мораторий

тусклый свет старой, изрядно потрескавшейся лампочки бил прямо в тёпло-синие и смертно-карие глаза, словно солнце бесцеремонно выдернули и направили прямо в них. вселенная не просто требовала решения их конца, она готова была убить за желанный ею ответ. их жизни по отдельности ничего не стоили, но вот вместе они образовывали, бесспорно, самый грандиозный, но явно жалкий, по мере их существования, смысл. за них каялись, жадно голосовали и рьяно дрались. никто не хотел терять желание завладеть их изранено-вкусными душами. их приговор был вынесен утром. молоток был зво́нок как старинный церковный колокол, оглушающий жителей этого мира. даже там люди умудрялись глупо верить, хотя вера и стала их погибелью.

***

боль исчезала вместе со всеми чувствами в тот самый миг, когда их словно волной снесло в новый мир. мир, где свет становился якорем для существования, смыслом душевных преобразований. палило так, что кожа под глазами вмиг наполнилась влагой, но больно, на удивление, не было. тело казалось невесомым. не твоим, но сознание понимало, что чужим оно тоже не могло быть. это формировало странное ощущение внутри. ты — некий вакуум, который со временем наполняется воспоминаниями, эмоциями, силами и чувствами. странно только, что физически ты неощутим. хотя зачем это теперь? тела поднимаются, когда понимают, что пора действовать. пора разобраться, что делать дальше и с какой целью они здесь. александра мечтала ещё с детства, чтобы те мерзкие телесные ощущения исчезли, чтобы общество перестало касаться друг друга. понимание этого фактора, как далёкого воспоминания, заставило ненадолго завладеть своим телом. её голова смогла повернуться слегка в сторону, чтобы понять, что она тут не одна. это было очевидно с самого начала. вокруг неё постоянно люди. вот только их не интересовала саша от слова совсем. им были интересны её жалкие эмоции, непорочные действия и блаженная выдержка, которая сделала из неё приманку для всех тех, кто питался ею, кто творил с ней всё, что хотел. парадокс в том, что в этот раз рядом с собой она наконец видела того, кому интересна именно она. кто видел в ней тот мир, в котором они сейчас находятся. жаль, что и у него есть свои недостатки. смотря в эти глубокие и нежно-голубые омуты, как и на это место, световое отражение показывало всю твою грязь, все недостатки твоей души. невозможно было глядеть туда, ведь ты разом становился тем, кто попросту не заслуживал даже бесполезного существования. это ломало, это убивало. находиться рядом с этим или быть частью этого казалось невыносимым, но вместе с этим желание быть продолжением, быть спутником этого света казалось самой заманчивой идеей. наконец произошёл контакт. голубой глаз зафиксировал свой взор на карий. эти взгляды связывали их всю жизнь. они выдавали их. именно по ним можно было сделать вывод о том, насколько их близость ощутима. — соня. — саша. одних только имён хватило для того, чтобы влага под глазами становилась ещё более заметной. их голоса слились, что магическим образом отдалось приятным ощущением в сердце. хотелось подбежать, накинуть свои никудышные руки на прекрасно-изящные плечи и снова прошептать всё, что только было на уме. их тела были магнитами. они притягивались без особых усилий. они отталкивались, только если их нещадно разрывали, либо необходимость разъединения становилась настолько сильной, что сердце рвалось из грудной клетки. вот-вот они наконец исполнят то, что хотели прямо сейчас. то, что делали всю свою жизнь. то, что грело душу и успокаивало даже тогда, когда мир уходил прямо из-под ног. объятия — вот как называлось обычное действие, которое для этих двоих означало всё в любом из миров. — я... я тебя не чувствую, саш. сашенька, почему я тебя не чувствую? — сонин голос надломился, превращая конец предложения в шёпот. душа ныла, душа требовала ответа. соня не верила, что на этом связь с реальностью потеряется, что именно здесь, в месте, где нет наконец той гниющей и ноющей боли, она больше не сможет ощутить того, кто навсегда в её сознании был ангелом. — тихо, сонечка. всё хорошо. я не знаю почему, но я уверена, что мы всё решим. главное, что мы здесь вдвоём. остальное пока не важно. — саша старается остановить поток собственных слёз. здесь соня была другой. она казалась такой хрупкой, нежной и маленькой. она понимала, что они вряд ли быстро решат то, с чем им сейчас придётся столкнуться, но она просто обязана была внушить надежду её соне. вместе с новыми приобретёнными чувствами в голове также мешались разные воспоминания из прошлого. целостная картина происходящего никак не вырисовывалась в сашином сознании. возможно, приобретённые эмоции вытесняли из сознания её жизнь до, а может, всё дело в том, что следовало бы сконцентрироваться на чём-то одном. хотя для начала стоило понять, что сейчас в голове у сони, что помнит она. — сонь. мне сейчас нужна твоя помощь. — она берёт её руку в свою, понимая, что та её даже не почувствует. саша искренне надеется, что её присутствия хватит для того, чтобы обратить всё внимание кульгавой на её слова. — давай вместе попробуем вспомнить, что было до нашей встречи здесь. — я помню боль. она сжирала меня как снаружи, так и внутри. меня словно сам гефест заманил в жгучую западню. — соня трогает себя, пытаясь привыкнуть к собственной неосязаемости. — хотя... сразу, как только я очнулась здесь, было невыносимое желание вымыть рот с мылом. я не ощущаю себя, но пытаюсь понять, что же стало причиной этого безмерного желания. — хочется верить, что это ощущение поможет нам с тобой понять то... — саша тушуется. тело резко реагирует на данную эмоцию, заставляя девушку посмотреть себе под ноги. что-то явно смущало её здесь. она не могла понять, где они. не могла понять, асфальт это или нечто другое. у неё не укладывалось в голове, как они, находясь на крайне освещённой территории, продолжали стоять на грёбаном асфальте. соня заметила странные действия и смогла полностью прочесть сашины эмоции. она поняла, что задаётся тем же вопросом прямо сейчас. вопрос вызывал смешанные чувства. хотелось заострить на нём внимание, но что-то словно мешало. головы резко возвращаются на прежнюю позицию, а взгляды вновь сталкиваются, но в этот раз соня резко почувствовала холод, смотря в радужку глаз александры. саша же не могла понять, что же её смущает во взгляде самой сони. она словно привыкла к холоду карих глаз. словно она видела его слишком часто. словно в их последние встречи только с этим холодом соня на неё и смотрела. этот взгляд обязывал лечить, но продолжал калечить даже там, где хотелось полного покоя. — быстро, врача! — голос был прожигающе громким. — я свидетель, пожалуйста, ради всего святого, помогите им. я надеялся, что мой вызов ускорит ожидание, и я, слава богу, не ошибся. — голос безмерное количество раз тараторил имя божие. мужчина верил в него. верил в то, что ужасы жизни посылает не он. надеялся, что в данный момент он откликнется на его зов так же, как и работники скорой помощи. — сонь, смотри. — свет расступается, и перед девушками предстаёт ужасающая картина: толпы людей, одно сплошное огненное пламя, вдребезги разбитая и полностью перевёрнутая машина, неподалёку целая куча других автомобилей разной величины. слышится какофония разных сигнальных звуков, которые дают понять, что это спасатели разного класса спешат на помощь к тем, кто пару минут назад спокойно ехал по своим делам. — сонь, нам нужно помочь, пошли. они резко встают и по привычке с необъяснимой скоростью несутся туда, где, как им казалось, в них нуждались. путь к тому месту освещался, вырисовывая всё больше и больше новых и страшных деталей происходящего. хотелось закрыть глаза от ужаса, спрятаться в тёмный угол, но тела не слушались приказа сознания. они продолжали действовать. — включение напора воды! — командир раздавал приказы. работа выполнялась с максимальной точностью. права на ошибку попросту не было. от них буквально зависела жизнь людей, которые, возможно, уже мертвы. они знали примерный исход сразу, как только увидели данное дтп. все работники переглянулись, понимая, что в этот раз им, походу, придётся вытаскивать не живое тело, а обугленный труп человека, а может и целой семьи. они собрались с духом. машины скорой помощи были наготове. медики приехали чуть раньше пожарных, но находясь с той же стороны, что и те, не смогли увидеть полную картину из-за клубов дыма. лишь по словам того очевидца они поняли, что машина летела с верхнего кольца, но перед тем, как она полностью упала, оттуда вылетело два тела. он пытался подобраться туда, но огонь уже начал распространяться дальше, поэтому мигом вызвал все нужные службы для помощи. головы работников устремились наверх. их глаза округлились ещё больше. прямо там, откуда, по словам свидетеля, упала машина, невообразимым образом висела огромная фура. вмиг пазл происходящего сложился у всех. — мы близко, сонь. осталось совсем немного. — они были обязаны, просто обязаны помочь. хотелось верить, что это даст им возможность разобраться в том, где они и что с ними. было невозможно дышать. люди, что поодаль стояли и наблюдали за происходящим, прикрывали рты платками. они могли просто ехать дальше, но выбрали досмотреть это представление до конца. безусловно, жалость съедала их души, но адское любопытство прожигало их прямо изнутри. после того, как пожар был потушен, а дым слегка расступился, ситуация должна была стать лучше, но увиденное работниками всех служб повергло их в шок. то, что было когда-то достаточно хорошей машиной, теперь стало полной рухлядью с выбитыми стёклами и полностью слезшей краской. она была полностью перевёрнута, что в два раза больше усложняло работу, ведь теперь будет сложнее попасть внутрь. но стоило только приблизиться, как взгляд упал вниз. — всем сюда! на асфальте лежало тело лицом вниз, тело, что уже нельзя спасти. ужас, что испытали люди, увидев его, нельзя было описать словами, ведь большая часть была скорее похожа на перемолотую субстанцию, а другая была зажата под грудой того, что теперь с трудом можно назвать автомобилем. теперь их целью стало вмиг поднять автомобиль и молниеносно вытащить оттуда то, что вызывало у всех боль в сердце, но перед этим несколько групп рабочих распределились по всей территории, чтобы понять, как сделать это безопасно, и поняли, что в той машине было ещё два человека. один из которых мёртвым балластом лежал поодаль, обильно истекая кровью, а второй находился прямо внутри. было решено. тело, что лежало отдельно ото всех, было первым делом доставлено в карету скорой помощи. работники спешили, ведь здесь шанс был. здесь были слышны вдохи жизни и выдохи шанса на хороший исход, чего нельзя было сказать про остальных. сложнее всего было понять, что делать с тем, кто был внутри, чтобы не причинить ещё больший вред тому, кто завален. было невероятно сложно понять, как попасть туда, но надо было действовать. — саш, почему нас никто не видит? — соня искренне не понимала, что делать дальше. она пыталась пробраться дальше, но чем ближе она была к очагу, тем сложнее ей было двигаться. её словно окутывало паникой. это пугало. — я не знаю. саша и правда не знала. взор маняще устремился вперёд и наконец, спустя часы неведения, свет перестал играть с ними в игры разума, обеспечивая возможность увидеть происходящее целиком. свет готовил их к тому, что сейчас запустится механизм, который приведёт их к пониманию и тихому ужасу. он пытался предостеречь их от настоящего ада ужасающих картин прошлого, которые оставались секретом даже для тех, кто был их владельцем, но было уже поздно. походу, началось всё именно здесь. — это же мы...

***

— почему именно мы? — вопрос разрушал сознание. он приводил к отчаянию. губы сжимались в тонкую полоску, а веки работали на пределе, стараясь не подпускать солёную жидкость к щекам. — за что? — за то, что мы скрывали. — тихо срывается с сашиных губ. она хочет верить, что соня не услышала, что соня восприняла лишь молчание, которое горечью отдавало по всему телу. — саш, прости... — ей больше нечего сказать. она вспомнила сказанные ею слова, но найти в подкорке своего сознания причины данного конфликта ей, к сожалению, не удаётся. мир будто блокирует специально, водя их за нос, пытаясь постепенно понять, готовы ли они к следующему этапу. — я отвлекла тебя, это я стала причиной. — глупышка. — её голос налился заботой и желанием отгородить соню от лишних укоров.— мы видели одно и то же, но, походу, поняла произошедшее только я. ты не виновата. надеюсь, ты это поймёшь. — саша чувствовала, что вина посещала младшую гораздо чаще, чем она думала об этом. она хотела дать ей понять, насколько ошибочны сонины суждения. — иди сюда. — она расставила руки, ожидая, что сейчас посыпется много вопросов и утверждений. саша увидела, как соня уже сводит брови к переносице и пытается начать. — перед тем, как ты скажешь про невозможность ощущать меня, просто попытайся вспомнить те ощущения, попытайся ощутить мой за... саша не успела договорить, как тело обвили руки её сонечки. она помнила те прикосновения, ведь такое нельзя взять и забыть. даже там, где есть границы дозволенного. саша готова их ломать ради младшей, даже если вновь почувствует боль. — мы готовы идти дальше. — слова были сказаны в унисон, что подтвердило готовность к их следующему испытанию.

***

в этот раз свет казался более тусклым. словно это уже и не то место, а обычная квартира с довольно пошарпанными стенами и старым ремонтом. дыр в стене не было, и слава богу. — так, это место почему-то мне до боли знакомо. словно я здесь была и не раз. — соня просто уверена, что всё не просто так. она ощущала незримую близость с этим местом, а нахождение саши здесь укрепляло в этом уверенность. тиканье часов смущало обеих. звук будто проникал прямо под кожу, говоря о скором начале. вот только начале чего, они не знали. — кха, кха. блять. — дыхание в такие моменты ускорялось, нужда в грёбаном вдохе убивала этот сладостный момент, но это никогда не сотрёт желание продолжать сие деяние снова и снова, пока всё, что копилось тем днём, не выйдет вместе со злосчастными лёгкими. — ты это слышишь? — вопрос, заданный саше, остался без ответа. крючкова поняла. память начала восполнять недостающие детали. это была она. она старалась утаить свою слабость долгие годы, но, видимо, пришёл час расставить все точки над «и». скрытие правды всегда было заманчивой идеей для её души. саше казалось, что соня в этой правде не нуждается. она просто боится стать в её глазах грешной. — смотри, дверь не... саша? — глаза сони в ту же секунду наполнились горечью. — нет... нет... этого просто не может быть. саше остаётся просто наблюдать, как соня пятится назад в желании сбежать отсюда. ей невероятно жаль, что именно сейчас и именно так соня узнает о секретах её нездоровой худобы. руки саши забились в паническом треморе. в такие моменты хотелось разодрать всю себя. руки были истерзаны до крови, а желание вдыхать заставляло делать невообразимые вещи с тонкой шеей. дышать стало попросту невозможно. воздух спирало. в животе было пусто. она и не думала, что пустота ощущается именно так. в последнее время она часто начала терять сознание, но либо ей удавалось это скрыть под маской, что всё хорошо, либо оксана, как верный друг, замечала неладное и пыталась отправить сашу к врачу, ведь та, как и всегда, лишь скажет об ухудшении здоровья. в сознании крючковой никто не должен узнать о том, что она делает втайне от всех. она пытается дотянуться до телефона и сказать её соне, что всё плохо. она была уверена, что та обязательно приедет, но одна только мысль, что она опять станет проблемой для младшей, которая и так погружена в учёбу по горло, не даёт её пальцам набрать до боли знакомый номер телефона. оксане же не хотелось врать. та бы начала окружать её заботой, любовью, а саша бы не смогла ничего дать взамен. она поняла, что это конечная, и глаза уже потихоньку начали закрываться, как пальцы всё же смогли набрать чёртов номер службы спасения. она помнила боль, помнила забвение, помнила, что в этот раз она молчала. в этот раз сказать было нечего. соня продолжала смотреть, как за подругой приезжают работники скорой помощи, стучатся в дверь, но понимая, что она открыта, входят в скором порядке. они её в буквальном смысле возвращают к жизни. голова кульгавой кругом. она догадывалась, но ничего делать не собиралась. вот в чём её извечная проблема. вот, что сейчас заставляет соню с другой стороны взглянуть на сашу. крючкова же боялась увидеть жалость в глазах сони. она панически не хочет, чтобы соня видела, как далеко она может зайти в попытках казаться идеальной, в попытках быть не собой. — саш, посмотри на меня. — в голосе слышалась нотка надломленности, того, что рушило изнутри. — я бы хотела знать. — нет. даже я не уверена, что хочу знать себя…

***

— мы опять здесь. — от темы хотелось уйти. причина была весомой, ведь это пристанище уже посещалось девочками. оно было похоже на место переговоров перед следующим этапом в никуда. — не уходи от темы. я не хочу молчать. почему ты ничего мне не сказала? почему я узнаю об этом только сейчас? — гнев, злость, обида — понятные чувства, которые мешались в сонином организме. он смаковал, получая их, и просил больше. — потому что тогда я бы стала очередным слабым человеком с проблемами, которые никак не прорабатываются. — с этим было бессмысленно спорить. она это знала, как никто другой. — перед тем, как я осмелюсь прояснить тебе про собственную никчёмность, просто знай, что я не нуждаюсь в жалости. попытки исправить ситуацию на ранних стадиях были, но я ослабла и заставила себя поверить в то, что я мерзкая, что нуждаюсь в изменениях. цена их не важна, важен был результат, и я его добилась. соня присела на ровную поверхность, похожую на пол. материал был странным, как и то, что творилось у неё в душе. это место словно отражало их состояние. пустота — тайна, просторность — возможность, источенная бледность — состояние после. — всё началось тогда, когда я стала пробоваться на абсолютно разные работы. — поначалу всё было правда хорошо. саша и подумать не могла, что её возможность работать и трудиться на благо вернёт ей былое желание уничтожать себя. — устроилась в свою первую кафешку, но страх быть непринятой обществом брал надо мною верх. — саша в какой-то момент перестала осознавать, что во время рассказа её руки судорожно чесали бёдра. был бы это их мир, кожа бы уже начала кровоточить. — я сторонилась, старалась меньше контактировать, пока однажды, когда я разносила заказ клиентам, не столкнулась с одним из работников заведения, где работала. я и имя-то его особо не запомнила. хотелось забыть всё, что относилось к этому событию, стереть из воспоминаний этот момент, чтобы её часть мелких изменений, к которым она стремилась, никогда не приводила к тому, что станет очередным провалом личности. — он сказал, что моя неуклюжесть заключается в несуразности тела. видите ли, не надо было брать на работу такую жируху, как я. а у самого-то пузо до колен свисало, хех. — вырвался ужасающий смешок, который дал завершению утверждения особый шарм. шарм ненависти к себе и отчаяния. — и ты в это поверила?.. — она просто не могла поверить в это. та, чьё тело она считала идеальным, та, чья талия всегда сводила её с ума, чьи плечи и руки заставляли чувствовать покой и уют, считала себя ужасной. как она могла такое допустить? — мне ничего не оставалось делать, как поверить. это было не сложно. — саша опустила глаза в пол. стыд пронизывал каждую клеточку её организма. — этим же днём я поняла, что надо действовать. — первое время пришлось полностью скрывать это от тебя, ведь ты постоянно была рядом. по крайней мере, пыталась, а потом в один момент просто взяла и исчезла. — саша не могла объяснить себе, почему. ну или просто не хотела. — я… я не исчезала! соня даже и не поняла, как крикнула. она осознала свой всплеск ярости только тогда, когда заметила, что саша прикрыла лицо руками. этот жест заставил соню прийти в себя. — прости. — она пыталась всё исправить, правда пыталась. — я не хотела вот так уходить из твоей жизни. мне просто нужна была передышка. жизнь в этом городе потихоньку давила на меня, а всё, что касалось… — меня. я тебя возвращала в прошлое, не правда ли? — она с тяжестью убрала руки от лица, стараясь сделать вид, что эти слова не откликались ей всё это время жизни в москве. — мои старания забыть прошлое привели меня к тому, что я забыла о нас. — признание разъедало, мололо, крошило. оно заставляло эмоции взять верх над разумом. — я понимаю. — саша тихонько присела рядом с соней, стараясь не спугнуть её своими действиями. она боялась, что та убежит. снова растворится, будто и не было этого разговора вовсе. — наше прошлое сделало из нас тех, кто мы есть сейчас. — честно, хочется верить, что во вселенной есть другая версия нас, где мы счастливы, где наши близкие живы, искренне заботятся и верят, где нет тех, кто ломал, кто пользовался, но увы. — она положила руку на плечо, вкладывая в это действие больше, чем просто чувства. она вкладывала надежду. — сонь, пора отпустить. — хотелось верить, что это поможет. — мне сложно о таком просить, но пожалуйста, когда мы найдём выход, а я уверена, что он есть, говори со мной. соня ответила на прикосновения, положив свою нежную руку на сашину. кульгавая верила, что та поймёт. она всегда понимала. в этом вся саша. соня не могла поверить, что она потихоньку начала забывать это. хотелось скинуть с себя оковы прошлого, а скинула того, кто готов был всегда быть с ней. быть рядом. — я обещаю. они были готовы идти дальше. мир наполнился красками, выставляя своё решение напоказ. осознание проблем, готовность работать над ними приводили механизм в действие. слова — ключ. вот, чего не хватало тем, кто всю жизнь боролся за свою свободу. тем, кто до сих пор держит в самых потаённых закромах своей души секреты, которые в скором времени обретут форму, которые заставят верить в магию обычных действий. именно слова должны вернуть их. именно они станут спусковым крючком к жизни после.

***

темнота съедала место, которое стало новым пристанищем для девушек. вдали стоял дом. обычный, не особо большой, от него исходило уют и тепло. воспоминания обеих переплелись в тонкую линию прошлого, того прошлого, что поистине было им близко, что приносило им радость во тьме. — это мой дом. — сашин голос налился радостью при виде места, наполненного любовью. именно оно ассоциировалась у неё с бабушкой. бабушка — самый близкий человек, заменивший маленькому ребёнку всех. елизавета берегла внучку, даже если это ставило под угрозу собственную жизнь. она понимала, что у малышки ничего и никого нет, поэтому готова была сделать всё, чтобы стать в её жизни лучиком надежды и веры. они стояли напротив дома, пытаясь осознать, что это место было спасательным кругом не только для самой саши, но и для сони. бабушка саши стала для сони тем, кто оказалась роднее крови. роднее тех, кто бросил её уже давно. — саш, я до сих пор помню, как она нам читала, как укладывала и укрывала толстенным одеялом, а мы возмущались, что будет жарко, и скидывали, пока в итоге чуть ли не дрались за него поздней ночью, так как холод был невыносимым. — это то, что она никогда не пыталась забыть. — от неё пахло… — вишней. — саша начинает ощущать этот запах, стараясь сконцентрироваться именно на нём. — она всегда любила эту ягоду, поэтому добавляла её куда угодно, а так как готовка — её преимущество, то в доме всегда были то пирожки с вишней, то печенья, то пряники. они долго рассматривали дом, пока окошко не озарилось светом. и тут саша начала вспоминать. её снова с яростью ударили по щеке, но в этот раз было уже не так больно. боль — то, что давно окутывало её. потери — то, что делало её сломанной игрушкой. — если бы не высшие силы, ты бы уже давно была в гробу. знай это! и снова удар. щека зудела, вопросы сливались воедино. как? кто? за что? — хотела скрыть от нас свои грешные наклонности, тварь такая? чем ближе соня подходила, тем чётче были голоса. тем сложнее было понимать. — какие, отец? чем же я так грешна перед вами? — светлые глаза вмиг налились кровью. — после всего, что мы узнали от твоей же подружки, ты ещё смеешь спрашивать? — игорь уже знал её будущее. он уже готов был озвучить условия, но наблюдать за тем, как страдает собственное дитя, доставляло особую усладу его душе. игорь и сам был грешен. он словно и не отрицал этого, но его вера в высшее была так сильна, что она вытесняла все понятия о скверностях, все поступки гнилые. — ты осквернила своими мерзкими пристрастиями к женскому телу всю нашу семью, ты это понимаешь? — игоря не волновало то, что их могут услышать. — даже мать не выдержала. ей стыдно смотреть на такую тварь, как ты. матери и правда рядом не было. она будто снова испарилась из её жизни, оставила на растерзание судьбы. стыд — вот что окружало сашу. смирение — вот чего она так долго желала. резкое молчание бесило отца, поэтому он взял дочь за шиворот, отвёл в её комнату и кинул прямо на пол. словно какую-то мокрую и грязную шавку или хуже, неодушевлённый объект. она для него — всё самое противное. но точно не дочь. саша это с самого начала знала. — я уже давно решил, что ты поедешь с нами, но долго думал, когда же случится подходящий момент, нужное время. видимо, зря я тебе его дал. теперь всё стало ясно. мы уезжаем сегодня. — его слова были окутаны тяжёлым смогом. стало невыносимо трудно дышать. — тебя ждёт долгий путь очищения. его проходят лишь избранные. возможно, только после него мы увидим в тебе нашу дочь. — на его лице зияла улыбка. игорь видел, как меняются люди, он знал, что результат не заставит долго ждать. — я никогда не была вашей дочерью. — саша попыталась встать. тонкие ноги совсем не держали её нездорово-худое тело. слова вырвались резко, но она давно не была в них так уверена после потери бабушки. — ах ты дрянь. — долго ждать реакции не пришлось. твёрдая вещица, которая была у него руках, быстро направилась в сашину голову. она снова повалилась на пол. — ну ничего. ты ведь пока шастала по своим подружкам, даже не заметила, как мы с твоей матерью начали продажу этого захолустья. — он обвёл пальцем данное помещение. — что? — саша не могла поверить. — это же бабушкин дом, вы не имеете права... — всё, что было жизнью и островком спокойствия, исчезло вместе с ней. — ты ошибалась. дом принадлежал ей, но эта карга под старость лет совсем забыла, что после её смерти всё это перешло к твоей матери, как единственной наследнице. — глаза его горели ярким пламенем. выхода у саши нет. — так что собирайся. тебя ждёт незабываемое путешествие в твоё новое будущее. — договорив, он захлопнул дверь, оставляя дочь наедине с собственными ужасающими мыслями. — нет... нет... как? — тело начало биться в припадке. саша не была готова. — это сон, это всего лишь сон. — худощавые руки начали выцарапывать на лице слова помощи. хотелось выть, скулить, кричать. — в этот день я потеряла всё. теперь ты знаешь, кто я... она знала свой следующий шаг. понимала, что в этот раз её действия обретут смысл, поэтому пришла именно сюда. тело выло, чувства кровоточили. саша волочилась из последних сил. ей хотелось хоть что-то почувствовать, кроме безмерной дыры в сердце. в этот день она перестала верить, надеяться. она попросту угасла. больше не было смысла жить, бояться. она лишилась самого дорогого: дома, последних воспоминаний о бабушке, достоинства, так как знала, что скоро всё узнают и сони. последнего она лишилась уже очень давно. отдаляясь, она выстраивала гигантскую стену между ними. соня не должна была знать, кто она. ей будет противно от такой саши. она бросит её так же, как бросили родители, как оставила бабушка. все, кто приближался к ней, уходили. она — проклятье. она планировала уйти тихо, слиться с природой, стать свободной от оков. да, она сдалась, сбежала, а возможно даже предала, но сейчас уже не важно. тело упало, голова облокотилась на кирпичную стену, руки сжимали то, что станет её погибелью. с того момента, как её не стало, лезвие казалось всё привлекательнее и привлекательнее, но саша верила, что можно ещё что-то изменить. она вступила в свои первые отношения, поверила, прониклась, начала чувствовать себя нужной, как в один момент реальность не начала искажаться, показывая истинную суть человека. саша знала, кто сдал её. она чувствовала, но не думала, что будет так больно. ею пользовались, игрались, а она ничего не могла сделать. словно и не человек вовсе. лезвие переливалось в руках. такое желанное спасение, такое манящее решение проблем. оно словно уже там, внутри неё, прямо в сердце, отсчитывает мгновения до самой сокровенной и поэтически красивой смерти. — бабуль, прости... она делает первый, пробный надрез. кровь начинает тонкой струёй течь по нежному запястью, пятная её чистую душу. это был первый кровавый след на её теле. первый, а потому самый важный, ведь получив нечто похожее на освобождение, саша уже не могла нажать на тормоза. второй надрез казался глубже, яростнее. он доставил ей поистине желанное чувство физической боли. она словно окунулась в прошлое. в те дни, когда жизнь ощущалась чем-то вроде мгновения. а всё остальное принадлежало страданиям, пучине несчастных дней существования, которые перечёркивали красные полосы на коже. дальше делать отсчёты бессмысленно. её уже нельзя было остановить. кровь поглощала оставшиеся целыми участки тела, и если сначала под прицелом находились только руки, то когда наступил новый этап отчаяния, лезвие начало свою работу с ногами. кромсало те на куски, впивалось как можно глубже, сильнее, чтобы больше не походить на человека, на саму себя, что докатилась до такого. саша знала, что делает. она была готова к жжению, зуду и неприятным ощущениям, но сердце ликовало. оно скоро вырвется, почувствует свободу, а может и обретёт настоящий покой. — прости, сонь, я не могу сдержать обещание. — солёная слеза упала на свежую кровь, говоря о скором конце. перед тем, как глаза начали беспощадно закрываться, саша вспомнила тот самый родной образ, который она всё это время старалась рьяно выкинуть из головы, и сделала свой последний, глубокий, контрольный ход. лезвие выскользнуло из рук, превращаясь в очередной элемент здания, которое было когда-то для саши местом покоя, местом, которое она делила с тем, кого панически боялась потерять. — теперь ты знаешь. — они шли за её ошибками прошлого, спотыкаясь о страх, непонимание и горечь. — но ты не знаешь того, что знаю я. — саша с удивлением посмотрела в решительные глаза сони, которые так и кричали о её правде. в тот день ей всё-таки удалось увидеть сашу. в последнее время это было редкостью, так как старшая умела отлично скрываться от сони и от проблем. это было сложно назвать полноценной встречей. поскольку та, как только увидела соню, скрылась за фасадом своего дома. соня отлично помнит его. теперь там были чужие ей люди, и саша потихоньку сливалась с ними, становясь чужой даже для самой себя. это было утро понедельника. ничего не предвещало беды. у сони вошло в привычку заглядывать каждое утро во двор саши. она знала, что та тоже сегодня должна будет пойти в школу. как-никак, последний учебный месяц. конец одиннадцатого класса уже на носу. но саша не пришла ни на первый, ни на второй, ни на третий урок. прошёл уже последний урок, прозвенел звонок, а она продолжала ждать в глупой надежде. что-то было здесь не так. сначала она подумала, что старшая приболела, но потом решила подслушать разговор одноклассников, которые что-то яро и с особым интересом обсуждали, разводя руками. — сашка-то наша настоящей шлюхой оказалась. — глаза сони округлились. — да она ею всегда и была. — сказал олег с улыбкой на всё лицо. — умела подставляться, так сказать. соня мигом поняла, кто распустил этот слух. все её одноклассники были лишь шавками, которые идут на поводу у главаря. вовремя она вспомнила, ведь в этот же момент на её пути появилась она. та, кто сразу не понравилась соне, та, кто забрала у неё самого дорогого человека. александрова знала все слабые места саши и давила на них. последний шаг всегда был за ней. этот стал решающим. — что, сонь, разве они не правы? ты же знаешь её лучше всех, или уже нет. — александра подходила всё ближе и ближе, заставляя кульгавую кипеть всё сильнее и сильнее. — давай отойдём, и я тебе с радостью поведаю историю, как бедный и несчастный ангел упал лицом в грязь. — заткнись, мразь. ты не смеешь так говорить про неё, — ей хотелось уничтожить барби, превратить ту в пыль, но она знала, что вокруг слишком много людей, которые вступятся за блондинку. — но я не против поговорить наедине. александрова вела её прямиком в туалет. соне это показалось, конечно, странным, но раз так, значит, можно будет воспользоваться случаем и сделать то, о чём она так давно мечтала. — ну ты и местечко нашла для разговоров. — ждать ответа пришлось не долго. — о да. твой покойный братец частенько заводил сюда твою подружку. ходят слухи, что перед тем, как бить, он трахал её до потери сознания, а после, когда она привыкла к этому, сама... — но она не успевает договорить, так как в неё со всего размаха прилетает тяжёлый кулак. — я же довольно понятно сказала тебе, шалава. ещё раз ты хоть что-то скажешь про сашу, я тебя в пыль сотру. ты меня поняла? — в этот раз удар пришёлся прямо по носу. был слышен щелчок, и оттуда начала сочиться кровь. — ух как страшно. — блондинка знала, что соня будет бить, но останавливаться не собиралась. ей нужно было потянуть время. — ты реально думала, что я замолчу? — вроде не дура, должна была. — соне был непонятен их диалог. что-то странное в нём не давало ей покоя. — о нет. я же так и не приступила к сути. не думаю, что она расскажет тебе об этом. — она начинает увиливать. — ты же знаешь, что твоя ненаглядная сашенька, пока ты пытаешься найти с ней контакт, занимается сексом с первым встречным? больше скажу, она променяла тебя на меня. — александрова знает, что говорит, поэтому старается отойти слегка подальше. — похоже, я оказалась гораздо привлекательнее, чем ты, раз за это время вы даже ни разу не поцеловались. соня в ярости. она знала, что саша с ней дружит, но она подпустила её слишком близко. та уже успела запустить свои когти в её душу. — хотя погоди, вы же были подругами. жаль, что для саши ты лишь кусок дерьма. она поделилась со мной этой тайной, когда в очередной раз вылизывала каждый сантиметр моего тела. — блондинка приближается к двери, что ещё больше выводит соню из себя. она готова открутить ей шею прямо сейчас. — закрой рот, тварь. — соня уже почти приблизилась к ней, когда та пулей вылетела и заперла за собой дверь. кульгавая не могла понять, почему та не может открыться. — не старайся, пока ты хлопала своими большими глазками, мы подпёрли её. мне лишь нужно было время, пока ты отвлечёшься. теперь дело за малым. пока тебя здесь какое-то время будут охранять мои люди, я с превеликой скорбью пойду сообщать родителям твоей ненаглядной о том, какое же разочарование у них родилось. — дело было сделано, хотелось лишь подпитаться наслаждением от брыкания сони. — не думаю, что такие религиозные фанатики порадуются за грешную дочурку. — сука, чтоб ты сдохла. отпустите! — соня начала биться в припадке. она слишком хорошо знала, что будет дальше. — ребят, я вам кину сообщеньице, когда всё будет готово. — александра развернулась и ушла, купаясь в собственном наслаждении. ей было тепло на душе от осознниая, что в этот вечер пострадает ещё чья-то душа. вот какой она человек. соня очень долго билась, чтобы её выпустили. она готова была сделать всё, что только можно, но в какой-то момент костяшки на руках так начали кровоточить, что она осела на пол, уставившись в одну точку в ожидании того, когда же её выпустят. начало дико клонить в сон. в последний раз, когда она могла себе позволить мир сновидений, ей на репите игрались воспоминания прошлого, обезображивая её сознание, превращая её тело вновь в марионетку тех событий. тяжесть давила, заставляла опустить руки, поддаться падкому искушению уйти. мысли образовывали колтун из ниток, которые душили всё сильнее и сильнее. в какой-то момент она перестала бороться и закрыла глаза. спустя приличное количество часов дверь сама отворилась, и в санузел зашла уборщица, с удивлением глядя на кульгавую. — дитя, что ты тут делаешь? — соня быстро среагировала, подскочила, отряхивая одежду. — спасибо, спасибо большое! — времени мало, нужно бежать. она проскочила мимо неё и побежала на выход, выронив лишь слова благодарности. соня понятия не имеет, сколько сидела, уже имея возможность выбраться. у выхода на неё покосился старенький охранник. он смотрел на неё как на умалишённую, но ничего не сказав, вновь уставился в пустую стену. она никогда не бежала так быстро, как сейчас. бег стал её смыслом жизни уже очень давно, но если раньше она убегала от проблем, то сейчас неслась к ним, зная, что случится непоправимое. добежав до сашиного дома, она сумела проскользнуть к тому окну, которое выходило прямо на комнату старшей, но не увидев там никого, запаниковала. соня будто почувствовала, что саши там нет. пустота разъедала этот дом. оставалось лишь одно место, где она могла быть. соня давно забила на кровь, которая текла по фалангам пальцев, забила на боль, которую испытывала от слов александровой. она должна была спасти её. она обязана была это сделать. добежав до той самой родной для них заброшки, соня начала прислушиваться к каждому шороху, но когда поняла, что здесь ни души, вдруг заглянула за очередную стену в надежде на то, что там она. её саша, которая просто переводила дух, просто растворялась в забвении ночи.

очевидно, она в очередной раз ошиблась.

увиденное заставило её сердце сжаться. она начала панически моргать, чтобы удостовериться в том, что это всё ложь, но чем чаще она это делала, тем страшнее перед ней открывалась картина. она опоздала. — я пыталась спасти...

***

«мир сломался», — подумали они, когда поняли, что вновь находятся там же, словно и не перемещались вовсе. хотя нет. что-то всё же изменилось. было темно, но сквозь эту волшебную пелену проглядывался свет. саша сразу поняла, что начало светать, а значит, события здесь принадлежат уж точно не ей, ведь все её потаённые кошмары прошлого проходили под куполом мрака и грёз. саша только успела повернуть голову вбок, как соня направилась по лестнице здания, прямиком на ту самую крышу. она была решительна, значит, эта тайна уже давно перестала пугать её, значит, она с ней смирилась и готова ей поделиться. старшая пошла за ней. она готова увидеть то, что, возможно, взбудоражит её сознание, заставит кровь внутри неё бурлить. — смотри. — прямо на крыше здания сидела соня. та самая соня, которая в эту минуту борется за свою жизнь, погибая под эмоциональным давлением на её сломанное сердце. — именно здесь, впервые за долгое время, я могла самостоятельно решить свою судьбу. обычно соня наслаждалась временем, проведённым в тишине, в полном одиночестве и покое, но не сегодня. горе душило её, проворачивало, расчленяло, выжирая без остатка, выкидывая без конца. она снова лишилась себя. соня видела, как души мамы и брата стояли позади неё, строя очередные козни против её жизни в этом мире. они явно мечтали утащить её к себе, предать её тело земле, отнять мечту на будущее. им удалось лишить её прошлого, дальше дело за малым. вчера должна была состояться встреча с её ангелом, но он в очередной раз покинул соню. она знала, ангел давно потерял себя сам. сначала было сложно в это поверить, хотелось истошно кричать: "где твои крылья, которые нравились мне?" тишина — вот что стало ответом на её вопрос. вот что склоняло её жизнь в ад. голоса в голове говорили ей идти. они твердили о завершении цикла, блаженно манили её в мир, полный неупокоенных. ей интересно узнать, как же там. в мире, где нет лжи, нет тайн, нет чувств, которые переполняли её, создавая желание совершить рывок без обратного пути назад. соня встала, и голоса в голове усилились. они словно вороны, окружившие её со всех сторон, демоны, сидящие по разные стороны её решений и забот. даже здесь она не могла полностью отдаться себе. сделать шаг вперёд навстречу ощутимой пропасти было легко, сложнее всего оказалось бороться с тем, что она больше не сможет увидеть того, кто всё это время держал её на плаву. чьи глаза словно говорили: иди, я стану твоей опорой навеки. одинокая слеза вдруг коснулась её щеки, падая прямо туда, где могла бы уже быть сама соня. снова саша. снова её спасение. голоса затихли, ноги ослабли, словно не её они больше. крыша смогла поймать соню, помочь пережить этот выбор. соня прижала ноги к груди, заводясь в устрашающую истерику. она не имела права проявлять эмоции, но ощущение приближающегося света сквозь ночную дымку словно напоминало о её саше. такой светлой, такой важной, такой значимой. она ощутила тепло чьих-то рук, услышала шёпот чьих-то губ. она поняла, что к ней пришло то самое долгожданное спасение. — и я выбрала нас.

***

они снова здесь. девочки чувствовали, что с каждым посещением этого места время утекает всё быстрее и быстрее, но это крошечное время принадлежало им, и они были благодарны за такой дар. мир полон тайн, ведь именно это вложили в него соня с сашей. вдвоём. вместе. как самый сумасшедший дуэт из возможных, мысли о котором отзывались внутри каждой трепетом белокрылых бабочек. — я никогда не думала, что когда-то нам дадут шанс увидеть нас же со стороны. — соня прикрыла глаза, наслаждаясь мгновениями вне событий прошлого. она вновь вспомнила то, что хотела зарыть поглубже, но в этот раз сила духа не дала ей сломиться. наоборот, подняла наверх, благодаря чему она была сейчас здесь. с сашей. — да. сонь, спасибо тебе... — она хотела кричать слова благодарности, но выходило лишь прошептать их в надежде на услышание. её глаза на многое открылись, но она всё ещё полна неуверенности. — это тебе спасибо, ведь я спаслась только благодаря тебе. — её лицо озаряла улыбка. она была счастлива увидеть сашу перед собой, красивую до одури в каждой чёртовой черте, даже если следующее воспоминание превратит их в пыль, вывернет наизнанку, раскрутит, а потом заново скрутит, потешаясь над ними. видимо, таковы были последствия их минутного счастья. страдания — слово, олицетворяющие их бытие в любом из миров. улыбка — мгновенное лекарство, действующее локально, выполняющее заживляющие функции. — время подходит к концу. я чувствую это. — саша коснулась сониного лица. в этот раз всё понятно и без слов. — до встречи на том берегу! — соня знала, что встретит, знала, что будет рядом. во всех мирах они связаны.

***

на дворе стояло лето, разгар празднований, вечная суматоха и счастливые толпы людей, собравшихся радоваться теплу и горящему солнышку. саша с соней переглянулись. этот раз был другим, в этот раз их словно обожгло, когда в голове начала встраиваться цепочка событий, связанных с тем самым днём. днём, когда их жизнь разделилась на до и после. тайной, которая должна была уйти вместе с ними в гроб. саша посмотрела на свои пальцы. они будто выворачивались под гнётом мыслей в её голове, а ногти крошились на её глазах от пласта чувств. но ведь раньше такого не было? ком в горле встал у обеих. хотелось заглушить поток невообразимых для них эмоций, который нагло забирал их частички покоя, отрешал их даже из мира сего. этот день хотелось вычеркнуть из прошлого, чтобы он больше не влиял на них, не строил из них тех, кто прямо сейчас стоит и смотрит, но было в нём то, что наконец можно было назвать местью. месть подают холодной, твердил каждый в жизни сони и саши. они же подали её в самом горячем, до боли испепеляющем виде, сами того не желая. солнце в тот день палило с такой силой, что кожа просто молила о пощаде, извиваясь в прошении больше не выходить на улицу, но выбора не было. сегодня день города — праздник, который ежегодно отмечался для галочки, для представления о том, что здесь всё ещё живут люди. она обещала саше развеяться, да и оставаться дома в компании людей, которые умело терзали её душу, не хотелось. именно поэтому она сейчас стоит, обвитая по обе стороны толпами людей. — сонь. — сашин голос отрезвляет её, заставляя сфокусироваться на до боли родном лице. — пойдём в тенёчек, посидим, развеемся. — ей бы и правда не помешало отойти в тень. тональный крем уже начал скатываться с лица, перемешиваясь с влагой, оголяя вид на её бесчисленные синяки и ссадины, оставленные братом, когда тот в очередной раз решил позабавиться, развлечься, выбить из неё всё живое, но она уже привыкла. потрёпанный вид, нескончаемое количество гематом и царапин она, выходя в люди, мастерски скрывала за длиннющими штанами и широкими худи. лицо обычно меньше всего страдало, но в особые дни без пудры и тональника лучше вообще никуда не выходить. её до сих пор шатало с прошедшей ночи, где она снова стала жертвой. той жертвой, которая давно перестала верить в чудо, помощь и свободу. той, чьим страданиям не было ни конца ни края. она давно осознала свою судьбу, борясь лишь с желанием в очередной раз выстоять ради саши. ради той, которая станет заменой для монстра. она не позволит этому случиться, соня не оставит её жить, боясь вздохнуть без возможности выдохнуть. стоит ли саша её борьбы? определённо. усилится ли боль в её груди? несомненно. — ты же понимаешь, что я стою здесь только благодаря тебе? — вопрос прозвучал двусмысленно. — да, сонь, я не оставлю тебя гореть там в надежде на его милость. — саша взяла соню за руку, переплетая их пальцы в надежде, что той хватит этого, чтобы выстоять, справиться, пережить, но сложнее всего принять. принятие — наисложнейший этап в жизни каждой из них. прошёл уже час с того момента, как они находятся здесь, а народа становится всё больше и больше. происходит реальная давка людей, которые лицемерно улыбаются, пытаясь сделать вид, что им не всё равно на тех, кто так же, как и они, застряли здесь без возможности на счастливую жизнь. это место — ад для тех, кто ещё верит. здесь люди уходят в забвение, а вместе с ними — память о них и их старания, которые могли бы стать ключевыми к возможному потенциалу. смотреть на это откровенно тошно. забвение — вот настоящая награда для жителей этого мира. соня с сашей это понимали, но продолжали вариться в этом, имея глупую и совершенно не осуществимую идею уехать, оставить, забыть. с последним возникали сложности, ведь при любой возможности перед глазами вставал он, чьи руки душили, выворачивали, прокручивали словно сломанные часы из раза в раз, ускоряя лишь темп, усложняя их жизнь. — меня сейчас стошнит, саш, я больше не могу здесь быть. — у сони накатывалась истерика. снова он, снова мысли о нём, о них. — я хочу в душ, смыть эту грязь. было ошибкой приходить сюда, прости. — ноги шатались, руки бились в треморе. хотелось прижаться к саше, дать ей шанс успокоить её. — пойдём вместе, я как раз не хотела здесь задерживаться. — саша всё поняла. она знала и о ночи той, и о том, что она будет не последней в их жизни. — нет. я хочу побыть одна. — саша с удивлением покосилась на младшую, которая сама же не понимает, что отказала в возможности, в шансе на исцеление. — я... я вернусь, обещаю... — соня не могла смотреть в сашины глаза, слишком больно. она боялась снова увидеть свет в них, который покажет её истинную суть. страх пробирался по венам, вызывая подлые мурашки на обезображенной коже. она вновь просто взяла и убежала. соня искренне дорожила этой возможностью, ведь без неё она никто. паника накрывала с ног до головы, словно церковным куполом. куполом, который не спасёт от бед. куполом, который не избавит её от мук. саша верила, она была готова ждать, но в душе зияла нить сомнения, которая разъедала мысли и чувства, оставляя лишь то, что ещё можно было назвать доверием. саша глядела на бег и мечтала о том же, но были те невидимые оковы, которые всю жизнь держали её в узде, контролировали, решали, не давали сделать и шаг. соня верила, что вернётся. она всегда возвращалась. — больше сбежать не получится, я же права? — соня опустила глаза, замечая лишь то, как саша держала её так же, как и там, словно вспоминая то время, когда эта возможность была у них с чувством прямого ощущения друг друга, с правом делать это, не думая о других исходах. соня вбежала во двор, надеясь лишь на то, что не пересечётся с ним. она не была готова вновь окунуться, забыться. тогда бы шанс на возвращение обратно был бы равен нулю. тогда бы единственной целью было бы просто выбраться отсюда живой. той ночью была совершена ошибка. она начала брыкаться, когда должна была лежать смирно, когда он вновь истязал, проникал, пробовал, глотая без остатка. в наказание соня получила космические гематомы на ляжках, кровавые следы на простыни, громкие пощёчины и синяк под глазом. по его мнению, она была обязана наслаждаться, кричать слова благодарности и не рыпаться, исполняя все его извращённые прихоти. соня помнила, что его любимой прихотью были ножи, которыми он вёл по всему телу, говоря о ценности жизни и о её лишении в один миг. он игрался ими, приставляя к глотке, водя по промежности, пересекая всё, что было в его владениях. жертва же в этот момент должна была вымаливать его имя, выпрашивая продолжение сия деяния. влад наслаждался, имея такую власть над женскими телами, хотя всю жизнь его привлекали лишь мужчины. да-да, именно они пробуждали в нём искренний интерес, желание. это был его секрет. его тайна, которая уйдёт вместе с ним в могилу. все сонины мечты разбились о реальность. вот он, стоит прямо в гараже, держа очередную сигарету в зубах, переваливаясь с ноги на ногу, словно ничего и не было, словно всё его существование — божье благословение. соня же знала, его существование — ошибка природы, которую до сих пор не смогли уничтожить. ноги словно приросли к земле, лишая возможности сбежать вновь. глаза вмиг заслезились, а руки начали трястись ещё сильнее. благом было лишь то, что он попросту не замечал её, игнорировал, словно её и нет вовсе. это успокаивало, но что-то её настораживало в его действиях в этот раз. влад словно не в себе, его движения были хаотичны, а глаза направлены в никуда. соня редко видела своего брата таким растерянным. он часто был пьян, но здесь было что-то ещё. хоть соня и была на расстоянии, но он уже должен был её увидеть, схватить, прижать и начать свой новый круг пыток, заставляя делать всё больше и больше мерзких вещей. весь пик приходился на ночь, но влад также не упускал возможности пользоваться ею, когда ему этого захочется. глаза кульгавой округлились, когда влад схватился за голову, словно она у него сейчас треснет по швам, а после как ни в чём не бывало направился к своей машине, чтобы что-то туда залить. подходить было страшно, опасно, рисково, но её тело будто решило всё за неё, когда потащило её за одну из дверей гаража, в которой была маленькая щель — через неё можно было увидеть всё, что происходит внутри. — чёрт. — впервые за всё это время послышался его голос, который странным образом походил больше на возмущения маленького ребёнка. соня смогла увидеть, как жидкость, которая заливалась в автомобиль, в мгновение ока опрокинулась вниз, разливаясь по всему периметру гаража. только после этого соня поняла, что это был бензин. его запах сложно было не узнать. влад искажённым образом потянулся за канистрой, пытаясь трясущимися руками поднять и поставить бак горлышком вверх, чтобы ещё больше не усугублять положение, но как только его руки коснулись горлышка, сигарета решила предательски выпасть из зубов. реакция была мгновенной, сигарета, соприкоснувшаяся с бензином, сделала своё дело, только влад понял всё слишком поздно. соня видела растерянность в его глазах, когда он понял, что же в итоге натворил. огонь расползался с максимальной скоростью, увеличиваясь в размерах всё больше и больше, создавая цепей ярко-тёплые хороводы возле его ног. ноги же словно отказывались слушаться. он стоял словно припаянный с нечитаемым лицом. то, что происходило у него в душе — загадка. то, что происходило в душе у сони — буря. радужка глаз окрашивалась в ярко-красный, отражая совокупность того, что происходит внутри, с тем, что происходит снаружи. руки начали трястись в понимании, что она может помочь, что она обязана это сделать, воспоминания прошлого же лишь вытесняли все милосердные качества сони. в голове же крутилась довольно ясная мысль о том, что он этого заслужил. — кто-нибудь, помогите! — вдруг слышится истошный ор, который снова остался незамеченным соней, ведь она уже давно погрязла в своих мыслях. она словно окаменела, наблюдая за процессом. влад же в это время старается выбежать, но пламя прямо у дверей не дало ему возможности это сделать. — кто-нибудь, спасите, я горю! — в этот раз крик был услышан. он вывел соню из пучины, но лучше от этого не стало. она боролась со своими желаниями. ей хотелось дать себе, дать саше шанс на будущее, хотелось обрести счастье, хотелось наконец вздохнуть полной грудью. воздух портился из-за клубов дыма, дышать стало максимально невозможно, она начала чувствовать подступающую к горлу горечь вперемешку с токсинами, разъедающими её и так испорченное тело изнутри. влад метался, искал выход, но было изрядно поздно. огонь уже окутал край его штанины. он словно вмиг вспыхнул. всё произошло так быстро, что соня смогла лишь ещё больше застыть в немой панике, наблюдая, как человек, который причинял ей боль всю её сознательную жизнь, горит и молит о пощаде. начала подкрадываться истерия, которая заставила тело содрогаться. стало искренне мерзко и жутко от самой себя внутри, но на лице читались лишь слова благодарности высшим силам и лёгкое блаженство. соня понимала: он больше не выйдет оттуда, она видит его в последний раз. глаза изредка моргали, наблюдая за тем, какой конец обеспечили её личному монстру. «он это заслужил», — наконец прозвучал долгожданный вердикт в её голове, который приводил её только к одной мысли — оставить всё на волю судьбы. рациональность почти всегда лидировала, но чувственность захватила её, заставляя делать немыслимое. она вдруг резко встала и направилось прямо туда, откуда открывался ещё более обширный вид на происходящее. «как же влад жалок», — снова пронеслась мысль, которая растекалась по всему её телу. что-то иное промелькнуло ещё, но она словно пыталась это вытеснить, убрать. это она и сделала, продолжая наблюдать, как просто ужасающий монстр с течением времени превращается в пыль, в ничто. наступила тишина. соня поняла — пришёл его конец, совместно с концом их мук. было опасно подходить ближе, но чем чётче становилась картина, тем спокойнее было осознавать произошедшее. дым словно смешался с её дыханием, как вдруг… — соня… — больше и не надо...

***

сердечный ритм отбивал счёт до момента, когда наконец произойдёт разговор. было сложно, было страшно, но оттягивать неминуемое становилось всё сложнее и сложнее. — я помню, как держала, как успокаивала, прижимаясь всем своим телом. — хотелось выть, извиваться, забыть и не возвращаться, принять. — ты была тем, кто не дал мне умереть в тот день вместе с ним. — бесконечные капли слёз уже полностью омыли лицо, пытаясь захватить новые территории измученного тела сони. — на похоронах я… я мечтала оказаться в гробу вместо него. — голос дрожал от мимолётного признания. мир смиловался над ними, даруя минуты покоя перед следующим испытанием, которое переведёт их на новый уровень. уровень, который решит их судьбу, уровень, который внесёт ясность высшим силам в распределении их душ и тел, а пока они переводили дыхание, пытаясь вновь смириться с тем, что это всё — пережиток прошлого. — сонь. послушай. я совершала много ошибок в своей жизни, но знай, ты — моё спасение, моя опора, мой дар. то, ради чего я жила. то, что держит меня здесь. — саша коснулась нежных щёк, стирая неощутимые дорожки на лице младшей, попутно заглядывая в те большие тёмно-карие глаза в надежде на услышание. соня знала, что саша для неё больше чем жизнь, понимала, каковы их шансы, но продолжала наслаждаться цветом синих омутов, словно они — всё, что у неё есть. в голове крутились те самые слова, которые пугали, те, что заставляли её сердце биться ещё сильнее. теперь же в глазах старших она видела что-то иное, что-то похожее на любовь. соня не стала ждать, когда саша сделает то, после чего триста раз пожалеет. она хочет дать ей понять, что напугало её вовсе не признание, а чувство, которое ранее никогда не возникало в груди, которое переворачивало всё с головы до ног, но саша — причина возникновения, кульминация формирования её, как личности. младшая с яростью вцепилась в губы саши, вкладывая в этот поцелуй всю боль, всю правду, всю жизнь. она молила об этом мгновении, даже если это их первый и последний раз. слёзы продолжали нагло литься в надежде на хоть какие-то ощущения, но она осознавала здешние правила. нет боли — нет и наслаждения. саша потеряла дар речи. она и не мечтала о таком мгновении даже во сне, словно это была их сказка, их роман, но всему когда-то приходит конец, а пока она предалась чувствам, последним шансом. отпускать не хотелось, но и другого выбора у них пока нет, поэтому, когда алые губы наконец оторвались, дрожа от осознания, рука саши уже вновь покоилась на щеках, стараясь навечно запечатлеть этот волшебный момент их единения. когда весь спектр эмоций достиг предела, тело начало испытывать некие сбои. значит, пора. значит, дело почти близится к завершению. их лбы соприкоснулись, а руки переплелись. теперь они были готовы на всё, ведь немое обещание наконец приступило к исполнению.

***

лёгкость в груди сменилась смиренной тяжестью с их приходом сюда, через десятки мелькнувших воспоминаний, которые привели к тому, чтобы в итоге конечном стоять тут. перед выкрашенной в темно-зелёный калиткой и входом в то, от чего веяло холодом. царапающего ветра или личных беспокойств — непонятно. ни соня, ни саша не могли сказать, что грядёт в этих, казалось бы, повседневных стоп-кадрах, словно вытянутых из старой фотоплёнки. только с каждой секундой желание уйти становилось сильнее, но сбегать было некуда, сдавать назад — невозможно, и единственным вариантом оказывались лишь шаги вперёд, по пожухлым листьям в череде немых ощущений, к рухлядям забытого прошлого, что выдавало себя в нарастающей тревоге и боли, которой до этого не было. рука об руку в неосязаемом прикосновении. они вместе чувствуют один и тот же взрыв при виде давно утерянного места, что, впрочем, оставалось здесь. оно всегда было здесь. нога в ногу. вдвоём туда, куда тянуло с ужасающей мощью ломающихся мостов. туда, откуда бил жар и смрад скрипящей истории, что разворачивала перед ними свои пожелтевшие страницы. произошёл сбой. — ты прямо как ангел, вся светишься. — он на колени опускается перед ней, взглядом в глаза прожигая сашин лоб и все сашины мысли, что не могли сложиться воедино. — для меня посветишь? кивок. но это была не она, а влад, что своими пальцами обхватил и опустил подбородок её в немом согласии. — да, влад, конечно я с радостью побуду твоим ручным ангелочком! — дразнит её. просто издевается, смеясь и скаля зубы. а ей бы только вжаться спиной в стены из дерева, молчать, чувствовать жар от нагретой печи и в бане сознание потерять от духоты. саша тяжело и прерывисто дышит. то ли страх сковал лёгкие, то ли тело её действительно отказывалось существовать далее, зная о том, что грядёт. не догадывалась об этом только сама девочка, что лишь рефлекторно скрещивала ноги, но бесполезно. ему не до этого. — что такое, ангел? тебе жарко? — нарочно, с издёвкой выдавливает жалость в ломающемся голосе, пока у неё ломались границы и стиралась разница между «можно» и «нельзя». но он не даёт ей ответить. пальцем большим затыкает рот, им же проходится по ряду где-то отсутствующих молочных зубов и ухмыляется. — маленькая. — хрипло, с придыханием, со странным блеском в глазах и с лицом красным от пота, что каплями стекал со лба вместе с произнесёнными далее. — хорошая девочка, маленькая, так, как надо. и в момент этот саша чувствует себя по-настоящему маленькой. не ростом, когда на физкультуре стоишь позади, или когда помещаешься в дорожный чемодан. маленькая, когда такие, как он, собой выталкивают из пространства, занимают всё то место, что ранее принадлежало ей, выдавливают будто гнойник и забывают растоптанной на грязной асфальтированной дороге. маленькая — это смотреть на него круглыми глазами, не зная, что делать и что сказать. словно он был неприкасаемым. сонин брат же. разве она могла что-то с ним сделать? саша не спрашивала даже. лишь старалась унять в груди грохочущее сердце, послушно ожидая, когда её наконец отпустят. ведь это случится? её же выпустят? — по-моему. — ей приходится вновь отвлечься. влад откашливается и продолжает. — нам обоим слишком жарко. саша брови хмурит и забивается в угол, коленки притянув к подбородку и стараясь изо всех сил не смотреть — потому что влад всё воспринимает буквально. и теперь она слышала звон расстёгивающейся ширинки, скольжение грубой ткани о не менее грубую кожу. всё быстро. всё легко. всё отзывается вязкой слюной во рту и невозможностью сглотнуть — рвота поступает к горлу, но не выходит, костью остаётся висеть на старом месте. это странно. до безумия странно. страннее, чем видеть всюду мерещащиеся призрачные тени. страннее встреч с родителями, страннее икон в кладовке. страннее всего, что у неё было. всё то же молчание. та же тишина, сопровождающаяся спёртым дыханием. разница лишь в обнажённости, что перед ней приоткрывалась порталом в ранее неизведанное. джинсы влад бросает в другой угол комнаты так, что те бьются металлической пряжкой о стены, громким цокотом отдаваясь в детских ушах, которые по телу в ту же секунду посылают сигнал «дрожь». а он это видит. не может не заметить. ведь смотрит на неё и только на неё. на покрасневшие щеки, глаза, в которых скоро лопнут капилляры, рот, что не мог вынести ни слова. и этого хватало, чтобы понять: «удобная». пушистая, податливая, гладкая, как проходить шершавыми пальцами по нежной шее. тонкой шее. белой шее. шее, которую он и сжимал сейчас в своих грязных руках, что все в саже и занозах, с надеждой, что у девочки они вызывают отвращение. но во взгляде ничего, кроме мольбы и просьбы. «отпусти», — словно говорит он, и его это начинает раздражать. — я не отпущу тебя, слышишь? — угроза, чтобы пресечь на корню. с летящими брызгами слюны, со злостью, сквозящей через сжатые челюсти. слышит. саша всё слышит. все его слова, дыхание, хрипы, крики вытеснили остальное, что жило в её голове. лишили какого-либо разнообразия, и теперь существовать — наблюдать за психами влада, тени, монстра, просто брата сони, что был в сознании её вместо мыслей. — ты будешь здесь и никуда не уйдешь. а у саши был выбор? она не плачет, потому что уже наплакалась. когда болел затылок от оглушающего удара, когда от раны шла кровь, текла по черепу, как текли в ушах его крики. но слеза одинокая всё же катится по щеке маленькой капелькой, обжигая солью такие же окровавленные губы. и для влада это как красных фар сияние в темноте. он приближается к ней. почти лицом к лицу. наматывает волосы кудрявые на свой сбитый кулак, тянет на себя, улыбается, хрипит, потому что саша от боли стонет, и своими карими вонзается в её голубые, где в расширенных зрачках отчётливо читалось слово «конец». — а почему наш ангелок дрожит? — та же издёвка. та же ложная сладость, от которой сводит зубы. — кто-то обидел нашего ангелочка? нашу сашеньку? дрожь мелкая по плечам перерастает в тряску. она зарывается лицом в ладони и мычит протяжно, истерично, ногами махая в воздухе так, чтобы тот ушёл хотя бы на сантиметр подальше. бесполезно. влад лишь хватает её за них и под коленями своими зажимает, обездвиживая. заслоняя путь к обороне, словно перекрывая воздух. страх. шипами колючими обрастает в её коже. только его это не останавливает. пальцы царапаются о девчачьи колючки — мурашки, что исходят от парализующего ужаса, впадин заместо глаз, что смотрят безжизненно вдаль, куда-то позади его головы. издаются воплем внутри вздымающейся груди, тишиной под треск угля в печи, прохладой половиц и жаром брусчатых стен. — сейчас тебе будет хорошо. хорошо? саша готова глаза закрыть и отключиться, хоть и знает, не выйдет. поэтому опять смотрит сквозь влажные ресницы. смотрит на то, как сонин тринадцатилетний брат стягивает с себя футболку, как почему-то снимает наручные часы, как идёт трогать. трогает, трогает, трогает. и от этих почти касаний рвёт крышу. она кричит. кричит впервые. громко, протяжно, сильно. чтобы кто-то мог услышать и прийти на помощь. чтобы оттащил от неё эту высокую полуголую тушу. чтобы она больше не видела перед собой жилистое подростковое тело в тёмных волосах, чтобы этот телесный терпкий запах пота и грязи больше не окутывал ноздри. чтобы влад, который раньше был бледным и злым, а стал сумасшедшим, исчез в одно короткое мгновение, словно кошмар, после которого просыпаешься с мокрой от слёз подушкой. визг для него срабатывает провокацией. его лицо, массивное, твёрдое, острое, так похожее на сонино, искривляется, шипит, большой кистью затыкает ей рот с яростью истошного «молчи», лезет пальцами в глотку, вызывая тошноту, гася слова, что бурлили внутри светом миллионов горящих лампочек. заберите, заберите, заберите. из места, что точно котёл в аду, варит её в кипятке, духотой прижигает косточки, липнет взмокшим свитером к туловищу. заберите, заберите, заберите. оттуда, где саше заламывают руки и вдавливают носом в пол, подошвой кроссовок молотят спину, смеются в ответ на плач и просьбы остановиться. а она молила, обидчика возносила как бога, потому что так учили мама с папой. просить вежливо, услужливо подставляя вторую щёку, да у неё на обеих уже красовалось по алеющему следу чужих ног, по-прежнему выносящих боль ударов в рёбра и грудную клетку, по самые лёгкие и позвонки. везде — словно в попытках выбить её из себя же. плачет. просто плачет, потому что ничего другого не остаётся. пока её пинают как игрушку, пока плевки скользят по скуле, пока хрипит, будто при смерти. нет выхода. нет света. нет чего-либо вообще. внутри — пустота. пустота — боль, до обретения физического тела, которого у тех, кто им не в силах управлять и защитить, права владеть быть не может. саша позволяет колотить себя дальше, принимая в вены каждый толчок, каждый резкий выстрел, крошащий кости, каждый стон отчаяния одного и удовольствия другого. и это продолжаться могло бы до бесконечности. но всё останавливается на крови с порванных губ, на синяке на белой коже, на щемящем осознании «слишком заметно», а надо невидимо. — всё. а девочка не слышит. у неё в глазах пелены мокрой алость и собственных стенаний шум в барабанных перепонках. но её поднимают с пола, где крови капельки, и кажется, целуют в щеку, приговаривая: — будешь снова хорошенькой. не вопрос — утверждение. твёрдое убеждение влада в том, что она сломалась. и оно оказывается правильным. саша — куколка, у которой не движется ни одна из частей ноющего тела. куколка, у которой на хребте нитки для того, чтобы ей управлять. куколка, которую он усаживает на скамью в парильной комнате. всё ещё мокрую, всё ещё льющую уже немые слёзы, а главное, одетую. — непорядок, солнце. дрожь от вновь проявившегося голоса берёт своё, заполняет мерзким страхом побитые внутренности, отзывается в каждой её клеточке, щемит, где сердце, режет, где лёгкие. влад распускает волосы девичьи, в них пальцами зарывается, запрокидывает маленькую голову, смотря сверху вниз в глаза с плаксивой поволокой, а сам одну руку держит у резинки трусов, чувствуя, как в нетерпении напрягаются кольца живота. — продолжим на чём остановились? — улыбается. оскалом волка, блеском лесного монстра. лоском натурального зверья, не человека. саша попросту не может видеть его в нём. не хочет воспринимать то, что сдирает с неё свитер и колготки дёргает вниз, как что-то насущное, реальное, настоящее. это не мог быть её мир. не могла быть её жизнь. но неверие рвётся вместе с маечкой, что летит в воздух, становится последним слоем содранной кожи, служит ключом к болезненному осознанию того, что всё происходит прямо здесь и сейчас. голое тело. белые трусы уже скользят по тощим бёдрам. кофта, штаны и колготы с носками, что кучей валяются на полу под его обувью. рёбра выпирающие, краснющие ссадины, незащищённость, себя излучающая в полностью бежевом пятне, которое мурашками накрывается от касаний опоясывающих и жадных до неуловимых стонов-хрипов. грязные руки щипают чистую кожу. пачкают, оставляя тёмные отпечатки в любом уголке обнажённого тела. саша неудачно пытается прикрыться. не дать владу смотреть хотя бы на плоскую грудь и промежность. скрещивает ноги, сгибается, сутулится, лишь бы спрятать от взгляда настырного горошины сосков и свой собственный страх. бес-по-лез-но. вот что отвечает ей он, когда вновь заламывает девчачьи руки, когда движением одним раздвигает ноги — шире, шире, шире. чтобы виднелась гладкость девственных складочек и тугая дырка, в которую так и норовил проникнуть палец. которая так и просила довести её до белого каления в порнушно закатанных глазах и слезливых стонах. но вот проблема. она была даже слишком маленькой. влад видел, влад смотрел, влад представлял. как снимет окончательно бельё, как членом захочет пройтись по этим самым складкам и глубже, но не сможет. он не сможет сделать этого. существо перед ним — жалкая пародия на девушку. тощее, низкорослое, костлявое и абсолютно плоское, что, впрочем, соответствовало его вкусу. никаких болтающихся шаров, жира на боках, лишних изгибов, как было во всех, кто не саша. кто не именитый ангел её дорогой сестрёнки. он ещё раз целует её. влажно, слегка водя языком по мягкой щеке, чувствуя удары гремящего детского сердца, что уже не могло висеть на месте. чуть-чуть, и взорвётся, кровавой массой выльется в сашин сомкнутый рот и влада надутые вены. опять стон. жалкий. слезливый. говорящий «пожалей меня», но девочка не имела ни малейшего понятия о том, как звуки эти его распаляли, как кровью наливали головку члена, как вниз тянули мышцы живота в сладкой истоме. моргает. мимо ушей пропускает очередное хныканье. снова смотрит. светлые лохматые кудри, распластанные по плечам, припадающие до самой поясницы — такой же нагой, как и всё в ней. чистое, нетронутое божество. соня не врала, когда называла её ангелом, когда рекламировала подружку, как килограмм живого мяса на убой. влад видел. впитывал в себя соки идеала в горячей вспотевшей коже, розовых горошинах совсем не округлой груди, отсутствии даже намёка на волосы где-то, кроме головы. нежность. вот что он ощутил, когда прижал к себе эту голую плоть грудь к груди, ногтем скользнул между мягких ягодиц, не отпустил, даже когда пошло сопротивление. саша опять пыталась уйти. толкалась слабыми ручонками, старалась ножками бить по его коленям. всё, лишь бы не продолжать дышать грязью немытого туловища. всё, только бы накинуть на себя разодранные слои панциря и сбежать. и, конечно, ничего не получается. только удар затылком о стенку и влад, что опрокинул её на корточки, властно-непреклонно держа на плече тяжёлую ладонь, чтобы не упала окончательно. «почему?» — спрашивают эти заплаканные глазики, а ему и сказать-то нечего, кроме: — открой ротик. а саша открывает, потому что влад давит на синяки зияющие и просверливает боли километры в измученном теле, которое хочет одного — спокойствия. поэтому она без раздумий делает это, поэтому не тратит на размышления ни секунды, не думая, совершенно не думая, что влад после этого сразу снимет трусы и к губам её приложит свой болтающийся член. воздухом давится и глаза от шока круглые пытается отвести от разящей кислотой длинной морщинистой плоти, что больно стучит по губам, запахом тошнотворной влаги отдаваясь в самые бронхи. она головой мотает, уворачивается, чтобы голый член перестал касаться её рта, тем самым напрашиваясь на дальнейшие продуманные действия влада. — тише-тише. — в полустонах возбуждённых от истекающего кончика, от вида на белёсые выделения, что мелкой росой уже отпечатались в эти пухлые губки, в маленький изящный ротик, который он, придерживая за подбородок, стремился раскрыть шире-шире-шире. она хоть и трясётся, хоть и тошнит тут так, что рви горло, хоть и норовит с силой новой зарыдать — всё равно легко поддаётся. легко открывает рот, легко принимает в горячей глотке склизкую длинную «штучку», в тисках заперев желание лечь и не встать. и первым в голове от вкуса члена на языке в голове играет не «мерзость», а «что это?» саша подозревала, что делает что-то неправильное. чувствовала нутром, рвотой, подступающей каждые минуты три, что так делать нельзя, но делает. захлёбывается и откашливается, нечаянно прикусывая кожицу зубами, и от этого получает от влада угрожающий пинок. поняла. пытается убрать зубы сквозь невозможно сильное желание желчью разойтись на асфальте и тяжесть камня в грудине, что тянул на дно. спешит. спешит покончить с этим побыстрее, потому что влад хватает её за волосы и головой её дёргает в такт созвучно с ритмичными хлюпаньями крошечного рта, что заглатывал по приказу, как собачонка, «конфету», которую он предлагал. — блять. хватка усиливается, прорезается в корни, растёт в нетерпении, что грубо толкается вглубь, в розовое нёбо, взывая до звёздочек в глазах и потугов немощных сплюнуть ватой лежащую плоть — не выходит, и от сплошного ряда провалов в лопатке зреет паника. пульсирующая, в голове подсвечивающая красным «беги», но сбежать не получится, и саша знает это заранее, когда давится горечью полупрозрачных выделений и не может утихомирить рвотные позывы, выходящие из неё звуками умирающего животного. и с каждой секундой агония становилась лишь сильнее вместе с тем, как высоко закатывал глаза влад, насколько громко и часто он стонал, как больно тянул за волосы, чтобы стенки горла со скоростью мучительной сталкивались с головкой красного члена, и на какое время его ещё хватит. задыхается. не может и глотка лишнего сделать. всё пространство занимает член влада во рту, что вонью блокирует ноздри и вкусом отвратным забивается в рецепторы. это будто вечность, не имевшая ни начала, ни конца. где всегда был только влад, его кулак, её волосы и влажная плоть в горле, которой ей сложно даже поперхнуться — и так почти не дышит. но всему суждено заканчиваться. не важно, как именно, хоть последним особенно громким стоном и белой горячей жидкостью, что растеклась по подбородку к ключицам и вниз. саша под влада вымученный вздох и толчок в плечо приземляется пятой точкой на острые половицы. и потерявшись, заглатывает то, что смогло попасть почти ей в рот — влада обжигающую сперму. и то ли от боли, что в глазах чужих выглядела детским трёпом, то ли в целом от положения своего уничижительного, она вновь срывается, локтями освобождёнными мечет направо и налево за сделанное-не сделанное, причинённое-не причинённое. на секунду думает, что всё, и надеется, что уйдёт. с колен не поднимается, продолжает молча пялиться в потолок, лишь бы влад не приближался, и только бы весь мир в момент этот с треском грохнулся в бездну. на большее попросту не остаётся сил, когда как он, наоборот, словно питающийся её слабостью, на мгновение позволяет саше перевести дыхание и отходит. куда-то недалеко, но она, которая уже успела почувствовать себя навсегда к нему приклеенной, ощущает это подобием свободы, запретной, как яблочный плод. свободы, что вводит в ступор. свободы, после которой кажешься себе разграбленным. и саша не исключение. она вдруг понимает, что внутри ничего не осталось. всё стёрлось в прах, пролилось лужицей вниз, навсегда изменилось, лишилось прежнего лица. теперь только рефлекторно прикрывать голые плечи, морщиться от першения во рту, ждать напряжёнными клетками, когда это пойдёт по второму кругу, когда это начнётся заново. а ведь так и происходит, но она, как всегда, оказывается не готова. первое «нет» — тихим шёпотом в ответ на приближающиеся шаги. второе — бормотанием с нотками истерики. третье — уже криком на шершавые руки, что к себе собираются её прижать. опять. — хватит, хватит, хватит. но в ответ лишь холодное: — надо. — и встреча спины с половицами, а бёдер с влада длинными ногами, что не позволяли ей шевельнуть даже пальцем, так сильно зажимающими конечности, чтобы продолжать смотреть в упор чёрными на белое, улыбкой на слёзы, издёвкой на мольбу. снова на шее поцелуи, языка мокрые полосы на ней, жар, скользящий между ног от всё ещё истекающего смазкой члена, от всё ещё существенной жажды проникнуть в неё полностью, без остатка и до самого конца, чтобы выгнулась под ним проволокой и кричала, как сейчас, стеная в мольбах к богу. настоящий падший ангел в объятиях сущего дьявола. правда, сделать это сразу у влада не получится, и он это знает. потому достаёт кое-что другое — стиснутый кулак с припрятанным ножом, от вида которого её бросает в дрожь. вопрос «откуда» остаётся без ответа. у неё нет времени этим даже поинтересоваться. исключительно со страхом, исключительно затаив дыхание, она чувствует по коже бегущий холод остроносого лезвия. почти невесомо, даже не больно, но это не имеет значения, когда над всем рулит ужас, и визгами раздаётся по комнате. громче-громче-громче. выкрикивает имя влада в попытках вразумить — бесполезно. он будто специально скользит по тазобедренным косточкам и ниже-ниже-ниже, интересуясь внутренней стороной бедра, намечая туда путь своим остриём. у саши же рвётся на части грудная клетка. она поддаётся панике собственной и успокоиться не может. вопит сильнее-сильнее, думая, что её сейчас вырежут, как свинью на убой. ножа лезвие на рукоять меняется, и не успевает она даже подумать об этом, как влад ею пытается раздвинуть складочки, как хочет вонзить в неё этот предмет хотя бы не опасной стороной, как трогает её так, чтобы в глазах не оставалось живости и жизни. слышит, как кричит с болью в детском голосе, со словами «остановись» и «пожалуйста». слышит собственный стон, когда он ножом всё-таки касается её нутра, прорывается внутрь неё, миллиметрами разрывает несчастные грани. мир замирает. в одной конкретной точке. в одном конкретном действии, и действие это — всадить в нее этот грёбаный нож, что агонией жёг весь её последний месяц. «сумасшествие» — и влад понимает это тоже, когда вынимает нож и, облизнув губы, летит вновь пробовать насадить на себя сашину от боли горящую промежность.

слов нет. они лопаются в воздухе под звуки детского плача. маленькая девочка, маленькая саша гнулась под каждое грубое движение, позволяя на лице заплаканном вымещать грязь и смрад от рук их общего монстра. её тонкие запястья заламывали за спину. до хруста, всхлипа, стона и жаркого «ещё». талию сжимали до ярких отметин и болезненного «ай», как и шею, в которую летели десятки влажных поцелуев, адресат которых — оживший призрак, мертвец, живой труп и мёртвое тело, в стенах душной бани обретшее подвижную плоть и кровь, обыгрывающее сцены из кошмаров. только вот... снилось ей только то, что уже случилось, что могло произойти. но что это? саша, стоящая рядом с ней, и её омертвевшая версия с длинными кудряшками, такими, что были у неё лишь в семилетнем возрасте, говорили не об одном и том же. соня знала их историю назубок. она дышала ей, жила с грузом, который невозможно отпустить, хоть и делала вид, что переступила через это. а потому она прекрасно заучила хронологию. первый акт насилия с ней произошёл летом после первого класса, и в это же время в ту же петлю попала и саша. после неё, и никак не раньше! но происходящее упорно факт этот отрицает, и она хочет кричать, рвать, метать, говорить, что это неправильно, что они всё не так поняли, показали не ту сцену, не тот кадр, перепутали числа и месяцы. потому что саша здесь была намного меньше той, с которой, как она думала, тогда вместе с ней случился первый раз. совсем крошечное существо, и очевидно, тут ей меньше положенных восьми лет. так что же это? что тогда получалось? что вообще всё это означало? резкость обдаёт ударом хлыста всю напряжённую аж до выпрямленных позвонков спину. раз-два, раз-два, захлёбываясь воздухом, давясь против воли выпущенным всхлипом, потому что спирает дыхание и в железные кольца заключается шея. так, чтобы не выпустить из себя ни вздоха, ни выдоха. так, чтобы трясло от невозможности сделать один-единственный глоток. так, чтобы осознание «я была не первой» ядом пронеслось по венам и стравило до основания последние живые клетки. она не знала. она не знала. она не знала. и теперь смотрела, как дура, на сашу, видя вместо неё эту маленькую девочку. эту маленькую девочку, которая почему-то выбрала промолчать. которая молчала вот уже больше десяти лет и до сих пор не произнесла ни слова, замерев и впившись взглядом затуманенным в то, чего, казалось, совершенно не помнит. вот влад берётся за нож, и от мурашек накрывших взбалтывается сонина память отрезвляющей микстурой. всё, даже этот бзик его, саша на шкуре собственной испытала задолго до неё. и, блять, почему-то всегда решала молчать, а не идти к ней. вот он входит внутрь неё, маленького и хрупкого тела, осквернённого потемневшими следами от ударов, рукояткой своего самозабвенного оружия. проникает глубже, несмотря на слова «мне больно», ничего не делает, даже когда она говорит «пожалуйста». и это вскрывает все её гнойные незалеченные раны, заставляет вспоминать, до боли опоясывающей в жизненно важных органах, до внутренностей кровоточащих, что всегда значение для неё имели сашины слёзы, нежели свои собственные. а тут было всё. все страхи, травмы в наклеенных пластырях из аптеки, саша, в очередной раз заставляющая сердце сонино содрогаться. брат, за собой приведший дорогу из праха и пепла, что даже сейчас играл под носом её. снова саша. саша, которой раздвигают ноги. саша, которую насаживают с криками на стоячий член. саша, которая никуда не исчезала — она всегда была здесь. — почему? — вопль теряется в беспристрастном выражении лица напротив, а слёз капли словно просто липнут к щекам. — свет мой. — голосом мерзким наклоняется к волосам её, а обращение для ушей сони уж больно знакомое. — я ждал этого момента с того самого дня, когда я тебя увидел, но соня ускорила процесс нашего сближения. сердце пропускает мимо несколько глухих ударов, и весь остальной мир прекращает для неё своё движение. ведь она понимала, очень хорошо понимала его. вспоминая те разговоры, когда всё ещё было не так плохо. — ...мне просто нравится моя подруга. она самая лучшая и мне почти как сестра, в сто раз лучше, чем ты! — да ну. у тебя — подруга? — да. она добрая как ангел, и ты её знаешь, тупица. все слова эти о том, какая саша хорошая, добрая, умная, милая, как ангел распрекрасная, которыми она в то время не стеснялась делиться, оказывается, и привели к этому. к тому, что её взрослая версия сейчас не могла сдвинуться с места. что маленькая, она пилюлями глотала боль и не жаловалась. скрывала, забаррикадировались так, что соня до поры до времени об этом даже не догадывалась, продолжая жить, как жила, по наитию. значит, как думала сейчас она, вся трясясь и не способная выгрести, это была её вина. вина за боль той саши, что сейчас лежала под владом и не могла убежать. она, она, она. понимание жгутом цепляется о кожу, сводит мышцы, атрофирует ноющие конечности и душу, измятую в листик. а ещё подаёт саше сигнал о том, что надо с ней что-то делать. соня не успокаивается. не может успокоиться чисто физически. у неё от вины пробуждается несвойственная для этого мира боль и стихией поражает всё тело, пока саша сквозь конвульсии её пытается до подруги достучаться, привести в чувство, вернуть. — соня. — выдохом взволнованным в чужой рот. она смотрит, как та дрожит, точно в агонии предсмертной. — нельзя, соня, закрываться. прими это, сонь, пожалуйста. — не просто просьба, целая внутренняя молитва, попытка её познакомить с реальностью. саша знает, продолжится всё как сейчас — соня исчезнет, провалит данное свыше испытание и уйдёт, похоронив все надежды вырваться. — мне больно тут, невыносимо. — не замечая её, произносит, руку прикладывая к груди и с губ вынося тихие стоны. видит — это она. замечает — она. но всё равно отвлекается, на долю секунды и долю часа, и когда взглядом вновь возвращается к ней, понимает — поздно. соня уже растворяется. соня уже погружается во мрак, как и вся эта комната. как и саша в скором времени, и это не радует. потому что саша остаётся один на один с ней. самой собой. ведь если влад уходит вместе с соней, она — никуда не торопится, и с трепетом щемящим, с болью до ноющих зубов саша смотрит на неё-себя, думая, как вещи такие вообще происходить могут. хочет коснуться, чтобы успокоить лицо заплаканное. тянется к руке левой, но что получается — так это лишь сделать очередную ошибку. за осторожным прикосновением — исчезновение, поглощение тенью, что забирает ту с собой. даже маленькая саша бросает её одну. молчит, чувствует боль силы неимоверной, что не даёт даже на ногах постоять. часть её остаётся там. часть, которая чувствует, которая болит. спина в последний раз ноет, горит, умирает, как и она, в последних секундах своих услышавшая: — «нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, и ничего не бывает потаенного, что не вышло бы наружу», — и конец, пустота, и саша, с прорезавшей плоть болью всё так же рассыпающаяся на мелкие микрочастицы.