который подозвал её к себе громким «нецветаева», как она дёрнулась, как собрала волю несуществующую в кулак, чтобы услышать то, что не хотела. чтобы «сядьте» холодное снова заставило её упасть, смотреть снизу вверх на происходящее, чувствовать, как тяжесть заставляет горбиться без того сутулую спину. как слова, вердиктом оглашенные в ослепительно белом свете коридора, довели до трясучки и вынудили зубы её затрещать от напряжения. — нам нужна ваша помощь вот в этом...

***

её просят найти родителей. да. просто найти родителей или хоть каких-нибудь родственников, потому что на правах всего лишь подруги она мало что может, и после спада шока это даже вызывает в ней некоторую улыбку. но не радости — отчаяния. в прошлый раз полиции дозвониться до них не удалось, но «возможно у вас получится это сделать» уговаривает взяться за это самой. она пытается. правда пытается, да гудки нескончаемые не приводят всё равно ни к чему. у её подруг попросту никого нет. оксана знает, что родители саши с ней не общаются, и несмотря на это, надежда маленькая всё же оставалась, ведь номера-то были! но никто не берёт, никто не отзывается на этот зов мольбы, который она выстанывала сквозь зубы, заперевшись в картонных стенах и окружив себя кипой бумаг. бумаг с непонятными словами. бумаг со страшными словами. бумаг, написанное в которых доводило её до дрожи каждый чёртов раз, каждый чёртов день, а этим людям тяжело было лишний раз поднять трубку! — блять. и этого мало, не передаёт всей её злости, всей обиды по отношению к тем, чьи лица она ни разу за жизнь свою так и не увидела, но знала: хорошего в них ничего не сыщешь. душит. так сильно душит, что в отключённом отоплении покрывается пятнами красными лицо и жаром обдаёт кожа. оксана не думает о сне, еде и о том, что надо выходить на работу. единственное, что сейчас её волнует — это как не утонуть во всей горе ответственности, что на неё взвалилась. ответственности за тех, кому, кроме неё, было некому помочь. и это действительно так. ни кульгавой в лесогорске находящаяся бабушка, ни сонин отец, ни родители саши — все они по итогу оказались пустым звуком, никем, когда за все эти годы им впервые понадобилась их помощь. оксану злит, обезоруживает, доводит до слёз, когда никакой из номеров так ей и не отвечает. молчание — вот что она получает, и девушка боится, что такая же гробовая тишь может ждать её в будущем, если хоть кто-нибудь ей наконец не поможет, не направит, не сделает так, чтобы она хоть чем-то существенным могла их выручить. что было сейчас? пустые пробы, сущая мелочь! оставалось мысленно готовить себя к предстоящему суду с тем водителем грузовика, по вине которого и пострадали её подруги. а оксана не могла не визуализировать ту ночь, тот час, тот миг, когда человек этот одним нажатием газа разнёс в щепки всё, что они выстраивали годами: относительное счастье, довольствие жизнью и попытки ценить то, что есть. она представляла то, как он катил по дороге весь в замыленном состоянии, как крутил руль прямо на них, как тяжёлым своим весом столкнул их с обрыва вниз, забрав с собой девяносто девять из ста шансов на спасение. истинная жуть, вызывающая ненависть, но даже она не пересиливала к себе презрение и незримую усталость, руку заносящую в дыру на грудной клетке. и это не сон наяву. это как раз то, что оксана подразумевала под словом «жизнь». жизнь в самой своей убогой вариации. жизнь, которую чувствуешь до распотрошенных костей, не перестающих литься слёз и пустоты, что заполняется бесконечными кружками кофе, сигаретами и самокопанием, заменяющим всех подружек и ставшим её единственным собеседником в этой пучине того, что она имела в виду, когда срывала с губ поганое «жить». жить, рвя клоками на себе волосы. жить, истончая кожу и кроша зубы. жить, чтобы все думали обратное. она раскладывает перед собой снова эту кипу бумаг. вчитывается вновь и вновь в медицинские определения, в которых не разбиралась, понимая только редко попадающиеся «перелом» и «сотрясение». что это было? её новая рутина, к которой не привыкнуть. буквы отзываются дрожью на кончиках пальцев, пронзают ударами тока мышечные клетки, но остановиться уже нельзя. всё по накатанной. вчитываться в родные до боли имена: григорьева софья валерьевна, крючкова александра игоревна, кульгавая софья сергеевна. отслеживать усиление сердцебиения при звуке инициалов этих в голове. отмахиваться от желания слезами лечь на их чёрно-белые фио, размазав печать у себя на веках; и волю собрав в кулак, продолжать. выть, потому чтобы больше некому поинтересоваться тем, что с ними происходит, потому что с того дня, как раздался тот первый звонок, оксана самой себе не принадлежит. сердце её там, в палатах интенсивной терапии, где под трубками лежат без сознания сони с сашей, где их жизнь пытается пробиться сквозь толщу забинтованной плоти, шепнуть оксане что-то на ухо, сообщить, где они. раздаётся телефона громкая трель, и она надеется сначала, что это кто-то из родственников мог передумать и перезвонить, но реальность оказывается вдвойне волнительнее. — оксана нецветаева? да, вы можете прийти и проведать их. спирает дыхание. отнимаются руки. коленки трясутся от столь желанных слов и возможности наконец увидеть девочек. большего ей не нужно. что-то большее в положении их звучало бы попросту смешно. собирается. у неё пуховик заношенный, синяками от недосыпа окаймленные глаза и рвущееся наружу стремление быть ближе. к соне. к соням. к саше. и плаксивый трепет, всё щекочущий нервы, когда из окраины до центра приходится добираться битый час, всё думая, всё воображая, какой будет эта первая встреча «после». после того, как от прошлого их не осталось даже осколков. после мыслей о том, что навсегда потеряла тех, о ком всё не могла перестать думать такой категорией. категорией потери. с боязнью того, что увиденное только подтвердит факт того, насколько они стали далеки, насколько стали недосягаемы. оксана в последний раз говорила с ними шестнадцатого. сейчас девятнадцатое, и ей страшно от того, что она может быть не готова. в голове взбудораженной всё те же слова заголовков новостей: «оказалась зажата под перевёрнутой машиной», «автомобиль с девушкой внутри загорелся», «дтп на волгоградском проспекте обернулось катастрофой». а катастрофа была, по крайней мере, в голове, что пульсировала сильнее и сильнее с каждым шагом её в сторону больницы. в сторону, откуда шёл этот треклятый запах — нечто среднее между жизнью и смертью, тем, что ей ещё предстояло запечатлеть в своей памяти. на месте оксану встречают сразу и быстро вводят в курс дела. — пациентам не мешать и не шуметь. аппаратуру и приборы не трогать. инфекционных болезней нет? хорошо. надевайте халат, бахилы, маску, шапочку, мойте руки и пройдёмте. а нецветаева вся в предвкушении опоясывающем. словно ещё чуть-чуть — и её перестанут держать собственные ноги. такой ступор вызывало осознание того, что вот-вот она будем там, куда положили её девчонок, там, где они могут лежать ещё долго. неизвестно, непонятно, страшно. оксана знала лишь в чертах общих, что с каждой произошло. была в курсе того, что у младшей сони на половину тела ожоги от хлынувшего огня, перелом ног, таза и позвоночника. знала, что у сони постарше сотрясение мозга, сломанный копчик, перелом рёбер, ключицы, ноги и руки, так же, как была посвящена в то, в какую мясорубку попала саша. у той черепно-мозговая вкупе со сломанными рёбрами, что проткнули лёгкие, из-за которых теперь ей необходима помощь в том, чтобы банально дышать. что той перерубило металлом раскалённым мышцы вместе с сосудами на ноге, и бог знает что ещё, потому что тогда у оксаны попросту не получилось дослушать все слова врача полностью. слёзы вышли против воли, перекрыв реальность и утащив её в свой изолированный мир, где нет этих живучих представлений того, как это вышло, как это всё происходило. она мысленно заткнула себе уши, потому что врач всё не прекращал-не прекращал-не прекращал говорить и говорить об этом. от одной травмы шла другая, от второй третья, от третьей четвертая и так до бесконечности, словно у боли нет лимита и тормозов. но это было бесполезно. потому что отныне ей предстояло не только слушать, но и смотреть на все последствия того, что случилось. своими глазами. карими ошалелыми глазами, что метались по всем углам в их поиске, в желании найти что-то родное сердцу, притронуться к его теплу, подарить его самой. оксану заводят в палату и бросают в свободное плавание. перед ней картина маслом из зашторенной комнаты с пятью кроватями, отделёнными друг от друга ширмами, с лежащими на них телами... чего? чего-то живого? грудь словно сдавливают в острых тисках, наверх поднимают и шипят злобно «смотри». «смотри, ты ведь так этого хотела». но сожаление о желании этом приходит быстрее, чем понимание того, где именно лежат девочки. взгляд ударом молотка о гвоздь вбивают в эти бледные безжизненные лица с краской в виде алеющих синяков, ссадин и шрамов. оксана делает шаг вперёд. вынуждает себя сделать шаг вперёд. и рефлекторно, почти импульсивно идёт в правый угол, под грудой лежащих трубочек узнавая одно конкретное тело, одно чёткое ясное: — саша... а может то, что от неё осталось. сухое безжизненное нечто. губы обескровленные на бледном лице в гематомах — она будто сплошь один большой синяк. окс боится такой подруги как огня, но стоит взгляду скользнуть вниз, и это уже не страх — ужас. давится воздухом и из себя выносит разгорячённый хрип. ладошки мокнут, как принявшиеся дрожать ресницы. тошнота катит к горлу, но не от отвращения — сожаления, горечь которого пеленой вязкой накрывает реальность. не может отвести глаз, встать и уйти, хотя бы руку поднять наверх. жуть её дёргает за загривок и велит оставаться, смотря на сашу, впитывая всю боль девичью в свою кожу. от увиденного же тянет вниз плоть, фантомами проносится мимо — оксане кажется, что она задыхается. прикованная к постели — точно сломанная кукла с закрытыми глазами. лежит, не дёргаясь, сознанием находясь не здесь, даже близко не тут. и у оксаны в голове рождается вопрос «может ли она как-то почувствовать, что что-то не так?». что прямо сейчас на неё смотрит нецветаева и покрывается ледяным инеем мурашек просто от того, как она выглядит. так... неполноценно. не по-человечески, ненормально, неправильно. пазл не складывался, лишь путался, становился сложнее, и только одно она видела в нём точно: пустой забинтованный отрезок на месте того, что когда-то было её ногой. да. окс правде глядит теперь в глаза, несмотря на её резкость исключительную. несмотря на то, что неприятным шепотком у уха пронеслось «ей осталось недолго», тогда как с каждым разом сил на споры в голове собственной оставалось всё меньше и меньше. что отныне будет дальше? она не знала и предложить могла лишь свои очередные слёзы и влажно-солёное «прости». чувствовала, что должна извиниться. чувствовала, что произошёл сбой в системе, раз уж такое случилось с ней. раз уж левая конечность смела доходить чуть ниже колена, а после обрываться. жестоко, хлёстко, громко — на сигналке загоревшегося авто, осколках стекла, вогнутых на каждой мышце, на болезненном «блять» и обещании не уходить. оксана не уйдёт, как бы не болело сердце, как бы не рвало наружу лёгкие. она будет с ними. она должна быть с ними, где бы это ни было. и видит, узнаёт в списке соню. соню и солому её светлых волос. соню и той твёрдо сомкнутые губы, но теперь оксана понимала: если ущипнуть её за локоть, та не проснётся. вот она уже совсем близко. слышит звуки, издаваемые всеми этими бесчисленными аппаратами жизнеобеспечения, что стояли ряд в ряд и полукругом, собой заполняя свободное пространство. прислушивается (пытается) к ударам сердца той, чей вид побитой кошки всё так же обжигал трепетом в сумме с щемящей жалостью, под ногами её разлившейся лужицей. — сонь... — выходит изо рта её помимо воли, потому что отчаянно хочется коснуться. губ, которые очерчивал огромный шрам, доходящий чуть ли не до самых ноздрей. лба с бровью на нём рассечённой. лица всего целиком, где одна сторона щеки раздута, а вторая наоборот осунулась, и где пятном фиолетовым выделяется нос, очевидно, сломанный. оксану жуть берёт, подступает к горлу ворсистый комок. глотать слюну всё сложнее, как дышать и держать при себе руки. от в воздухе висящего давления хотелось сбежать, но ног подошва прибилась к полу, не позволяя ей уйти вместе с совестью, что кричала остаться. и окс осталась. осталась в смахнутой слезе, во вздохе упрёка самой себе, в укоре на слабость, во вновь вышедших слезах и пробормоченных извинениях. — простите меня, я так виновата... плечи её дрожат, как и ноги, но сильнее всего тряслась, конечно, измятая душа, которой наблюдения за крушением оказалось достаточно для того, чтобы высосать из себя все соки. — прости, боже, ещё раз прости. — снова каждой по кругу. кульгавой, крючковой, григорьевой. григорьевой, крючковой, кульгавой. заканчивается всё на маленькой соне. на том, как под перевязками можно было разглядеть хоть чуть-чуть то, что с ней случилось. смять, как свой особенный секрет, который перед всеми же и болтается, её в кровь стёртые губы, к скальпу слипшиеся волосы, которые не сможешь расчесать — гребень застрянет в колтунах. «она оказалась заперта в машине, когда начался огонь. он успел поразить где-то шестьдесят процентов всего тела». дрожь от одной только мысли. чувство соприкосновения с горящим металлом, будто плавишься под ним в такой же предсмертной агонии. смрад и страх, давящий на грудь, невозможность сделать глоток, когда зрачки направлены на неё. окс на большее не хватает. она вскоре уходит, удерживая внутри зреющую истерику, чтобы дома выпустить её с пулемётной мощью.

***

казалось, она всё ещё не до конца понимала, к чему это они клонят, маскируясь под миллионами, для оксаны, желающей заботу на девочек взять в руки свои, имён, которых за всё это время и так собралось на десятки и десятки страниц. десятки страниц её влажного воя с нарочно удивлённым «как дела?» в выходной день, и врачей навязчивых просьбы и предложения. — мы думаем над тем, чтобы ампутировать александре ещё и руку... нет. нет, нет и нет. оксана отказывается, просит подождать, пока саша не проснётся, пока она не будет способна сама вершить свою судьбу. не хочет ответственности за кусок обгоревшей плоти, которую, на взгляд её, ещё полностью вышло бы реабилитировать. ведь так? всё же ещё могло пойти хорошо? — через ожог может пойти заражение крови, подумайте, вы точно хотите оставить всё как есть? — я точно хочу оставить всё как есть. и всё остаётся, замирает, не двигается, парализует. оксана бегает по больницам и судам. борется за академический отпуск для кульгавой, смешивает пиво с кофе и дымом жжёт на коже инициалы слова «усталость», не замечая, как день за днём, днём, в который всё оставалось прежним, неумолимо приближался и конец года, его заключительная часть, готовая в любой момент постучаться в нецветаевой запертые двери. какое число на календаре? она не знала. какой сегодня день недели? она не знала. и если есть переутомление мозга, то она определённо кандидат. а был уже последний вторник уходящего года — тридцать первое декабря.

***

боль оглушила её предпоследней вспышкой в ночи. ударом глухим в голову. звонким в челюсть. мысль успевает воспроизвестись лишь наполовину, разложившись полустоном на холодный асфальт за секунды, что стали для неё бесконечностью в не проходящей темноте, в которой соня оказалась одна. абсолютно. снова. вокруг ни души. ни голоса, ни рук, ни света. пустота, какой она всегда на памяти её и была. вынужденное одиночество. мрак, тьма, тлен и пыль на кончике языка. соню изнутри всю трясёт, будто не живая вовсе, и кажется, это имеет место быть, потому что себя она не чувствует совершенно. от всех отрешённая и никакущая. обида жгла язык, но из глаз сыпавшиеся слёзы отчего-то даже не покрывали влагой щёки. странно. как и эта нега, притупляющая ощущения, затягивающая в глубь черноты, из которой не выбраться. впереди — не огоньки, трясина. и соня не выбирает, но окунается в неё с головой. надолго? неизвестно. потому что времени здесь нет, как нет способности его отслеживать, отсчитывать хотя бы в голове эти секунды с минутами, дециметрами измеряя пространство вокруг себя. ей кажется, что она пьяная, от того, как заколотилось сердце, резко быстро и мучительно медленно, словно давая предупреждение о том, что оставалось либо совсем чуть-чуть, либо всё только начиналось. понять нельзя, остаётся поддаваться, и соня это делает невольно, ведь дикая боль второй раз простреливает грудную клетку пулей ружья или вспышкой посерьёзнее холодного оружия. вскрик и стон. снова, по тому же сценарию, всё в том же зыбком одиночестве, всё в той же жалости к себе и в страхе, что скорчился до состояния стеклянного осколка и расцарапал ей ключицы. визг слепит взгляд, крошит до песчинок всю, казалось, непроглядную тень, и треснув хрупким фарфором, бьёт до кровавой массы её веки. тянут за ноги в возвращении. в настоящее, будущее, прошлое? у сони оставалось только третье. потому она сама съёживается размером в спичечную коробку, превращается в первую выкуренную сигарету, туда, где воспоминания. туда, где никотиновым дымом развеиваются стремления к лучшему и сохраняется одно: выкупленный на годы вперёд абонемент на несчастье. она открыла глаза.

***

соня никогда не могла назвать свои детские и подростковые воспоминания счастливыми. григорьева никогда и ни на что не жаловалась, но внутри всегда тлела обида и какая-то скупая злость. возможно, во многом, что с ней произошло, была виновата она сама, соня не отрицала. григорьева не была хорошей и не была правильной, она совершала ошибки, как все люди, и знала об этом.  для маленькой сони всегда самым дорогим и важным человеком была её мать. у неё был отец, был старший брат никита, но они никогда не стояли на первом месте воображаемого пьедестала в её голове. наверху всегда была мама. только она. её мать из тех женщин, на которых смотришь и любуешься. она похожа на куклу, на фарфор, который надо хранить далеко за стеклом, чтобы не дай бог не разбить случайно.  её мать статная и строгая — она не любила видеть слёзы, ненавидела пустые капризы и не терпела нытья. соня ходила с ней по струнке, и всё ради чего? мать её даже никогда не хвалила. единственное, чего можно было дождаться от гордой женщины, — едва заметного одобрительного кивка головы. это был максимум. вот соня и носилась везде как угорелая, лишь бы этот кивок получить. в школе училась блестяще, дома помогала всегда и во всём, а потом ещё и бежала на бесполезные кружки, которые её совершенно не интересовали.  хор? она ненавидела хор, и ходила туда только затем, чтобы мать, приходя на школьные мероприятия, горделиво искала её взглядом в толпе. рисование? какой из неё художник? краски ощущались неправильно и дико, а противные журавли никак не хотели вырисовываться на голубом небе. фортепиано? она ненавидела сольфеджио и хотела сбежать каждый раз, когда начинался новый урок в душном кабинете с противной, вечно кричащей на неё, женщиной.  григорьева не знала, что конкретно любит она, потому что все её занятия были не отдушиной, а поводом получить одобрение в чужих глазах.  она не думала о том, как ей нравится петь. она думала о том, что мать посмотрит на неё и испытает каплю гордости. и так было с каждым новым занятием, которым соня хотя бы пыталась заниматься.  несмотря на всю свою статность и невозможную грацию, её мать имела одну страшную зависимость, которая губила её, губила прямо изнутри. маленькая соня ничего не замечала, и лишь становясь чуть старше, начала вникать в это всё. таблетки, которые мама пила в её присутствии горстями, не были выписаны ни одним врачом, ведь никто в здравом уме не может выписать настолько огромную дозировку на день. конечно, сначала всё начиналось с малого — одна такая таблеточка из цветной баночки, затем другая, на этот раз из баночки чуть более блёклой. а потом григорьева начала замечать, что их всё больше и больше. откуда новые лекарства? зачем они? заметно подрагивающие руки вовсе нельзя было назвать эталоном того, как должно быть у здорового человека, а сонливость у женщины была невозможно жуткая. такая женщина, как мама сони, никогда бы не призналась в том, что имеет какие-то проблемы с лекарствами. возможно, в её голове вообще даже нет мыслей о том, что что-то не так. возможно, зависимость, переходящая от пары таблеток в день до целой горсти, для неё не значила ничего, но остальные члены семьи явно это всё замечали.   маленькая соня носится как дура, пытается прятать мамины лекарства, а всё бесполезно. зачем она это делает, чего добивается? лучше-то всё равно не становится. злая женщина всё равно пойдет и найдет, что ей надо, а григорьева-младшая ещё и виноватой останется. она не великий спасатель и не врач, она зависимость не вытрясет из матери, даже если очень сильно постарается. она всё ещё лишь десятилетка, а не супермен. она не сможет помочь человеку, который не хочет существовать без таблеток, это теперь уже наркотик. она не сможет помочь, ведь её мать уже давно забыла, какая она без этого всего? таблетки для женщины — спасение, единственная надежда. изначально их выписали от болей в спине, которые должны были пройти довольно быстро, по словам врача. всего лишь послеоперационная боль, всё будет нормально, говорили они. увы, боль никак не унималась, и мать стала пить, пить и ещё раз пить эти дрянные таблетки, чтобы хоть как-то унять невозможно ноющее чувство внутри. кажется, смирились все. дольше всех боролась именно соня. самая маленькая и самая верящая. старший брат никита закатывал матери скандалы, давя на неё грубыми и жестокими словами вроде «наркоманка» и «позорище». а что получал в ответ? звонкая пощёчина и взгляд, полный раздражения. отцу было всё равно. он сам покупал ей что-то, когда она звонила, и сам оставлял её наедине с таблетками и своими мыслями. маленькая соня никак не могла понять, как так можно? в её картине мира нельзя бросать любимого человека в беде. в её картине мира нельзя стать зависимым, когда у тебя хорошая семья, отличный муж и двое детей. разве можно? почему? отец должен был первым же делом пытаться помочь ей решить эту проблему, которая так мучила бедную женщину. григорьева-младшая первое время жутко бесилась, когда осознала, что и брат и отец просто сдались. она испытывала сухое раздражение, когда смотрела на никиту, проходящего мимо кухни, где мама сидела со стаканом воды и кипой своих лекарств, с абсолютно незаинтересованным выражением лица. ей было противно, когда она видела отца, который ставил перед матерью на стол новую банку с белыми таблеточками.  она миллион раз задавалась вопросами: «почему я? почему только я о ней волнуюсь? разве это правильно? разве так нормально? почему всем на неё всё равно?» соня считала себя умнее всех, осознаннее и старшего брата, и отца. ей казалось, что только она понимала серьёзность зависимости и хотела спасти маму из этого болота. ей хотелось кричать: «смотрите, мама убивает себя! смотрите, почему вы ничего не делаете?»  она словно была одна против всех вокруг, против всех безразличных и жестоких. ей хотелось спасти, хотелось вылечить, хотелось сделать всё, чтобы искоренить эту зависимость. в её голове это всё выглядело так легко — словно раз она единственная, кому есть дело, значит, у неё выйдет с первого раза, чтобы доказать всем остальным вокруг.  она думала, что справится на раз-два, думала, что будет испытывать гордость и немую радость. как же соня ошибалась, когда решила, что она всесильна, что она сможет, раз другие бросили это дело ещё на старте. на какое спасение она рассчитывала? она была маленьким ребенком, всего лишь десятилеткой. а её мать? а её мать была взрослым, который совершенно не желает вылезать из своего болота, в котором он застрял. человека, которому нет до самого себя дела, невозможно спасти. если он этого не желает, то лишь на бешеном желании глупого спасителя выехать всё равно не получится. что отец, что брат давно проверили это на своём опыте. соня была лишь глупой идиоткой, когда поверила в себя, правда. она не тот человек, который должен спасать мать — женщина должна сама захотеть этого и встать на ноги без чьей-либо поддержки и опоры.  григорьева-младшая называет проблему мамы «зависимость», а женщина говорит «способ унять физическую боль» — волшебный способ. таблетки разрушают её организм изнутри, а ей нет дела. давно ли она была у врача? проверялась ли? боль в спине — цветочки по сравнению с тем, что происходит у матери внутри, после употребления этого нескончаемого яда в баночках. неужели мама сама не замечает? неужели не видит проблемы? соня разочаровывается, как и все остальные. она проходит мимо кухни, вслед за никитой и перестаёт обращать внимание на отца, который носит матери унимающие боль лекарства. девочке становится плевать на зависимость матери, когда в голове щелкает осознание — ей плевать. ей плевать настолько, насколько это вообще возможно. она пила, пьёт и будет пить эту хрень, в любом случае. нет смысла биться головой о невидимую стену между ними — зависимость останется преградой навсегда.  соне исполняется одиннадцать, и она уже окончательно смирилась с тем, что мать пьёт. девочка закинула рюкзак на кровать в спальне и заглянула в комнату матери. та спала. перед этим на кухне григорьева заметила таблетки и устало вздохнула. ничего нового. после этих таблеток в тёмной баночке её всегда клонит в сон, и спит она крепко, разбудить практически невозможно. она сама разогрела себе поесть и сделала чай. сама набрала номер отца и попросила его купить молоко, потому что оно закончилось и не с чем есть хлопья. соня терпеть не могла эту безвкусную гадость, которую отец ей постоянно брал, но никогда не жаловалась.  — мелочь, у нас поесть есть что-нибудь? на кухню заглянул никита и соня слегка нахмурилась. он выглядел как-то не так. весь взъерошенный, какой-то перевозбужденный. он стучал пальцами по стене и быстрым взглядом скользил по кухне, словно не в силах сфокусироваться. — есть макароны. папа вчера сварил.  девочка открыла холодильник и показала брату на кастрюлю. они с никитой особо никогда не ладили и не слишком часто разговаривали в целом. он был старше её на пять лет и полноправно мог считаться маминым разочарованием.  он никогда не любил школу, ненавидел нудные уроки и сваливал как можно быстрее, а потом лишь писал объяснительные за сотый неоправданный пропуск. мать отдала его на баскетбол, а он ушел. мать нашла ему дешевого репетитора по математике, так он стал уходить из дома до ночи, лишь бы не идти на занятия.  женщина хотела, чтобы её сын взялся за ум, а никита этого явно не планировал. он начал курить в десять, примерно в то же время и попробовал своё первое пиво. его компания состояла из ребят постарше, с которыми он гулял так долго, что мать уже успевала наорать на всех вокруг, а когда возвращался никита — кричать сил уже не было.  никита пошёл в колледж, просто чтобы не идти в десятый класс. колледж ему тоже не приглянулся, и он посещал его дай бог пару раз в неделю. учёба никогда не стояла у него в приоритете, как и одобрение матери. возможно, именно в этом соня и завидовала ему.  никита был свободен. он был свободен от её одобрения, от похвалы и того несчастного кивка головы, который она дарила вместо полноценных объятий и слов «я тобой горжусь». её старший брат жил спокойно, в то время как соня кучу времени только и делала, что гонялась за похвалой от матери.   — разогрей, принеси ко мне. никита отмахивается от неё как от мухи и уходит. соня вздыхает и вытягивает кастрюлю из холодильника. неужели ему так сложно просто засунуть тарелку в микроволновку? девочка смотрит на часы и отсчитывает, сколько осталось до прихода отца. они не были близки, но с ним хотя бы спокойно. ещё три часа и сорок пять минут. как же долго... григорьева стучит в комнату к брату и заходит внутрь с тарелкой. у никиты бардак невозможный, соня чуть не спотыкается о рюкзак на полу. неужели он сегодня в колледже был? девочка ставит тарелку на стол и смотрит на брата, который курит на диване.  — мама не любит, когда ты куришь в комнате. пахнет потом.  она неловко прячет руки за спину и опускает взгляд, когда никита вопросительно на неё смотрит, а затем усмехается. он затягивается снова, и слегка приподнимается на локтях. — думаешь, меня ебёт, что она любит, а что нет? — извини.  девочка делает шаг в сторону, а затем видит, как никита машет рукой, мол, не уходи. она замирает на месте, а потом неуверенно подходит ближе к его кровати. она чувствует себя скованно рядом с братом, потому что не знает, как с ним вообще общаться. — хочешь попробовать? никита вертит в руках сигарету, и соня даже не знает, что ответить. она неуверенно пожимает плечами и садится на край кровати. брат подсаживается к ней ближе и просит закрыть глаза. она чувствует, как колотится сердце. никита делает ещё одну глубокую затяжку, а затем наклоняется к ней и целует, если это можно так назвать.  он запускает ей в рот противный горький дым, который заставляет соню удивлённо закашляться. она чувствует слёзы в уголках глаз и морщится, когда всё ещё чувствует, как остатки сигаретного дыма скребут ей горло. и как никита может курить это днями напролет? девочка чуть не задохнулась от этого противного ощущения, а ему нормально.  — не понимаешь ты ещё ничего, мелочь. только эта дрянь меня и спасает. он хмыкнул и посмотрел на соню. та неуверенно ёжилась на краю дивана. никита затушил сигарету и снова повернулся к ней. его рука медленно скользнула по её коленке, и девочка поджала губы, чувствуя какую-то грубость в прикосновениях старшего брата.  — что ты делаешь? — как насчёт того, чтобы помочь старшему брату расслабиться? я сегодня в колледже был, устал пиздец. его рука перестала гладить коленку и поднялась чуть выше, скользнув меж бёдер. девочка почувствовала, как он начинает гладить её уже сильнее, и попыталась встать. ей не нравилось и её смущало состояние брата. он был странный, весь дёрганый и грубый. — мелочь, разве я не сказал тебе, что устал? он схватил её за руку и больно потянул обратно. соня снова оказалась на диване, и ей захотелось закричать, чтобы он отпустил её, чтобы перестал так гладить и пошёл наконец есть свои несчастные макароны.  — разденься. — никита, можно я пойду? заныла соня, но вскоре поняла, что это бесполезно. он был сильнее, и его грубые руки давили на её хрупкую кожу так, что никакие протесты не помогали. он сам стянул с неё штаны и футболку. григорьева почувствовала прохладу и миллион мурашек на своей бледной коже. открытое на зимнее проветривание окно заставляло её дрожать от холода, а чужие руки — от страха. соня дёргалась и извивалась, когда брат всё трогал и трогал её между ног. это ощущалось так неправильно и противно. почему он это делает? почему не слышит её просьбы и мольбы прекратить? даже когда её голос повышался, он не пытался закрыть ей рот рукой — он знал, что мать спит так глубоко, что не проснётся ни в каком случае.  может, никите нравилось слышать, как соня умоляет и плачет. может ему доставляло удовольствие её убитое выражение лица и хриплый голос, вперемешку со всхлипами.  когда он начал стягивать штаны, соня закричала ещё сильнее и снова начала умолять.  «пожалуйста, не надо». «давай, я пойду к себе». «никита, прошу». она пыталась ударить его, но потом лишь была ещё сильнее вжата в кровать. запястья невозможно болели — старший брат сжимал их с такой силой, что перед глазами темнело. когда он начал входить в неё, и соня ощутила его член в себе, то не смогла сдержать вскрика. она задыхалась от боли и тошноты в горле.  девочка рыдала каждую секунду происходящего. она не знала, как долго это происходило, она не понимала сколько времени ушло на это всё, прежде чем никита застонал и наконец отпустил её. соня потерялась во времени, она застряла в ощущении его члена внутри. боль горела по всему её телу, а перед глазами была невесомая пелена.  никита куда-то потянулся, и соня почувствовала у себя на животе несколько смятых купюр. она сглотнула. — если будешь помогать мне так каждый раз, то накопишь приличную сумму. его язвительный голос вывел её из транса. она тупо взяла деньги, схватила с пола одежду и побежала в ванную. соня заперлась там и снова зарыдала. отвращение к себе и едкая ненависть мучили её. почему, почему, почему?  она дрожа залезла в ванную и включила воду. девочка всхлипывала, когда смотрела на красную воду, стекающую в сток. мама всё это время была в квартире. мама могла бы услышать её крики, она могла бы её спасти, если бы не была вдребезги пьяна. григорьева медленно вылезает из ванны и вытирается. натягивает ту же самую одежду и садится на пол. она пытается дышать ровно и спокойно, хочет прекратить свою истерику так же, как и всегда. мать ненавидела слёзы, так что в умении перестать плакать соня была чёртовым мастером.  когда слёзы наконец-то останавливаются, она поднимается и смотрит в зеркало. девочка сглатывает. у неё нет времени подумать ни о чём. она слышит странные звуки снаружи и аккуратно выглядывает из ванной. девочка доходит обратно до злосчастной комнаты брата и открывает дверь. на полу валяются какие-то таблетки и рассыпан белый порошок. с никитой происходит что-то странное — его всего трясёт, у него закатываются глаза и идёт пена изо рта. григорьева чувствует, как колотится сердце. рука брата тянется в её сторону, и он касается края её носка. он утопающий на корабле, которому нужна помощь.  наверное, он хочет, чтобы соня вызвала скорую. наверное, он хочет, чтобы она помогла ему. соня делает шаг назад, и брат больше не дотягивается до её ноги. девочка смотрит на никиту долгие несколько секунд, а затем осторожно закрывает дверь.  она идёт в свою комнату и ложится на кровать, накрываясь одеялом с головой. она часто засыпает после школы, так что притвориться спящей ей не составит труда. так же ей не составит труда лежать и слушать тихие звуки из соседней комнаты до тех пор, пока они не прекратятся.  она понимает, что никита умер. она понимает, что наверняка он принял что-то плохое, а она не помогла ему и не вызывала врачей. ей не жаль. ей не тошно и не противно от самой себя. больше не хочется думать о противном ощущении и смытой в сток крови. на губах невольно лезет улыбка, когда она думает о том, что её брат получил по заслугам. нельзя желать и радоваться смерти, но соня желает и радуется. она не хочет быть правильной, она имеет право на свою каплю радости. после того, что она ощутила, она может себе это позволить. она может.  когда приходит отец, он первым делом заходит к соне и, замечая, что она лежит в темноте под одеялом, уходит. спит, так спит, он трогать не будет. после этого мужчина заглядывает в комнату к никите, и соня слышит крик. григорьева боится, что её сейчас поймают, что её накажут. она боится, что каким-нибудь образом отец всё узнает и пристыдит её за то, что она не помогла, позволила умереть. но нет. этот секрет будет похоронен вместе с ней. отец никогда не подумает на неё, никогда не решит, что его маленькая девочка могла сделать что-то подобное.   все обвинения лягут на мать. соня слышит, как отец бежит в её комнату и практически вытаскивает женщину из кровати. он тащит её в комнату, ставшую ночным кошмаром для сони и местом смерти её мучителя. григорьева слышит злые крики мужчины и судорожные рыдания матери. всё происходит так быстро, что девочка не успевает следить за круговоротом бедствия вокруг.  приезжает скорая, чтобы оформить никиту, а затем они почему-то забирают ещё и маму. девочка так боится вылезать, что продолжает делать вид, что она спит, даже когда в квартире наступает абсолютная тишина. отец поехал вслед за машиной скорой, и соня осталась одна. она одна в пустой квартире, а животный страх всё ещё сидит глубоко внутри и не даёт пошевелиться.  внутренний голос начинает нашёптывать: «это ты его убила, ты во всём виновата», хотя здравый смысл в голове всё ещё есть. она же знает, что брат сам себя убил. она не помогла ему, но он бы и так умер. скорая не успела бы приехать. его было не спасти. именно так. соня продолжит убеждать себя так до самого момента, когда приедет отец.  мужчина залетит в её комнату и прижмёт её к себе в такие крепкие объятия, что девочка сможет лишь удивлённо задержать дыхание. григорьева впервые видела, чтобы её отец плакал. тогда она думала, что это только из-за никиты, но нет.  у её матери случился инсульт, сделавший её инвалидом. она не выдержала новостей о том, что никита умер, и сама чуть не отправилась вслед за ним. это стало отправной точкой для того, чтобы соня почувствовала сквозящее чувство вины меж рёбер. ей не было жаль никиту. ей было жаль мать, которая навсегда стала инвалидом. она плакала вместе с отцом, тихо и так жалко, как какая-то уличная собачонка. она проплакала весь вечер и всю ночь, а затем еле сдерживала слёзы, когда мать на коляске привёз домой отец спустя пару дней.  желание спасать, помогать и заботиться, укрепилось в голове сони ещё в тысячу крат сильнее. теперь она ощущала невозможно большую вину на себе за то, что мать больше не могла ходить. было необходимо заботиться о ней, отплатить и откупиться за этот грех, за эту ошибку.  григорьева забыла про все свои кружки и стала куда меньше думать о школе. после инсульта матери она бросила все свои силы именно на помощь ей. маленькая девочка в мгновение ока перестала быть ребенком в тот роковой день, который перевернул всё. изнасилование со стороны старшего брата, его передозировка и смерть, а затем инсульт матери. обычный сентябрьский день превратится в отправную точку, которая навсегда изменила жизнь маленькой сони, сделав её взрослой, самой настоящей взрослой.  григорьева нагрузила себя заботой о матери-инвалиде. а отец, он просто... будто испарился. то есть он всё ещё жил с ними, но его будто не было. он показал себя самым настоящим трусом и слабаком, когда скинул заботу о своей жене на кого-то другого — на ребенка, который ещё не успел вырасти. на ребенка, который потеряет последние дни своего детства в круговороте заботы и попыток помочь самому невозможному и сложному человеку на свете, который помощь просто ненавидит. почти целый год соня держится. она практически забывает о том, что она тоже человек, что она к тому же ещё и ребёнок. она становится профессиональной сиделкой и практически не отходит от своей матери никогда. отношения с отцом портятся ещё в десять раз больше, внутри сидит горячая обида: «почему он ничего не делает, а я делаю?» григорьева выражает свою любовь и заботу практически фанатично — ей так хочется почувствовать, что она искупила свой грех. соня не может не винить себя в смерти брата. точнее нет, не в смерти брата, а в том, что мать оказалась в инвалидном кресле. никита виноват сам. а мать? а мать мучается из-за неё, из-за сони.  григорьева вертится как белка в колесе. когда она в школе, она может думать только о матери, только о том, как та себя сейчас чувствует, всё ли у неё в порядке, нужна ли ей помощь. соня будто заболела — она сходит с ума каждый следующий день. или она попала во временную петлю? дни перестают отличаться, всё будто проходит по одному и тому же сценарию каждый раз. соня не живет, а существует целый год. это похоже на настоящий ад, григорьева уверена, что это он и есть. это наказание для неё — ежедневные страдания в тошнотворной квартире, где каждый день ощущается всё тошнотворнее и тошнотворнее. она начинает ненавидеть не только себя, но и мать. ухаживать за ней похоже на настоящую пытку, и соня не верит, что сможет продержаться ещё хоть немного.  — мне не нравится! мать раздраженно психует и скидывает на пол тарелку с картошкой, которую соня ей приготовила. девочка чувствует, как у неё начинает дрожать подбородок. она аккуратно садится на корточки и начинает собирать осколки посуды. ещё придётся вытирать и выбрасывать всю еду на полу, которую григорьева делала так долго и старательно. — ешь тогда что хочешь. что я должна сделать? соня быстро трёт глаза, в попытке остановить предательские слёзы. мать снова начинает что-то говорить, а мозг сони цепляется лишь за отдельные недовольные слова. женщина снова всем недовольна, она снова жалуется и бесится уже в тысячный раз.  каждый день григорьева младшая не понимает, зачем вообще этим занимается? зачем она убивает себя и мучается, пытаясь искупить выросшую до небес вину внутри себя, если ничего не меняется? буквально ничего. соня лишь испытывает всё больше ненависти к своей жизни и страдает всё сильнее. это ли есть искупление? это ли есть то, что она пытается найти? — соня! девочка режет пальцы об осколок и видит, как начинает течь кровь. она больше не может. сегодня последний день её заточения. ей нужен воздух, ей нужно чем дышать. фанатичное желание постоянно быть рядом убивает её настолько, насколько это вообще возможно. — я пошла гулять, мам. девочка оставляет стекло и еду на полу — больше нет сил. она выходит в подъезд даже без куртки, и вылетает на улицу. ощущение, будто она не дышала полной грудью уже слишком давно. ей не то что плохо, ей невыносимо ужасно. соня больше не может так жить. соня не хочет.  соня не хочет, и она меняет всё. всю свою жизнь она переворачивает. стены квартиры давят на неё так сильно, что она бросает эту свою затею — вечно быть рядом с матерью. ей тринадцать, и помимо дома у неё появляется и другая жизнь. вокруг неё теперь вертятся две подружки — влада и рокс. хотя честно говоря, роксану она никогда за подругу и не считала. рокс всего лишь прилипшая к владе пиявка, от которой соне, увы, не удалось избавиться. так что, если уж она захотела владу, ей придётся мириться и с её надоедливой подружкой, от которой зубы сводит и раздражение с каждой секундой растёт.  школа стала отдушиной — местом, где можно быть кем хочешь и делать что хочешь. дома нужно горбатиться и мило улыбаться, готовить ужин и убирать всё до блеска. здесь же соня просто живёт. она перестаёт быть той соней григорьевой, у которой мать инвалид, а брат умер от передозировки. тут всё иначе. соня не замечает, как медленно, но верно выстраивает вокруг себя образ такой невозможной суки, что другие начинают мимо проходить, глаза в пол опуская. они с владой бывают иногда действительно жестоки и грубы, и это правда. григорьева слегка наслаждается этой властью — ей нравится ощущать своё превосходство. она может пугать? вау. соня смакует эту мысль и наслаждается ей так сильно, что аж внутри всё переворачивается. сперва становится жаль девочек, рыдающих после встречи с ней, а потом приходит влада, похожая на ураган, и на душе сразу легче становится. будто это нормально — раз она не одна такая, мразь и тварь, значит, с этим всё в порядке, значит, так можно.  к концу восьмого класса вся школа уже тихо ненавидит их и мечтает, чтобы обе девушки ни за что не пошли до одиннадцатого — каждый успокаивает себя мыслью, что ещё годик, и их больше никто не увидит. что учителя, что ученики уже просто не могут находиться с этим стихийным бедствием в одном здании.  а что соня? а соню всё устраивает. у неё есть влада, есть власть и есть парень, который ей подходит. каждый раз, когда его руки касаются её, соня испытывает сильнейшего рода отвращение, но зато всё по правилам. королеве нужен свой король, верно? высокий и сильный кирилл — футболист. он вроде как занимается спортом с пяти или шести лет, признаться честно, григорьева никогда не слушала его рассказы.  кирилл был похож на роксану — вроде рядом есть, а вроде и не нужен ей вовсе. парень был красивым украшением и укреплением власти на воображаемом троне, не более. целоваться с ним раздражало, его руки хотелось скинуть с себя как можно быстрее, а после целого дня в обществе бугая, хотелось просто принять душ раз пять подряд.  кирилл — абсолютно неинтересный и скучный. кирилл — олицетворение того типа парней, которых в рамках её класса боготворили. все завидовали красавчику, которого отхватила себе соня григорьева, в то время как она была готова блевать в туалете каждый раз, когда он засовывал свой язык ей в рот.  в девятом классе соня заметила, что она начинает заглядываться на девочек. осознание ударило по ней так неожиданно, что чуть не сбило её с ног. внезапное понимание того, почему её тошнит от одного присутствия кирилла рядом, колебалось внутри.  григорьева ничего не собиралась с этим делать. ну а что она могла? это девятый класс, её последний год в этом месте. она не может разрушить свою репутацию, к которой так долго шла. у неё есть парень, у неё есть своё место в этой неисправимой иерархии. любить девушек? да её загнобят, за то, что она лесбуха. проще глотать подступающую к горлу тошноту, каждый раз, когда кирилл кладёт свои лапищи ей на талию, чем что-то менять.  это была какая-то очередная тусовка, на которую соню затащил кирилл. здесь всё и изменилось. всё по классике: бутылочка, правда или действие, куча дешёвого пива и противных сигарет. других вечеринок у них и не бывало. сегодня у григорьевой не было настроения ни во что играть — мать рыдала у неё на плече ещё пару часов назад, и надоедливое чувство вины сидело у неё внутри.  женщина часто использовала тактику слёз, и почему-то девушка всегда на неё велась. соня не знала, почему её вообще всё ещё трогают слёзы матери. почему ей не плевать? григорьева потёрла переносицу и отпила немного пива. хотелось расслабиться, унять пульсирующую тревогу и печаль внутри. она сидела в углу одна и издалека наблюдала за ходом игры в кругу. «правда или действие» заходило ей только на действительно пьяную голову, трезвая она обычно в это не играла никогда. — снимай верх, давай, влад. — да легко! девушка закатывает глаза и стягивает водолазку, оставаясь в белье. кто-то свистит и с наслаждением мычит, а соня не может удержаться и откровенно пялится на подругу из своего дальнего угла. смотреть на владу доставляет ей куда больше наслаждения, чем целоваться со своим парнем. смотреть на владу — это как первый раз попробовать пиво, оно горчит где-то на языке, а пить всё равно продолжаешь. соня смотрит, смотрит и никак не может отвести взгляд. реальность наседает на неё именно в тот момент, когда она ощущает на своем запястье чужую хватку. девушка поднимает голову и видит кирилла. взгляд у него такой, что внутри всё переворачивается. григорьева молчит, когда он вытаскивает её из удобного кресла и куда-то тянет. в голове проносится вихрь мыслей, и каждая страшнее предыдущей. она совершила ошибку, да? она была слишком неосторожна, слишком открыта в своем поведении. нельзя было так долго смотреть на владу, нельзя было позволять себе больше дозволенного. кирилл видел всё. кирилл видел всё, и он зол. — я вижу, как ты на владу свою пялишься постоянно. ты из этих, да?  соня молчит. они в пустой комнате, и григорьева вжимается в серую стену. снаружи слышится громкая музыка и чужой смех. если что-то случится, её даже никто не услышит. девушка начинает прокручивать варианты в своей голове, но не находит ни одного хорошего. впервые за долгое время паника бьёт в ней ключом, не позволяя нормально дышать. — отвечай. его голос грубый и холодный. соня снова молчит, проглатывая все слова, которые вертятся у неё на языке. девушка не успевает поднять голову и посмотреть на него — его рука хватает её за шею. григорьева задыхается, когда его пальцы со всей силы сдавливают ей возможность получить кислород. она пытается убрать его руки, пытается сделать хоть что-то, но ничего не получается. девушка понимает, что перед глазами всё темнеет, а дышать больше нечем. кажется несколько секунд, и она умрёт прямо здесь, в этой пропахший алкоголем и сигаретами квартире, но нет. наконец его хватка разжимается, и она снова может дышать. соня оседает на пол и рвано ловит ртом воздух. кирилл молчит и, наверное, это к лучшему. григорьева чувствует, как он отпихивает её и идёт к двери. — лесбуха. отвращение в его голосе заставляет голову закружиться. она сглатывает и слышит хлопок двери. соня не может сдержать слёз. она трёт веки, в попытке унять этот надоедливый порыв. паника наседает на неё ещё сильнее, чем раньше. что теперь будет? кирилл всем расскажет? её будут презирать?  григорьева всего лишь хотела свой идеальный кусочек мира, в котором всем руководить будет она. ей просто хотелось иметь каплю контроля над ситуацией, каплю уверенности в завтрашнем дне. да, она была полнейшей мразью. неужели теперь ей это всё вернется? неужели теперь причиной насмешек станет она?  следующий школьный день встречает её ночным кошмаром. она проходит в класс и видит, что влада от неё отсела и теперь сидит с этой надоедливой роксаной. все в классе смотрят на неё странно осуждающе, и григорьева чувствует, что теперь всё изменилось.  невидимая корона упала с её головы, и подобрала её именно влада. соня садится за парту в невесомом одиночестве и ощущает, что все ближайшие парты от неё пусты — все отсели, будто боясь заразиться. на перемене такая же тишина. люди не боятся её. люди смотрят на неё, как на мешок с мусором. даже влада. даже её влада.  — влада, послушай... соня подходит к ней и злится, когда видит рядом роксану. говорить в её присутствии не хочется, но что поделать?  — я могу всё объяснить. пожалуйста, давай поговорим.  она делает два шага ближе к ней и понимает, что это было зря. всего несколько секунд, и григорьева чувствует удар. кровь начинает капать на любимые сонины кроссовки, и она шипит от боли, касаясь разбитого носа. боль бурлит внутри вперемешку с разочарованием и обидой. влада не могла быть такой. влада просто не могла так поступить. соня смотрела в её холодные глаза и не чувствовала ни капли того же тепла, что раньше.  — я с лесбухами не общаюсь, поняла? без обид, сонь. влада задела её плечом и прошла мимо неё так, будто они и не знакомы. будто они не дружили никогда, будто не было всего того времени вместе. соне казалось, что это должно было что-то значить. девушка прижала к окровавленному носу край рубашки. все пялились на неё, но григорьевой было плевать. она молча прошла вперёд по коридору и спустилась вниз по лестнице.  она знала, с этого дня начнётся её худшее время в этой школе. девятый класс станет классом боли и ненависти. григорьева даже не сомневалась в том, что будет отвратительно, но она не думала, что будет так больно падать вниз, со своего пьедестала. соня не могла поверить, что будет так тяжело терять владу. было легче потерять свой авторитет, чем эту надменную идиотку. с ней почему-то расставаться невыносимее всего.   весь девятый класс проходит отвратительно. большую часть дней соня просто не приходит в школу и пишет миллион записок от лица матери с просьбой оправдать пропуски. видеть лицо влады — тошно и обидно. не дай бог пересечься с кириллом — себе дороже. григорьева потеряла свою зону комфорта, и теперь ей противно находиться и дома, и в школе.  она бесцельно бродит по улицам туда-сюда, лишь бы подольше не возвращаться к матери, с её вечными упреками. она её любит, невыносимо, но на душе такой кавардак, что хочется просто сбежать, бросив это всё. огэ она сдаёт вполне себе приемлемо, по крайней мере с учётом, того что в школе она появлялась дай бог один-два раза за месяц. после экзаменов соня сваливает как можно быстрее, желая забыть про это место навсегда. девятый класс быстро меняет всё в её жизни и даёт ей понять, каково это — не хотеть идти в школу, боясь издевательств со стороны других. слово «выпускной» давит на неё слишком сильно. григорьева хочет не пойти, хочет забиться в своём углу и больше никогда не видеть никого из этих людей — особенно владу, противную владу, за которую почему-то до сих пор душа болит. с другой стороны, невозможно хочется последний раз посмотреть на всех своих одноклассников, которые каждый раз ей вслед шептали «лесбуха», давя на больную точку. желание прийти пересиливает. григорьева не собирается напяливать на себя какое-то цветастое платье, она является на праздник в родной толстовке и черных джинсах. официальная часть практически заканчивается, соня приходит к самому концу. девушка стоит в углу в зале и смотрит на своих одноклассников. влада улыбается своей самой широкой улыбкой, стоя на высоких каблуках.  у неё платье такое красивое, что с ума сойти можно. голубой цвет ей действительно подходит. роксана стоит рядом, и григорьева в который раз скрипит зубами при виде этого зрелища. что-то её в этой девушке бесит аж до дрожи. соня каждый раз её видит и хочет напополам сломать, лишь бы стереть эту ухмылку с её лица, вместе с надменным взглядом. роксана — чучело никакущее, которое вывозит только за счёт влады рядом. рокс не смешная, не харизматичная и не интересная. она прицепилась к владе, чтобы вывозить всеми этими качествами у неё, чтобы крутиться как белка в колесе, наслаждаясь своей выдуманной крутостью. честно, на это даже смотреть тошно. григорьева всё так же стояла в углу, когда её одноклассники стали разбредаться по залу. она сунула руку в карман, чтобы достать телефон и посмотреть, сколько времени, когда услышала откуда-то слева знакомый голос. — а соня не пришла всё-таки, да? роксана поправила неудобное платье и сняла с ног туфли, оставшись босиком. влада глянула на неё и пожала плечами. — и слава богу. нечего ей тут делать. я только рада, что от неё избавилась, когда всем рассказала, что она по девочкам. а соня дура, всё ещё думает, наверное, что это её кирилл сдал.  влада хмыкает горделиво, а григорьева чувствует едкое раздражение внутри. девушка смотрит на часы, а затем скользит взглядом на дверь. соня кусает губы и думает, что же ей делать дальше. она вздыхает и кладёт телефон обратно. была не была. это последний день в этом гадюшнике, бояться больше нечего. — эй, влада. бывшая подруга поворачивает голову, и соня ударяет её кулаком в нос. кровь начинает течь на блестящее синее платье, а влада шипит, как разгоряченная гадюка. роксана рядом с ней стоит, хлопая глазами и держа в руках пару своих неудобных туфель. — без обид, влада. соня хлопает её по плечу, когда девушка всё пытается унять кровотечение. та смотрит на роксану и практически визжит: «сделай же, что-нибудь!» рокс послушная, она тут же начинает идти в сторону григорьевой, но быстро получает под дых и оседает на пол, заливаясь гортанным кашлем. соня смотрит на двух девушек с отвращением и раздражением. она не понимает, как могла разглядеть что-то во владе? почему посчитала её своей лучшей подругой, с чего вообще решила, будто между ними какая-то особая связь? фантазёрка, вот она кто. подругами они никогда не были, соня видела лишь то, что хотела видеть.  сейчас костяшки неприятно ныли, но зато на душе плескалось невесомое наслаждение. ей было действительно хорошо, когда она смотрела на заляпанное кровью чужое платье, и на слёзы в уголках глаз от неожиданной боли. так приятно, так хорошо. — шалава ты, григорьева! пошла нахуй! влада крикнула ей вслед, а соня спокойно вышла из актового зала. она услышала, что к владе начали сбегаться люди, что-то спрашивать, но ей уже не было никакого дела до этого. миссия ощущалась выполненной.  бывшая подруга была человеком, который дал ей толчок, чтобы стать тем, кто унижает, а в итоге именно она и столкнула её с этого места, сделав центром насмешек и издевательств. как интересно всё-таки получается иногда в жизни... соня жалела очень о многом в это школьное время, но сейчас, наверное, больше всего именно о том, что однажды решила подружиться с владлиной. тогда ей так хотелось настоящего друга, и выбор почему-то пал именно на неё.  роковое решение, которое изменило её жизнь. григорьева была рада, что у неё есть возможность забыть про эту несчастную школу, начать всё с чистого листа, будто до этого ничего вовсе и не было. жизнь начинается именно сейчас, именно в этот момент, когда влада, роксана и кирилл остаются в стенах этого бледного и сырого здания. соня — новая. старой больше нет. теперь всё будет иначе. жизнь засияет яркими красками, и всё непременно изменится. — мам, я дома. соня зашла в квартиру и скинула обувь. папа должен вернуться через пару часов, хотя его присутствие в доме даже не ощущается. девушка заходит в мамину комнату и видит, что женщина лежит на кровати с открытыми глазами, похожими на блестящие стекляшки.  соня делает сначала один шаг к ней, а затем второй. осознание ударяет в голову, и григорьева оседает на стул рядом с кроватью. она дрожащей ладонью закрывает глаза матери и убеждается, что та не дышит вовсе. умерла. соня плачет беззвучно. слёзы стекают по её бледным щекам, а всхлипы застревают где-то в горле. григорьева чувствует себя виноватой, ненавидит себя каждую секунду, когда смотрит на бездыханное тело матери. рука не поднимается, чтобы вызвать скорую. она сидит в полутьме комнаты, не шевелясь, до самого прихода отца.  григорьева думает, что она убийца. в голове крутится смерть несчастного никиты, почему-то, а теперь и смерть матери в придачу. если бы она не пошла на этот выпускной, то она бы могла вызвать врача, вдруг её бы спасли? тяжелый груз вины висит на её плечах, не давая возможности ощутить себя свободной. соне не просто тяжело, соня ощущает себя убитой.  она была с матерью недостаточно часто, сделала недостаточно много. григорьева прокручивает в голове все воспоминания, связанные с мамой, в те секунды, когда с работы наконец приезжает отец и вызывает скорую.  когда женщину забирают, соня вспоминает каждый грёбаный раз, когда она срывалась на неё и кричала, вспоминает каждый день, когда непозволительно надолго уходила из дома и оставляла мать одну.  соня — предательница. вот кем она себя считает. боль от потери прожгла у неё внутри невозможно огромную чёрную дыру, которая точно никогда не затянется. ей хочется скулить, хочется царапать ногтями хрупкую кожу, хочется просто забыть, кто она вообще такая. как ей жить? как ей смотреть самой себе в глаза? перед затуманенным взором теперь вечно будет стоять бездыханное тело матери на заправленной кровати.  григорьева даже не дожидается похорон — ей стыдно на них присутствовать. горечь и ненависть скребётся внутри всё сильнее и сильнее с каждым новым днём. соня оставляет отцу короткую записку о том, что она уезжает учиться в другой конец города, подальше от родного района.  колледж сферы услуг кажется ей лучшим вариантом. хотя честно? ей вообще плевать, где учиться и что делать. хочется уехать из дома, бросить невыносимую квартиру, полную самых тошнотворных воспоминаний. ей так легче. ей так проще.  жизнь в новом месте и колледж не то чтобы очень её радуют. мир не начинает блестеть яркими красками, и внезапное желание жить не просыпается внутри. соне всё так же хреново, если честно.  она работает, работает и ещё раз работает, пропуская половину пар. в один момент она решает сделать единственное правильное решение в её жизни — сдать на права. через однокурсника она находит дешёвенькую автошколу на самой окраине. соня старается внимать данный ей материал. она всегда была ловка и точна в действиях, поэтому ей не составило труда сдать с первого раза. после исполненных восемнадцати лет первые накопленные деньги григорьева спускает на дешёвую, но вполне себе неплохую машину. а потом она решает познакомиться с щупленькой девчонкой, которая живёт в том же невзрачном районе, что и сама соня. григорьева гордая — накопила себе на машину и ездит на ней в колледж, когда настроение есть.  а вечно шмыгающая носом мелкая, с повязанным шарфом и огромной сумкой, полной мольбертов и прочих штук для рисования, тащилась с утра пораньше на метро. сперва это казалось даже забавным, но в какой-то момент малышку стало жалко по-человечески. дождь? она тащится по улице без зонта, и раздраженно мочит ноги в каждой луже, не смотря под ноги совершенно. грязь? она пачкает белые кроссовки, обязательно роняет что-нибудь на землю и психует совершенно расстроенная. снег? она падает в сугроб, закутавшись в свой безразмерный пуховик, а затем уже снова летит вперёд, будто ничего и не произошло. пары в любом случае важнее, для этой дамы точно. одним морозным утром соня выбралась с утра пораньше из дома и села в свою машину, чтобы подъехать к тому месту, где она художницу так часто видит. ждать пришлось недолго — вон она уже вышла из-за поворота меж серых многоэтажек. — тебя подвезти? неудобно на метро, наверное, ездить. всего сто рублей, садись.  соня улыбнулась по-доброму. мелкая выгнула бровь и посмотрела на неё так, что улыбка тут же сдулась. художница затянула шарф посильнее и накинула свою сумку повыше на плечо, а то сползать начала. — себя подвози, а я доеду на метро.  григорьева отказы принимать не умела, если честно. эта колючка её зацепила, так что соня чисто из вредности каждое утро теперь встречала малявку на улице с предложением подвезти, на этот раз уже совершенно бесплатно.  художница смотрела на неё своими холодными карими глазами и с независимым видом тащилась на метро, несмотря на то, какой бы тяжелой не была её сумка. в один день она видит малявку выходящей из стен художественного вуза и понимает, теперь есть ещё одна возможность — встречать юную художницу на выходе и предлагать довести до дома.  григорьева этим, собственно, и начинает заниматься, что явно невозможно раздражает объект её внимания. девушка сыплет в её сторону один отказ за другим, за каждым уничижительным взглядом шлёт ей ещё более убийственный. григорьева будто бьётся головой о стену, пытаясь добиться хоть капли внимания.  соня не отчаивается и правильно — одним холодным утром всё меняется. казалось бы, уже знакомая картина — григорьева приезжает к зданию художественного вуза и ждёт колючую студентку, которая должна вот-вот выйти наружу. она замечает её силуэт и понимает, что художница сегодня явно не в духе.  из здания она выходит практически хлопая дверью. быстро спускается по лестнице, натягивает шапку до предела и повязывает шарф как можно туже. в руках у неё какие-то листы, которые от злости она рвёт на части и выкидывает на землю.  девушка выглядит забавно — вся такая разгорячённая и злая. она пинает ногой камень на земле и сжимает от негодования кулаки. вроде сейчас период сессии, верно? похоже, художница сдала так себе. — эй, тебя подвезти? — ну подвези. она шмыгает носом и подходит к машине. григорьева удивлённо хлопает глазами, но не теряется — открывает перед ней дверь и пускает внутрь на первое сидение. внутри горит ощущение победы, а потом художница его заметно ослабляет. голос её злой и раздражённый, когда она недовольно бурчит: «твоя машина воняет», «мне холодно», «тут грязно» и миллион возражений. кажется, было даже что-то про то, что соня похожа на маньяка, это заметно позабавило девушку за рулём.  — но ты сильно не выёбывайся, я, если что, борьбой занималась, захуярю тебя так, что мало не покажется. меня, кстати, соня зовут. она снова шмыгает носом и смотрит на григорьеву своими холодными карими глазами. девушка, признаться честно, поражена. она хрипло смеётся и говорит, что человека интереснее она ещё в своей жизни не встречала. именитая художница соня в её машине выглядит практически фантастически. спустя столько месяцев лёд оттаял, и вот, пожалуйста.  они едут практически молча, а потом завязывается довольно продолжительный диалог, в ходе которого оказывается, что они вообще-то довольно сильно похожи и у них много общего: ненависть к мужикам, и нычки сигарет в каждом углу дома, проблемы с мамой, и они обе предпочли бы футбол баскетболу.  этого хватает, чтобы, приехав в родной район, зайти в магазин и купить несколько банок пива на двоих. две сони падают на лавочку и задушевно болтают о жизни ещё пару часов, пока конечности в край не отмерзают, а горло не начинает болеть.   потом она знакомится с сашей — лучшей подругой сони. кульгавая к ней ревностно-невыносимо относится, а григорьева и не претендует вовсе. наверное, соня это замечает и перестает вести себя так защищающе, как первое время это было. у них образуется своеобразного рода тройка, которая одним днём всё-таки перерастает в очень неожиданную для григорьевой четвёрку.  значит, ничего нового — две сони сидят на лавке и пьют дешёвое пиво, которое им обеспечила кульгавая. саши с ними нет сегодня — кульгавая пришла к соне, чтобы в очередной раз пожаловаться на приставучую даму с работы крючковой. та за ней вечно хвостиком ходит, а теперь ещё и к соне подлизаться пытается. григорьева пытается очень внимательно слушать, но эта история срывается с языка подруги уже сотый раз, так что концентрировать внимание всё сложнее и сложнее.  — какие люди! григорьева голову поднимает и видит перед собой какое-то больно знакомое лицо. девушка поджимает губы, и осознание бьёт ключом — она же со школы. оксана, кажется? как она тут оказалась? потом взгляд цепляется за кульгавую рядом, и соня понимает, что это та самая надоедливая девушка с сашиной работы. как тесен мир, однако... оксана падает на скамейку рядом, и кульгавая делает несколько больших глотков пива. григорьева суёт своей старой школьной знакомой нетронутую бутылку пива и сигарету — раз уж пришла, пусть хоть с пустыми руками не сидит, верно? компания у них получилась весьма интересная, однако. соня была уверена, что рано или поздно её подруга психанёт и наедет на оксану, но по мере количества алкоголя в её крови, она становилась всё добрее и добрее. вот она только сидела с нечитаемым выражением лица, а сейчас уже громко смеётся и рассказывает какие-то истории про своих преподов.  видеть такую соню кульгавую — нечто на грани фантастики. григорьева слушала её пустой трёп с доброй ухмылкой на лице. подруга впервые за долгое время действительно расслабилась.  григорьева периодически замечала на себе быстрый взгляд оксаны и пыталась вспомнить — она её как-то обижала или что? в школе она её практически не замечала, если честно, значит, не должна была её трогать.  почему же старая знакомая на неё так смотрит периодически? надоедливые мысли лезли в голову до того момента, пока от пива внутри не стало легче, и она не перестала замечать взгляды в её сторону. соня давно так громко не хохотала, а улыбки шире на её лице не было ещё дольше. втроём они потащились домой, кстати, оказалось, что оксана тоже живет недалеко!  всю дорогу григорьева ощущала теплое чувство нежности в груди, когда её разносило с очередной шутки оксаны или сони. периодически она давилась ещё недопитым пивом, что становилось ещё одной причиной для общего хохота. григорьева думала, что встреча хоть одного человека со школы обернется для неё кошмаром, крахом и трагедией. нет, конечно, если бы это была какая-нибудь влада, то та бы уже снова получила в нос, а эта девочка с параллели со своими короткими волосами и доброй улыбкой оказалась действительно приятной. соня понимает, почему в школе она её не замечала. тогда григорьева была полностью заострена на владе, а в девятом классе вообще практически не ходила в школу. потеряла такого хорошего друга, если честно.  оксана показалась ей забавной, искренней и какой-то «своей». она отлично вписалась к ним, раз уж даже кульгавая растаяла и открыла девушке своё сердце. а саша? а саша всех всегда принимает, так что улыбчивая оксана ей тоже сто процентов понравится. — увидимся тогда в субботу! григорьева улыбается и машет оксане на прощание, когда та заходит в подъезд. сегодня был один из самых теплых дней в её жизни, несмотря на отметку в минус восемь на старом градуснике.  она знает, что кульгавая никогда не скажет об этом вслух, но сегодня ей тоже было невозможно хорошо — всё это можно увидеть сквозь радужку её глаз, в этом неуловимом блеске. кажется, соня григорьева обрела настоящих друзей. друзья друзьями, а настоящих отношений у неё так и не было. кирилла таким словом называть не хочется, потому что каждый день в его обществе казался какой-то пыткой или сценой из фильма ужасов, будем честны. отношения с парнем — это вообще не отношения, с учётом того, что привлекают её исключительно девушки, как выяснилось ещё в девятом классе. григорьева сидела за баром в клубе. слишком шумно и невозможно много людей. сюда её затащила оксана, которая в какой-то момент закентилась с компанией девочек, и теперь хуярила один коктейль за другим. соня уже десять минут наслаждалась одиночеством, крутя меж пальцев рюмку. она была ещё слишком трезва, чтобы начинать знакомиться со всеми подряд, но уже достаточно пьяна, чтобы чувствовать лёгкое головокружение.  — девушка, вы одна? рядом кто-то сел. григорьева повернулась и заметила рядом с собой незнакомку. у неё были широкие плечи, выглядела она в целом довольно грубо. волосы были повязаны в небольшой хвостик сзади. григорьева могла бы испугаться её, если бы не эта добродушная улыбка, которая так не сочеталась с резкими чертами лица. — одна.  — я мафтуна. можно маф. мафтуна заказала им выпить, и соня поймала взглядом её профиль. красивая, кстати. что-то в ней есть такое, притягательное. — а я в клубах обычно не знакомлюсь. григорьева подпёрла голову рукой, внимательно наблюдая за реакцией маф. та улыбнулась уголком губ и полностью отзеркалила её позу. — я обычно тоже.  соня отпила немного коктейля, который заказала мафтуна и покрутила стакан в руках.  — я соня. мафтуна снова одарила её своей нежной до одури улыбкой, и соня поняла, что поплыла. это на уровне внутреннем, понимаешь, что нравится, и всё. она эту девушку первый раз в жизни видит, но цепляется за её улыбку, как за спасательный круг, ловит эти крупицы теплоты и мягкости, сквозь грубый и резковатый внешний фасад. они болтают сначала за баром, а потом выходят на улицу, чтобы лучше слышать друг друга — внутри слишком шумно. григорьева курит сигарету, предлагает маф, но та отказывается. новая знакомая рассказывает о том, что она бывшая спортсменка и боксёр. у сони аж глаза светятся. боксёр? ахуеть. её восторгу нет предела. дальше маф говорит, что сейчас она вот детей тренирует, это её основная работа и хобби. из-за травмы у неё нет возможности заниматься любимым делом, снова соревноваться и выходить на ринг. зато, она может отправлять других, смотреть за каждой их победой и испытывать гордость безразмерную — словно это снова она была на ринге, словно это её личная победа, её триумф.  пока мафтуна говорит, соня выкуривает аж полпачки сигарет машинально. она слушает, слушает, ей так невероятно интересно. когда маф про спорт говорит, у неё глаза блестят, и это цепляет григорьеву ещё больше. эта девушка так любит бокс, что готова отдаться ему полностью. у сони нет дела, которое она любила бы так же сильно. наверное, именно поэтому она на мафтуну с таким восторгом и обожанием смотрит. оксана пишет ей едва ли понятное сообщение, а потом скидывает голосовое с фразой «я уехала тусить», и григорьева понимает, что можно спокойно возвращаться домой. мафтуна провожает её, и у сони на душе так хорошо, когда она ощущает чужое тепло рядом с собой. григорьева чувствует как чужая рука берёт её ладонь, и так вот они и идут — за руки.  день заканчивается тем, что они обмениваются номерами, и соня слишком воодушевлённо влетает в подъезд, не в силах унять сердце. с мафтуной всё так легко, она и не думала, что так бывает. нет неловкости и нет ощущения скованности. слова слетают с языка, а улыбка не покидает губ. словно, она нашла то, что искала. словно вот он, её человек. после этого вечера они переписываются каждый день, общаются практически постоянно и много гуляют. всё буквально идёт к тому, чтобы они начали встречаться, и именно это и происходит. мафтуна целует её в свете замёрзшего мигающего фонаря, и григорьева понимает, что она влюбилась. абдиева ощущается самым правильным человеком, самой лучшей соломинкой, за которую стоит ухватиться. спокойствие и уверенность — вот что она чувствует рядом с ней. и это главное.

***

на мафтуне всё и закончилось. закончилось хорошее. закончилось бессмысленное перепутье в никуда и вернулось обратно в круг. но соня отныне не была его частью. она пришла в него изменённой, вместе с хороводом чувств, хлынувшим потоком единым в ослабевшее тело. беспорядочное дыхание, беспорядочные, хаотичные движения. соня как на берег выкинутая рыба, что хочет обратно в своё дно, но знает — не доберётся. и вместо этого отчаянно ловит ртом воздух, крутит руками, в которых вогнуты миллионы проводов, пытается закричать, но не может. пытается что-то сказать, но не может. всё, что остаётся — стараться сделать этот треклятый вдох, не сойти с ума от режущей боли в каждой клетке кожи и умирать, но неосознанно. на виду. она поднимает шум, созывает вокруг себя сразу нескольких людей, чтобы те предприняли попытки её косвенно успокоить, и это помогает. состояние овоща опоясывает ослабевшие конечности, что на протяжении всех этих дней лежали неподвижно, превращает её в мягкую перину, что не смеет сказать и слова в поперек — не хватало сил. но лишь физически, ведь морально она была там. в темноте, где не могла найти своих девочек, и теперь, проснувшись, снова их не видела. снова не могла их коснуться. о-ди-но-чес-тво — вот что было у неё, а что скажешь о них? вопросы грызли горло, жаждой обдавали язык, страхом за кого-то пробирались под кожу. и один единственный ответ уже постукивал костяшками кулаков по её окну.