мораторий

— суть твоя в жизни твоей и в смерти. миг. его крушение. вспышка в роговице. клёкот, пропадающий в божьем треске. слышит, как те вопят, надрывают глотки, гоготом режут перепонки, когда хватают за руки-ноги и несут в направлении неизвестном. по темноте. по очернённой пустоте, обретающей в расширенных зрачках всё более пугающие образы, всё более чёткие линии прямиком из ночных кошмаров. саша замолкает. крик, застрявший в горле, окончательно превращается в песок с битым стеклом. оттого каменеют слёзы. оттого зашивается рот. молчание внутри живота. снаружи божьи вопли. сашу обуревает ледяной жар. тот, от которого краснеют ладони и потеет спина. тот, от которого мурашки. тот, от которого кровь хлынет не только к жилам, а потечёт со лба и крупными каплями просочится через иссушенные глазницы. бока горят. когти фантомов впиваются в талию, дёргают за щиколотки, наматывают на кулак кудри и как резину растягивают кожу. чтобы та стала тонкой, точно полупрозрачная плёнка. чтоб изнеженная сдалась под напором, рвением, с которым её стремились изнурить, превратить в прах, растоптать. чувствует приближение жарких волн, жмурится от алого свечения, языков странного огня, что был на ней, но не задевал. не прижигал окончательно, разъедая плоть. игнорировал, проходил сквозь неё, не делая больно. пока что не делая больно. боги или то, кем те себя считали, не отходили ни на миллиметр. брали за шкирку, всё ещё имея над ней полную вседозволенность, разрешение на пользование тем, что звалось «душой». душой кроткой. заблудшей. нежной. мягкой. душой напуганной. душой, пахнущей страхом даже через пустую грудную клетку. цветущей им, даже если уже и не может считаться живой. формально. неформально она ещё есть. и им это нравится. нравится жаться к ней, бёдрами, сплетёнными в единое целое, сталкиваться друг с другом. саша — их личный небесный эксперимент. способная колотить собственными призрачными ногами, в которых уменьшалось количество вен, синяков, царапин, всё больше походившая на них самих — словно нарисованных маслом существ с отрезанными лёгкими — она являлась неким антиподом всего, что творилось вокруг. теряющиеся признаки человечности. лишение накопленных за годы жизни ран. те пылью гасли во тьме, покидали, прощались без тихого «пока», оставляя на них — обезличенных духов, вылезших из библии. вылизанных и высеченных из сборников священного писания. на каждой клеточке ощущалось всевышнее присутствие. точно христа разделили на тысячу мелких частей и велели забрать её с собой. в этот раз, кажется, навсегда. и саша вглядывалась как могла. пыталась отыскать в этих десятках отражений хоть одно не размытое, явное, действительное. чтобы найти повод не сходить с ума, малейшее подтверждение того, что всё не так уж и плохо. путь этот с самого начала был обречён на провал, и боги, зная это, разрешали ей убивать себя самостоятельно, на время отходя в сторону, пока она катилась в бездну, не видя дна. что-то похожее на дрожь пронзило спину, выгнуло её, заставило уменьшиться в размере. прожгло кипятком позвоночник, отпечатки алеющие оставило на белых ключицах, и все следы эти говорили об одном: они над ней потешались. они желали сделать больно. но боли нет. есть жгучее отдалённое волнение, проглядывающее сквозь толщу холщовой брони. есть локти, которые обтекают пары жаркого дыхания. чьего-то жаркого дыхания. её тащат за собой, а она поддаётся и не смеет оказывать сопротивления, позволяя рукам нечеловеческим тащить её дальше вниз? наверх? во мраке не существует пространства. он плоский и одномерный. внутри него невозможно вольно дышать и двигаться. понимание этого пришло, когда саша сама почувствовала себя плоской и одномерной. одинаково выжатой и наполненной. той, что не ходит — ползает. скользит по намеченному маршруту, придавив лицо ко дну, смотря в брешь и намереваясь слиться с ней воедино. воедино с небытием, манящим отсутствием мыслей. мыслей, которые разбегаются, соединяются и вновь уходят друг от друга. цепляются, корчатся, клеятся, мокнут и распадаются. грудь трясётся. взгляд из сухого переходит во влажный. остатки ярких чувств меркнут, а локти всё так же царапают невидимые клешни. господь — саша зовёт его, а в ответ её жестоко быстрыми рывками заносят глубже в пустоту. туда, где среди черноты мирно посапывает кроваво-красное пламя, где пекло его и через расстояния плавит кожу, стекает по тускнеющей оболочке, свёртывается. вздох испускает короткий, но понимает, что не дышит. сколько бы не делала глотков, сколько бы не двигала губами на пробу, взбалтывая лёгкие — ничего не получалось так, как надо. но на удивление, она не задыхалась. всё шло легко и без того. перекатывалось внутри и не нуждалось в отдаче. будто никогда и не надо было этого делать. будто она и не была раньше частью чего-то живого, человеческого, зависимо ограниченного. удивление от этого выражается в едва нахмурившейся брови и в блеске, облившем зрачок. ощущения смешанные и странные заплелись внизу живота, где внутренности, но уверенность в том, что они у неё есть, испарилась. ведь чувство телесности мало-помалу исчезало вместе с идентификацией себя как человека. была ли она им до сих пор? была ли им, несмотря на то, что во взгляде — пузыри, что вместо эмоций — нагретый провод, а на месте тела — зыбкий табачный дым? саша смотрит на себя, затуманенную, едва справляясь с тяжестью собственных ресниц, оценочно-критично. разрозненно длинные запястья, непропорционально укороченные ноги, за которые её уводят вдаль, кровоточащие пластинки обкусанных ногтей, словно не принадлежащих ей. это всё — не её. чужое и холодное, как омертвевшее тело. немая глыба. чёрствая корка. происходящее нереально. его не существует. оно не правдиво и не действительно — саша шепчет это про себя, бормочет, вбивая в голову бесконечные «невозможно». и это же невозможно катится по её коленке и хватает за ляжку. она шипит. клубок неприятного внутри разросся до внушительных размеров, способных продавить последнее — память. саша цепляется за неё, обращается к ней. просит показать то, что не дало бы отключиться, что позволило бы вытерпеть ещё немного в этом походе в никуда. просит вернуть её на секунду туда, откуда она пришла. хотя бы на полшага назад, где соня. где было её присутствие, её белёсый лик и полупрозрачное свечение, потому что одиночество в толпе богов удручает, покрывает несчастьем, как коркой. боги же злятся. боги жмут шею с угрозой ту свернуть. она чувствует это остатками хоть каких-то нервных окончаний, объедками выжженного мозга, обломками слишком восприимчивых грязных ощущений. шаркающие по еле заметным венам синюшные когти нащупывают в ней что-то вроде пульса. и точно в жажде расцарапать и выпить давно остынувшую кровь, впиваются дырами вместо глаз, бьют в челюсть, хватают за икры. со злобой, растянувшейся донельзя, саша сжимается, корчится в гримасе отвращения. ей так противно видеть их всех, давящих своим величием, своим правом решать, как с ней поступить, существ. у них людские лица и не людская сущность. что-то, что напоминает челюсти, кисти и ноги. что-то, что говорит ей не верить, не поддаваться, не доверять их агрессивной манере держаться с ней, словно с заключённой, идущей под суд; и их внушению, заставляющему преисполняться к себе мокрой жалостью. она сохраняет холод и напускное равнодушие, но под слоем льда всё равно горячится сердце, заунывно делающее кульбит навстречу божьей грубости. её много. много чересчур. будто чёрт, к ней липнет чьё-то крылатое создание, перьями вписывая удары по скуле, выхаркивая: «виновата, виновата, виновата» так, что начинает болеть черепушка. так, что громоздкая тяжесть осыпается на рёбра, а её, оскорблённую, слабую, немощную, приговаривают к вечному горению в котловине. она знала заранее, что в случае таком просто отчается. погрязнет, как в болоте. крылатый монстр с лицом очеловеченным продолжает бить. продолжает, оставляя раны на тех местах, которые казалось, были уже запатентованы. глаза искрятся. глаза в ответ на удары панически спешат найти помощь, обращаются за ней к остальным, спрятавшимся в тени. но им плевать. они смотрят из-за угла, как её бьют до тех пор, пока скулёж девичьих губ и просьба остановиться в конце концов не превращаются в молчание. ведь когда кругом навязанная святость и осуждение, когда вес препорученной вины давит на грудки и терзает горловину, когда рябь пластом перекрывает явь, превращаясь в калейдоскоп разноцветных пятен, она сама является лишь одним из этих пятнышек. размывается, жжёт и блекнет. переливается и скатывается. съезжает с неги парализованного бесчувствия и возвращается к попыткам разорвать круг продолжающейся тишины. тишины, за которую усвоила, что это — быть во власти божества. божеств. это чувствовать, как натирают дёсны, как под кожей бурлят кости, стискиваются зубы. принимать то, что на истончившихся, толщиной с большой палец запястьях давно бы появились синяки при таких касаниях, таком цепком, твёрдом хвате, с которым неземные сущности скребли по её коже, словно желая оголить до чрева, ядра, отчего-то качающего до сих пор нечто, похожее на сердце. всплеск. и саша будто мокнет. ощущает морось, едкий прогорклый запах увлажнённой почвы, резко напомнившей о жизни там — среди высоток и многоэтажек, серого неба и прямого горизонта. оно как вспышка загорается на мгновение, оборачивается призраком меж век и исчезает. простреливает висок мёртвым присутствием, фантомным очертанием и выдохом «там» в сухие губы. дёргается, оглядывается. бежит зрачками трясущимися по закупоренной черноте, не зная, что ищет, что конкретно хочет выследить. «жизнь» пробивается сквозь тазовые косточки, взрывается фейерверками в глазных яблоках, тянет обратно. зовя сквозь ада пелену, подносит к лицу тёплые руки, а она и не видит. не может увидеть. будь она живой, непременно бы заплакала. с того, как что-то острое разрезает пустошь, впивается зубчиками в окостенелые плечи. обволакивает прикосновениями странных, непонятных ей даже сейчас сущностей, каждый миллиметр пронизывающих кончиком лезвия, нанизывающих на неё запаренную плоть, спеша приблизить к языку. её ругают и ласкают. осуждают и хотят зарыться в неё поглубже, распробовать на вкус, съесть. она же, безвольная, только чувствует, как с каждой тлеющей секундой становится всё легче и легче. неосязаемее. практически неощутимее. просто душа. просто естество без скелета. вибрирующее в постоянном движении, в невозможности остановиться, прервать поток вырывающейся наружу паники. холодные сомнения заселяют обветренную голову. сталкиваются друг с другом два берега. излучают искры от соприкосновения две части сашиной души. но выбор «спастись» уже отплыл от причала, уходя всё дальше, пропадая в вертикали полной темноты, оставляя её издавать тихие стоны в ответ на тупую боль, что трогала не тело, но нутро. не плоть, но душу. вокруг саши никого, кто мог бы ей помочь, кому она могла бы довериться. и каждый миг, который проходил в этих углах, стирал буквы с её инициалов, принуждая к тому, чтобы забыть собственное имя, вытрясти из памяти крохи личного «я». от него оставались буквально крупицы. рассыпающиеся, тающие в ладонях, превращающиеся в капельки росы на заплатках впалых щёк. саша замирает. не шевелится. не может. не осмелится. склизкие, волочащиеся звуки шли по направлению к ней. прямиком в ноздри. в глазные впадины. внутрь заржавевшего скелета. слышит завывание лёгкого ветра, что касался не скул и не подсохшей кожи губ, а чего-то в утробе. чего-то глубоко в полости, куда не дотянешься обычной вытянутой рукой. это странно. ощущать проникновение невещественного. но так оно и было. дух, бестелесный и незримый, вился в сухожилиях, простирался от костяшек на кулаках до родинок на крестце. везде этот завывающий ветер. стоны его в ушах, разрывающие сердцевину крики. громкости такой, что перестаёшь замечать, как тебя скручивают напополам, как оползнем перетаскивают к неизвестному тебе пространству. но саше всё тут неизвестно. она здесь не на своём месте так же, как и на земле. чужбина дышит в затылок, норовя переломать к чертям позвонки, а вспомнить чувство своего и родного не получается, сколько не смыкай веки. вздох — не её, хлопает в груди. и сравнимо это с тем, как на оттаявших рубцах возникают новые — паразитирующие и пульсирующие. сейчас там будто ворочалось нерождённое дитя, желающее пробить ей плоть, и саша могла только, зубы сжимая, пытаться не закричать. но и этого не хватило надолго. всего два-три раза закрыть глаза, всего три-два раза оглянуться вокруг, как сквозь кожу, расщепляя её, прорезаются острые лучи света. саша почти вопит. почти подаёт севший голос, смотря точно в лица своих мучителей. она старается запомнить их. запечатлеть в пыльных ресницах. сохранить в красных белках. эти тусклые позолоченные черты, что напоминали ей иконы в бабушкиной кладовке. эти пустые большие глаза, в которых ничего, кроме желания поддеть. в которых не мудрость, а безжизненность, что лишь человек способен уловить и поймать. саша стискивает ту в кулаке, охая. через неё просачивалось само солнце. слепящее и слезящееся, доводящее до мокроты в горле. отбирающее из общей толпы, выбивающее весь дух из-под ног. боль. это, кажется, она. притуплённая и хромая, ползает по намоченной коже шеи. накатывает волнами. омывает раскалёнными струями. боль. боль. боль. наконец приходит. приходит тошнотой, рвотой и выведением из себя искрящейся субстанции, что стекала по губам, из глаз и шла паром из ушей. приходит словом «хватит» и «господи», потому что молитвы недостаточно. ей нужен сам Бог здесь и прямо сейчас. на секунду сашу охватывает чувство того, что она и есть он. ибо сила нечеловеческая поползла по телу вместе со светом, что вырывался из неё, припадал к её ключицам, слизывал с петель сознания все лишние озабоченные мысли. и это оказалось так мучительно-приятно-болезненно-страшно, что всего на мгновение, на долю короткого мгновения, саша вознеслась до небес. а после так же болезненно оттуда упала. ушибленное место саднило, взор горчил, а главное — саша перестала быть сашей. от неё словно что-то вырвали. оторвали. выбросили. лишили того, без чего она не она. и то, что саша окончательно потеряла, стояло теперь перед ней. плыло, тлело на кончиках пальцев, возвышалось и крутилось. некий призрак, родившийся из её отныне неощутимой плоти. отделившийся от неё сразу, как появилась возможность. высеченная статуя из солнечного света. движение всякое остановилось, когда он начал подплывать к ней — самый яркий, самый главный из здешних силуэтов, стоящих полукругом. обращает на него помутненный взгляд. белый как снег, с лапой в семи звёздах, он смыкает пальцы свои у её рта, предотвращая допустимый крик, бормоча на ухо тихо-оглушительным грохотом такие тихие «тс-с-с». и саша глотает это, как делала всегда — молча. пытаясь не жмуриться от того, каким палящим тот выглядел. «как солнце в зените». какие слова бросал из уст, какие чувства вызывал внутри. она не понимает. она вновь замирает. она вновь не разрешает себе шевелиться. это что-то забралось в её тело и вышло из него, обретя форму. обретя странную форму. саша посмотрела на себя, на него, на других богов и увидела существенную разницу. в отличие от остальных, у него не было края. наружность, казалось, есть, но у неё никак не выходило обозначить границы, стеснить его в скученности человеческого разума, что не может представить как это: бесконечно. а он был именно бесконечным. бескрайним. вечным. таким, что на лбу прорисовывался знак вопроса и блестели с новой силой акварельные глазки. коснуться. вот чего ей так резко захотелось. дабы заткнуть пустоту, обуревавшую железную стать. коснуться не так, как люди трогают людей, а так, как человек прикасается к истории, к храму, к вере. благоговейно, с ужасом и трепетом в опухшем горле, с гулкой вибрацией по конечностям, с дрожью, катящейся до пят. ведь он казался... божественным. не земным и не небесным. он словно всецело принадлежал вселенной. и саше, чьё сердце так потянуло к нему с силой едва магнетической. весь светился. слепил ей глаза белоснежностью своего лика. лез по самый початок мощностью бестелесной плоти. она видела в этом знакомые себе отголоски. желание залезть в душу. сейчас её одолевала готовность продать ту за бесценок. кто он? что из себя представляет? может ли вытащить гниль у неё под рёбрами? бог, боженька. был ли это он? вышестоящий из всех. тот, кого она молила о помощи в ночи, к кому обращалась в секунды своего грехопадения. он ли это? скованность не позволяет спросить, не разрешает протянуть палец навстречу к его, что намечает лоб её своим указательным, что берёт в свою ослепительную кисть одну из сашиных ладоней, водит по когда-то бывшим на ней линиям и смотрит грустно-грустно, пронзительно-пронзительно, так, что её обуревает стыд необъяснимый и беспричинный, а желание склонить перед кем-то отяжелевшую голову вдруг превращается в уродливое подобие идолопоклонства. но это становится неважным, когда хочется просто разделить с кем-то или с чем-то свою слабость. а её у саши много. больше, чем у сатурна колец. больше, чем у небосвода созвездий. многим больше, чем у этих чертей-полубогов желания навредить ей. ну, она хотя бы старается так думать. всё-таки он, христос в несметной оболочке, что-то ждёт от неё. и вероятно, это полнейшее доверие, которое она ещё боится дать, но старается переступать через границы и собственные обиды, жжёным сахаром припавшие к губам. с приходом его появляется что-то с привкусом облегчения. боги другие её более не трогают, а позволяют ей и ему сохранять зрительный контакт. глаза человеческие к глазам мифическим. божьим. отеческим. смотрят друг на друга. делятся бликами и дужками чёрных зрачков. «кто ты?» — проносится в голове и внезапным эхом раскатывается по всему периметру. мысли саши, как субтитры, слышат все, и осознание этого наводит на неё новый табун мурашек и скользкого пота, ускоряющего будущее исступление. слышат и видят. саша не знает, как, но она становится прозрачной. видимой для всех в собственной предсказуемости. это сродни наготе, абсолютной обнажённости и незащищённости. каждое словечко, мелькнувшее в голове, начинает получать огласку, и саша перестаёт контролировать нарастающую панику, слыша собственный голос. собственные злые «чёрт» и «блять», в тесноте круга святых ощущающиеся, как пощёчина. на неё смотрят, на неё пялятся. к ней проявляют нетерпение, впиваясь когтями в спину, вес крыльев наводя на её лопатки. горит. горит щеками и совестью, зудящей изнутри. горит телом, которое хочется сжечь, и безусловно, они слышат и это тоже. заинтересованность отражается в лице главного. он будто готовится сказать что-то важное, и видя это, она чуть успокаивается, в ожидании не зная, чем себя занять. он словно хочет дотянуться до неё, но не знает, как дойти до её слуха, омрачённого сознания, голой натуры, которая была бы искренней. саша понимает это, когда и он наконец открывает рот. — александра. — гладкий, совершенно обезличенный голос выводит из себя строгую форму имени. выводит из неприметных губ, выводит из двух чёрных глыб вместо взгляда, выводит в бесконечность, в бескрайность, что отдаётся укусами острых клыков в локтях, волнует и теребит каждую клеточку трепыхающейся сущности. саша, хоть и так не дышит, но затаивает дыхание. как делают все в этом крайне странном мире с правилами выше её понимания. напряжение повышается до максимального градуса, и духи, словно в намерении напасть со спины, встают ближе, вновь испускают горячие вздохи в девичий позвоночник. тот, кого она предпочитала называть господом, это видел. видел, проникаясь идеями. видел, решая взять на слабо. — вы знаете, что грешны, верно? — говорит он, впившись всем вниманием своим в лицо напротив. строго, холодно, механически. зная — саша будет после успокаивать себя тем, что это шёпот. всего лишь шёпот, от которого в кровь разрываются уши. от которого они болят, пульсируют, взрываются. от которого на руках волоски дыбом и жуть, пробирающая до костей. но голос звучит у неё в кишках. она чует его запах. видит шрифт, которым он написан. саша не то, что застывает. саша иссыхает. не уютность ситуации прижала лезвие ножа к яремной вене и звонким «грехи» отдался у неё на языке, за собой неся все остальные вагончики ошибок, накопленных за годы жизни вслепую. это звучало как упрёк. как обвинение. осуждение. и саша боялась услышать приговор. боялась, но тем не менее не могла ослушаться и продолжала вверяться в то, как он всё сильнее распалялся, расширялся, имея бесконечную плоть, занимая всё больше пространства и загоняя её в угол. — путь грешников вымощен камнями, но на конце его — пропасть ада. дитя, готова идти к пропасти? проскальзывающая маниакальность в гладкой поступи движений. бог колыхался, а вместе с ним шевелился и весь этот уязвимый мир. она кивает. неуверенно. просто потому, что не знает, как ещё ответить. солнце в глазах его отражалось в её водной глади. саша надеялась, что он поможет ей. подарит к жизни волю, лишит боли, даст сил, чтобы вырваться из удушливого плена. он казался всевышним. неограниченное тело наравне с неограниченной мощью. что вообще он мог не уметь? но с неба посыпался щебень. божества заулюлюкали, захрипели, прижавшись грудями к её хрупкому, полуфантомному телу. на раздражение сашино, она прекрасно чувствовала все их прикосновения, все удары и тычки, чем они радовали себя всё последнее, казалось, нескончаемое время. острые камни же прошли сквозь и лишь лёгкой тяжестью облили ноющую спину. бог, смиренно стоявший под этим ливнем, смотрел прямо внутрь неё, очевидно над чем-то вопрошая. под взглядом этим саша не могла расслабиться. сжималась и разжималась, желая то ли обрести телесность, то ли вовсе стать одной из полуночных звёзд. он заметил это. он с самого начала заметил её. потому вопрос, прозвучавший после, и вопросом не мог быть вовсе. это был прямой приказ. — пойдёшь со мной. саше не пришлось говорить ничего дважды. её дуновением ветерка, как листик, повело к месту назначения. она не знала, что это. лишь доверчиво смотрела в лицо его и повторяла отрывки из библии, надеясь вызвать великодушие, на что получала только: — но я — господь Бог твой от земли египетской, и ты не должна знать другого бога, кроме меня, и нет спасителя, кроме меня. она опешила, но не решалась сказать что-то против. слова эти без того ежедневно огревали её кипятком. можно было стерпеть. но не высказывания смущали сашу. другое. животное языческое влияние ощущалось под клеточкой её измотанной плоти. конкретно на этой линии. конкретно на этой пересечённой линии. словно каким-то мистическим образом та разделяла христиан от язычников, заставляла их сосуществовать в отдалении друг от друга, по разные стороны миров, но вот они нарушили их покой. вошли в их дебри. и саша не знала, что случится дальше. ко рту подступала тошнота. что-то дикое и неприкаянное тарабанило по стенкам её загруженного мозга. казалось, что такими темпами они окажутся в западне. тело её, в младенчестве крещённое, кричало «сюда нельзя!», чувствуя, что идёт туда, где нет места христу и его последователям. где ещё не ступала нога ни одного христианина, но разве кто-то мог её послушать? у саши нет воли. заместо неё — умение слушать и обмякать под чужим напором. так что она продолжает простирать путь к собственной погибели. какой по счёту, второй или третьей? она поддаётся свету, манящему за собой, зовущему вдаль угрожающей твёрдостью отца, которому не смеешь перечить. который, если что, поставит на колени и вынудит молиться не богу — дьяволу, чтобы тот успел забрать тебя быстрее. примерно в таком месте, влажном, тёмном, дымчатом, как ей казалось, она должна была умереть. всё здесь выглядело подходящим для этого. спрятаться в листве, разлагаться в болотной тине, войти в прорубь и пропасть там же. потухнуть, как огонёк от зажигалки в холодном зимнем лесу. но то, что было сейчас — вещь абсолютная другая. тогда она фантазировала, а сейчас чуяла: запах меди, крови, жжёной травы. слышала кожей удары плётки, бубна, варгана. звуки и ароматы смешивались в единое целое, одной конкретной мелодией пронзали слух глубоко-глубоко-глубоко. так, что у саши вновь закостенели от напряжения плечи и размякло сердце, падающее вниз к желудку. звяканья варгана напоминали перестук лошадей, капли с тающих сосулек, стук кулака о кору дерева, свист птиц по утрам. но вместе с тем это ускользающий пульс, зловонный рык и хищное сопение в спину. это клыки, вогнутые в плоть. это попасться в браконьерский капкан. это умереть вдали от господа, умертвить себя в почве и подарить земле. бубен, всё не прекращающий обивкой виться у неё меж глаз, сипел сквозь зубы, сквозь сжатые челюсти о ненависти. к чужим, к незваным, к уродливым, к страшным, к непохожим. бубен отбивал проклятия, молитвы на своём собственном не православном языке. бубен боролся не против саши, а против системы, в которой выше всех бог, и он один. в которой существуют такие выражения, как «ибо я Бог, и нет иного Бога, и нет подобного мне», в которой благодатью считается жить в церкви со священниками. в которой есть иисус, которого распяли, и иуда, которого повесили. это месть, доводящая сашу до дрожи. пугающая и напрягающая так, что от страха она аж жмётся к своему защитнику — к тому же господу, что и привёл её сюда. зачем? она не знала. но верно шла за ним, как раба божья, хвостиком, надеясь на ответную защиту. вера грела её. порой обжигала. всю жизнь, впрочем, обжигала. но здесь это изменилось. здесь она поняла: что-то да есть, и ради этого «чего-то» стоит бороться, и да, стоить верить. верить сломанным ногтем, верить ноющим бедром и дрожью в коленках от того, как больно ступать по подобию земной почвы, как больно чувствовать себя человеком, а не тем, кто находится в постоянной близости с божеством. чёртовым богом... саша чувствует, как окаменевшие лёгкие начинают пошатываться, и от удивления чуть не катится в пропасть, пока её бог не поднимает самостоятельно, спасая одним простым движением. она от этого снова в беспечности. снова в радости. ей помогли! и только беспокойство от прироста не тех высших сил побуждает её вновь нахмуриться. нет, они определённо шли куда-то не туда. улавливает вой. бешеный. совсем не их. напоминающий волка или одичалого пса. саша сводит к переносице брови. даром наблюдателя осматривает территорию, хоть она всего лишь мираж — это важно. важно для неё, которая не успокоится, не докопавшись хотя бы до половины сути. так и отвлекается. секунда, миг, мгновение. и треск ветки режет ухо, пламенем бьёт в глазок. отнимает преступно много времени. не успевает среагировать. не успевает хотя бы отойти в сторонку, когда из-за смога, за которым не видно ничего, мало-помалу начинают вылезать чьи-то длинные чёрные туши, похожие на человеческие. да. это определённо были люди, правда жившие... давно. саша думает об этом, когда по пальцам бежит ток электрический от страха. её зрачки бегут из стороны в сторону, чтобы найти его, бога, господа, защитника! но отыскать никого не удаётся. вместо этого она одна — и штук пять живых трупов. все в шрамах, как мясо на шампуре. подвешенных, как на средневековой виселице. у них одежда потёртая и затхлый пропыленный запах с исходящей оттуда болотистой влагой. саша чувствовала это. ощущала, как то перекатывается под пальцами, гниёт, расползается. ведь гниль была, и она заразительна. их та сразила точно задолго до неё: съела добрую часть жевательных мышц, рубцами покрыла шеи, всполохами огня оголила кости, вспорола ненужную плоть, избавилась от сковывающей движения кожи. грудная клетка заныла при виде её искромсанной вариации. кровь запёкшаяся сидела на них смолью, смешиваясь с гноем и кое-где кровоточащими полосами. у них не было части ключиц. одежда, вымокшая от грязи, липла к голым частям разодранного тела, показывая то, что она предпочла бы не видеть. взгляд не мог оторваться от конкретной точки. все пять монстров не издавали ни звука, приближаясь к ней, подступая с опасностью, исходящей из немых уст. в них царило абсолютно мёртвое молчание, и мозг её сам дорисовывал томные хрипы, стоны и вздохи, чтобы только странность происходящего не так сильно сбивала с толку. но странности и не думали заканчиваться. монстры напоминали людей. являлись ими. но в том, как смотрели на неё тёмные глазищи, был признак только одного: зверья. зверьё подстёгивало, зверьё накатывало неожиданно, прижималось к тощим бокам, взирало сверху вниз, хищно-опасно, оценивающе-рассудительно. саша сжалась. мерзкий запах кружил в мозгах, доводил до пульпитов. когда они становились ближе-ближе-ближе, плавнее-плавнее-плавнее, зрачки её забегали в попытке вновь найти его. бога, отца, того, к кому она всегда обращалась в минуты отчаянные и потерянные. но вокруг лишь пустота, и кроме надвигающихся фигур, плывущих к ней волчьей походкой, тут нет ничего. паника застывает в грудине. тьма отсвечивает алым. не спроста саша хочет слиться с шумом ветра, быть где угодно, но не здесь. не может выдавить ни буквы от ползучего страха, чувства того, что её пленяют, будто пропащую преступницу, пока надзиратели становятся рядом, касаются дыханием расцарапанной щеки. она стоит, словно прямо сейчас рассыплется пеплом и утонет в тягучем тумане. стоит, пытаясь всмотреться в лицо напротив находящейся сущности, напоминавшей мужчину. конечно же, это был мужчина... при виде него ощущение знакомое разливается меж рёбер, прокручивает шестерёнки памяти об увековеченных сальных прикосновениях грубых и шершавых рук. мужских рук. мужских острых черт и мужской натуженной силы, что всегда причиняла ей боль. и сейчас причиняет. саша задирает подбородок, когда чересчур человеческие для монстра пальцы обхватывают её челюсть. пытается во взоре своём выразить не жгучесть причинённой обиды, а какой-никакой, но стойкости, которую она в себе искала до сих пор. обман не оправдывается. не верящая издёвка просачивается сквозь его расколотую маску. улыбка сверлит плоские части ожесточенного лица. — кто ты? — говорит, заикаясь, и глаза распахивает от удивления, что ей удалось что-то сказать. голос дрожит. слова дребезжат в горле. сашины кости склеиваются, делая её меньше, чем есть. во взгляде напротив отражается жалкое солёное выражение. мускусная вонь вламывается в кисти рук, заставляя их трястись. он пах как настоящий мужчина. потом, солью и кровью. немытым телом, вечной злобой и волей выливать свой гнев на чужие головы. он пах как сашины страхи. как первые слёзы после первого украденного поцелуя. шершавый палец стирает влагу с щеки. медленно, незаметно вонзая в неё коготь. чтобы она сначала занемела от неожиданной мягкости, а после опешила от возвратившейся грубости. вздыхает. громко. чтобы внутри задрожали лёгкие и затрепетало омертвевшее сердце. чтобы биение в грудине завлекло его внимание и прижало к шее мозолистую лапу. саша сглатывает, он давит на кадык. саша смотрит вверх, он смотрит вниз. «кто ты?» — вопрос, так и не получивший ответа, сгорает пепельницей в трахее. она обращается к нему морем, льнёт пенистыми волнами, ожидая плохое и ужасающее каждую секунду, которую тот тратил на то, чтобы пугать её. чтобы доводить до белого каления клацаньем острых зубов, хрустом толстых запястий и звуком резкого, гортанного хрипа. он словно пишет на ней «кто я?», когда царапает тонкую лебединую шейку, когда, впившись в девичье бедро, вычерчивает на ней секретные послания, в кровавые ленты завёрнутые угрозы. каждое действие его разглаживает морщинки на её напряжённом лице, стирает всякий намёк о настоящем возрасте, превращает в сашеньку. а сашенькой быть до горечи обидно и страшно. саша бессильна перед сашенькой, перед той версией себя, для которой ладонь между раздвинутых ног, маечка, съезжающая с плеч, и похоть, отражающаяся в сгибе бровей и желтизне глаз — обычная рутина. сашеньку бы не удивило то, что к ней наклоняются и целуют в обветренные губы. что чьи-то грубые длинные руки вбивают её в себя, вытряхивая душу, высасывая соки. для сашеньки считалось повседневным чувствовать то, что сейчас выводило из себя. что сейчас превращало её в маленький плаксивый клочок истерии и страха. а он действительно делает это. действительно цепляет на палец ворсистую ткань, спускает её вниз, обнажая сантиметры кожи — белой нежной мякоти, на которой преступно долго не красовались ничьи синеющие следы. видимо, решает исправиться. оставлением влажного поцелуя на ложбинке груди, призывающей дрожь пройтись по плоти вилами. саша выдыхает. горячо. в прах оборачивает собственное тело. бьёт ключом жар. кольцами удушья сжимает глотку. нечто слишком живое пробивается сквозь онемелую бесчувственность. выуживает из очерствевшего чрева давно знакомое, старое ощущение того, что она знает, что делать. оно яркое и едкое. заворачивает стоны её в хлипкие слёзы, в отчаянно-жалобное «хватит» и полупопытку увернуться от больших кустистых губ. не получается. а у саши за спиной уже косы, рост в метр тридцать два и чистые наивные глазки, в которые так и норовит кинуться грязью. она просит, нет, умоляет перестать. но как и тогда, что-то мешает ей по-настоящему остановить это. а пока её продолжают целовать. расцеловывать от виска к пупку. прихлопываниями резкими и сильными. больными и нахальными. один из пяти монстров, что единственный трогает её, обретает с каждым новым поцелуем всё более очевидные мужские черты. мощную челюсть, твёрдую грудь, узкий таз и широкие пальцы с грязными ногтями. он дышит как мужчина, тяжело и прерывисто. потому что спешит заглатывать сашу как животное. спешит рвать на ней одежду, клочки её засовывая в чужой приоткрытый рот. стоит ли говорить, как это унизительно? совсем недавно она ничего чувствовала. сейчас же ощущает всё подряд и жалеет об этом, как никогда раньше. разрывает от эмоций, чувств, чрезмерно больших для тощих девчачьих костей. их слишком много для неё одной, но соль в том, что именно таким было её когда-то ежедневное состояние. она была в аду, выбралась из него и вернулась обратно. и дело вовсе не в смерти. не в монстре, что припадал ртом к её маленьким обнажённым соскам, стаскивая с бёдер бельё и грубо царапая тонкую спину. нет. такого исхода можно было ожидать. наткнувшись на удочку единожды, будешь попадаться на неё вновь и вновь, пока зубы вострые не растерзают тебя вконец. и кажется, для саши наступил тот самый момент. потому что, когда она находит в себе силы оттолкнуть монстра, он взрывается. расходится громким воем ей прямо в уши и призывает к себе остальных. те, как с цепи сорвавшиеся псы, набегают так быстро, так стремительно, что она не выдерживает. коленями падает в бездну, но даже бездна не так страшна, не так болезненна, как десять пар рук, одновременно схвативших её за запястья, в один и тот же миг начавшие скрести когтями по её голой груди и принявшиеся вместе раздевать ту до скелета, будто кожа — слой лишней одежды. саша кричит, но крик этот затыкает чья-то нога, проехавшаяся по челюсти. она щурится, не в силах разглядеть, что вообще происходит. руки, кисти, кулаки, стопы летят со скоростью света и ударяются о неё, как о стекло: с громким треском и кровью на затылке. ведь кто-то хочет начать душить её, а кто-то мешает этому тем, что собирается взять жалостливую душу в рот. мычания, стоны, вопли — какофония звуков ей вдребезги разбивает слух. больше ни единого признака тишины, лишь шум и животное желание монстров облизать её, как конфетку. но такие ли они монстры? саша понять не может. то, что поначалу напомнило звериный рык, трансформировалось в обыкновенные мужские вздохи. такие, какие она слышала много раз до этого. теперь они все для неё являлись людьми. люди. обычные люди за ширмой и серой дымкой, превращающей их в существ бесполых и несущественных. ложь. обман. настоящие монстры всегда и везде — только они. у саши из глаз сыпется обжигающая слеза, когда в неё входят. резко, до вскрика и вздёрнутого носа. промежность горит, а по коже проходятся звонкие пощёчины и глухие удары. её бьют. бьют основательно. пристраивая на коленях, выгибая спину, дёргая за волосы. саша как собачка. у неё перед лицом размытый орган, вызывающий сразу рвотный рефлекс и нужду сблевать побыстрее от того, как хорошо она его помнит. будто они все под копирку. сморщенная головка, одинаково ложащиеся во рту яйца. вкус горький, грязный, отдающий солью под уздечкой. та же режущая боль от того, что не помещается. что её принуждают сосать то, что не по размеру. что просто делает ей неприятно. но сейчас заставить её глотать полностью проще. кто-то кладёт холодные, большие кисти на её голую задницу, адаптируется под неё, а после толкается всей длиной так, чтобы розовые губки на члене брали его всего. ритм в ритм. и саша взаправду берёт. берёт хорошо и много. берёт, принимая в себя сразу несколько членов. она не знает, сколько их теперь. потому что увидела краем размалёванного глаза, как к восторженным овациям их пятерых подоспели и другие. те же призрачные видения, на деле оказывающиеся живее всего живого, что хоть когда-то было у саши. и они все готовы драться за неё. за право в кулаках стянуть кудри, вытрахать ложбинку между грудями, рот, ягодицы, тугое влагалище. внутрь и наружу. сверху вниз. у них это право есть, оно есть у каждого. когда как сашины слова весом не более грамма. примерно с мизинец на ноге и седую прядь, которую можно вырвать. слёзы всё ещё продолжают идти. они как смазка для большего скольжения. поняв это, она пытается их остановить. прекратить плакать. но не выходит. солёная влага течёт, как сперма по подбородку — сжигая границы всего дозволенного. сашу преследует удушливое ощущение реальности, которую она не хотела. легче же избегать правды. сказать «нет, это не так» и абстрагироваться от всего, что происходит. но она знала. всё это уже было и будет. от этого не сбежать. растягивание дырки так же существенно, так же подлинно, как прозвище «душка», которым они её одаривают. «душка», — когда отзывается на ласки звонким стоном. «душка», — когда позволяет когтистым пальцам раздвинуть свои стенки. «душка», — когда истеричный смех переливает в очередные слёзы, которые они в любом случае слижут с влажных щёк. «душка», — когда всё ещё просит бога прийти к ней на помощь. она душка, потому что никогда и ни за что себя не защитит. саше кажется, что у всего есть предел. даже у давно мёртвого. ведь толчки, ранее частые, стали редеть, а подходы углубляться. словно даже они уже утомились и только добивали её напоследок. или это она сходит с ума в агонии. иначе как объяснить то, что обезличенные статичные формы, вбивающиеся в тело, начали принимать столь знакомые черты? смольные волосы, карие глаза и линии, похожие на ту, к кому она обязана была вернуться... сашу мотает на разные полюсы. в одном — соня, лицо у той испуганное, заплаканное. в другом — эта толпа и мерещащийся в ней кошмар всей её жизни. влад. имя ударяется о нёбо, когда над ней возвышается чужая косматая голова. он улыбается на не своё имя, заглядывая ей в глаза с остриём выпирающего клыка. — не влад, ведьма. кулак мажет по носу. удар горчит в переносице. а он, чей истинный облик вдруг проясняется, уходит с треском взорванного пороха. и с ним это всё наконец прекращается. она становится им резко неинтересной, обвинительные «ведьма» падают на неё со всех сторон и без объяснений испаряются в темноте. в темноте, блеснувшей от чьего-то внимательного взгляда. цепенеет. ноющие кости чешутся. хочется проткнуть руку шилом, чтобы вся ладонь занемела, и залезть внутрь себя, сосудов лишившись добровольно-обречённо. больше не плачет. последние слёзы канут в лету. кровь своевременно чернеет, запёкшейся грязью прилегая к губе. «что это было?» — думает очерствевшими корками мозга, смотря, как переливаются в темноте алые пятна. какое странное ощущение они вызывают изнутри, а главное — дают ей предположение о том, что она ещё, как ни странно, жива. такую боль можно было почувствовать, лишь будучи кем-то с дёргающимся сердцем. и убеждение в этом подкрепляется тем, что она снова видит его. он вернулся. бог. белое лицо. белые руки. белая сущность. он с ней. смотрит на неё так, словно ничего не случилось, а ей стыдно. собственная нагота ощущается так остро, что хочется свернуть себе шею. даже если она знает: перережь хоть сонную артерию, ничего не закончится, если он не позволит этому случиться. грудь уродливо свисает. она пытается скрыть её локтями, но те не слушаются — болят и не сгибаются. стон опять вылетает с губ. ей зазорно, но поделать что-либо с этим не получается. управлять своим телом даже вне земного мира у неё не вышло. а он тем временем всё ближе. осматривает её пытливо, проходится взглядом искрящимся по разорванным лоскуткам некогда бывшей одежды, которой она наивно старалась прикрыться. — не пытайся. — жалости нет в божьей натуре, и сердца, что всегда подводит его рабов, тоже. — и не стесняйся. так и должно быть. это твой истинный облик. саша хлопает глазами, хлюпает носом и языком слизывает из него потёкшую струйку крови. снова опускает взор пульсирующий на собственные руки в ссадинах и... выделениях. стыд съедает. обуревает. и мысли, которые она старалась выговаривать тихо, вновь криками разносились снаружи. показывали объективно, какая та испачканная. я не хотела этого! я не заслужила этого! почему это произошло? почему это снова произошло со мной? всё повторяется? всё повторяется! сколько можно? когда это прекратится? почему это не может просто прекратиться?! у неё закладывает уши от своих же неконтролируемых дум, обретших плоть и кровь благодаря нему. ей хотелось быть лучше. сильнее. чище. но грязное непонимание и эгоизм оказались сильнее. почему такое не может случиться с кем-то ещё? я не хочу этого. я не буду больше терпеть это. пусть страдает кто-то ещё, но не я-я-я-я! пусть это будут другие, пусть они пойдут к ним. не ко мне. от меня пусть отстанут! пусть выйдут хотя бы из памяти! саша замыкается. опускает глаза, краснея, когда он удовлетворённо кивает, неся за собой устрашающее спокойствие. я ненавижу-ненавижу-ненавижу это. всех ненавижу. пускай они умрут. давай они умрут? или нет. давай я их убью? я хочу их убить. верни их. я убью их. я убью их. я убью их. покрывается пятнами розовыми, чувствуя укор. чувствуя уколы смущения от того, какой диссонанс вызывал её опечаленный, убитый вид снаружи, и озлобленный, мстительный изнутри. саша казалась самой себе превеликой лицемеркой. а он, походу, только этого и добивался. я противная. я грязная. хочу себя пожалеть, но не могу. чем я лучше? ничем. почему думаю об этом? зачем это? в общем-то, незачем. но так хочется злиться. даже если просто так... шипит. саша шипит как змея от того, какая голая правда унизительная, как сильно она действует ей на нервы, как мощно выталкивает всю чернь из внутренностей. всё. хватит. я устала об этом думать. можешь перестать? я не хочу себя слышать. не хо-чу. зачем ты это делаешь? к чему это? я не думаю так. я не ду-ма-ю так. она вопит. падает на колени, ладони прикладывая ко дну, невзирая на то, как сильно те болели. она у его ног, у его мантии, к которой спешит прижаться губами. взмолиться, выпросить уже эту помощь, которую так и не дождалась. а ты? почему ты не помог мне? ты должен был помочь мне! ты должен был спасти меня! взгляд с лёгкой укоризной обтекает её, и саша краснеет, начиная с кудрявой макушки, заканчивая кончиками ушей. нет... прости. ты мне ничего не должен. я передумала. я поняла. прости меня. извини, пожалуйста. унижение сквозит через её каждый немой сгиб губ, через каждый брошенный взор наверх, где божественный свет нимбом обматывал его череп. сашу всю дёргает, но, смотря на него, она замирает полностью, как статуя. и это его забавляет. удивительно, но даже тешит. — душка, теперь ты понимаешь? прозвище обретённое простреливает висок. саша хнычет от того, как противно его слышать. хватит, хватит, хватит меня так называть! он, конечно, слышит и это. — не буду. хорошо. что я должна понять? о чём ты говоришь? стыдливо прячет глаза от того, как грубо это прозвучало. каким резким выглядело на контрасте с относительной тишиной. — понять, почему же именно это с тобой случилось. сашу трясёт. потряхивает. капилляры норовят взорваться внутри без того красных белков. — похоже, что нет. — слегка разочарованный вздох лениво катится из его уст, когда он слышит её отрицательное «не понимаю!» саша хочет зарыть голову в песок, лишь бы его не слышать. лишь бы не видеть то, какой свет он несёт, когда она об него обжигается. — искупление. — что? глаза-ягнята наивно блещут во мраке, вызывая в груди странное торможение. сверху вниз она казалась сущим ангелом. падшим ангелом. он наклоняется. спускается к ней. хватает за окровавленное запястье, пока саша морщится от яркого всполоха света, что жжёт, оказывается, хуже огня. пальцы впиваются в плоть. в кровь, которую она в себе несёт. смазывают её, водят по линии едва видимых вен, осушают. вопрос «почему?» всё ещё висит в воздухе. — потому что душа тела в крови, и я назначил её тебе для жертвенника, чтобы очищать душу твою; ибо кровь сия душу очищает. ступор пронзает мозг. для саши это не ответ. озарение всё ещё далеко от неё, и он это видит. — тебе нужно пройти через испытания, чтобы заслужить прощения за свои грехи, дитя. а тут она уже смекает. тень ложится на исхудалое лицо, что говорило об одном: недовольство цветёт в ней шипастыми розами. он улыбается. дела ему не было до того, что та об этом думает. процесс уже пошёл. пошёл, когда её майку порвали надвое. пошёл, когда губы монстра коснулись её девичьих. пошёл, когда саша в первый раз спросила: «кто ты?» она кивает неуверенно, боязливо, скуля от нанесённых ран, прячась от собственного тела, что неудобно обнажало все углы, все неровности и полушария. все ссадины, синяки, шрамы. он надавливает слегка на изодранную сашину фалангу, тем самым касаясь всей её голой, опущенной сути. в ответ она дрожит, кривится, но не противится. не может. лишь фырканье вслух выражает то, как её это корёжит. всё это и вправду ужасно надоело. усталость от жизни перешла в усталость от смерти. от чего же тогда не устают? что даёт эту желанную безмятежность? избавление от грехов, как намекал ей господь? а саше и не хотелось бороться с ними. если так подумать, она и есть свой самый большой грех. от чего тогда отказываться, если не от себя? её маленькая грудь опускается и приподнимается. из таза торчат кости. болезненно выпирают позвонки. она напоминает себе скелет в пыльном шкафу кабинета биологии. чем не мертвец, обязанный быть заколоченным в гробу? но к сожалению, саша ещё могла видеть, думать и чувствовать. и из-за этого же страдала здесь, в своём теле, от которого не спрячешься, которое одним только намёком на колеблющийся внутри пульс заставляет её лезть на стенку от ярости. жизнь бесила. смерть бесила. хотелось исчезнуть. не быть сейчас, не быть после, не быть вовсе. — бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих. голос его набатом бьётся в ушах, но не дотрагивается до истины, не играет на них, как на струнах души. саше было плевать. отчаяние схватило её за горло и не желало отпускать. к чему он говорил это? почему до сих пор держал у себя? — знаешь, почему ты со мной? опять читает мысли. — потому что кое-кто с тобой ещё не закончил. а саше всё равно. саша даже не поворачивается. саша сидит, носом уткнувшись в пустоту, и наслаждается тем, как на руках тают песчинки. — ты готова. всё равно не поворачивается. даже когда он отходит, даже когда снова загорается свет и обливает плоть её алым золотом. он щёлкает пальцами, и пейзаж сдвигается, как в проекторе. саша приоткрывает от непонимания рот, осматривается, ища ответ, но находит только их. большие тёплые лучи, что скользят по её плечам. стрелки крупных стеклянных часов, что сдвигаются вперёд быстро-быстро-быстро. и к чему она должна была быть готова? морщинка разрезает лоб, когда он снова ей об этом напоминает, снова выдаёт своё тягучее: — ...ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего... похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть... она слушает вполуха. боль телесная не позволяет быть внимательной так, как нужно. но и делать это больше не приходится. хлопок возле ушной раковины перерастает во взрыв. оседая пылью в нёбе, оглушает её, громким нечеловеческим вскриком пронзает омертвевшие клетки, приструнивая до характерного хруста. саша стынет статуей в моменте, пока блики не сжирают роговицу, и не остаётся только клёкот да тишь в безупречно одинокой ночи. слово «похоть» отражается в глазницах, и саша только блекнет, только зажимается, когда ту озвучивают с жирным намёком на неё саму. слюна во рту тяготеет, становится вязкой, как осознание собственного порока. её от него крутит и вертит, мутит и стягивает. до тех пор, пока обставленная зеркалами комната не возникает перед глазами. бам. и его снова нет. саша в полном одиночестве. в компании своих же бесконечных отражений, от которых хочется вырвать себе артерии зубами. вокруг только она сама. только её тело — демонстрация падшего духа, внутри которого — пустошь. иссохшая почва и отсутствие благодати. саша оценивает себя критично. находя в наготе своей мысль о позоре перед самим богом, а значит — целым миром. а целый мир теперь был причастен к её гематомам, кровоподтёкам и ссадинам. он был в курсе того, что с ней происходит. какие мысли лезут той в голову, какие картинки всплывают перед воспалёнными глазами в алых полосах слёз. грязь струится с неё каплями. та же соль, пот и кровь. амбре из всего самого душного, на которое она смотрит через начищенное стекло. зеркала наводят жуть. особенно, когда пространство резко темнеет, точно откручивая сотню лампочек одновременно. мурашки пробегают по и без того холодным рукам. саша чувствует, как в висках щёлкает «беги». пытается встать на ноги, но те не поддаются. отдают резкой режущей болью и остаются лежать придатком на «полу». особенно левая никак не хочет идти с ней на контакт, так же, как и левая рука, которую в отражении зеркала отделяют от тела куском битого стекла. её рвёт. от вида крови тошно. от жестоких кадров рвётся сашино без того ужаленное лицо. но она продолжает делать это, будто чувствуя: что-то надвигается. а что-то и вправду надвигалось, расщеплялось на десятки мелких частей. саша чуяла нечто тревожное, как запах сырого мяса, всеми клетками кожи в натёртых ранах. казалось, опасное близко. весь её голый, грязный и грубый вид просто кричал об этом. о том, как хочет ощутить боль. получить в адрес свой что-то болезненно колющее, и фантомные пальцы, сжатые на шее, осуществляют это. кашляет, кривя спину. веки смыкает, лишь бы не видеть, как торчат рёбра у сотен её одинаковых версий. отчаяние пробивается сквозь в мясо содранную плоть, заставляя выть в опожаренные ладони. саша понимает: она в плену самой себя и не знает, как отсюда выбраться. тихий рокот вьётся в ушах, и поначалу та даже не обращает на него внимание. но чем хуже ей становилось, тем громче становился звук. из шёпота он перерастал в бубнёж, из бубнежа — в негромкий говор, в отдельные слова, которые можно разобрать, к которым можно прислушаться. саша застыла, навострив уши. шипение проносилось мимо, пропускало её так, будто здесь она третья лишняя. но это не останавливает разгоряченный нрав, и через слои шипящего говора ей удаётся разобрать... собственное имя. точно кто-то выстанывает его сквозь сжатые зубы, зовёт её, призывает как дьявола, со злостью в напряжённых венах, с желанием располосовать бледное лицо. саша стихает. жмётся как мышка оттого, как проносящиеся отзвуки заходят ближе-ближе-ближе. желает спрятаться. скрыться от чужих глаз, испытывающих её на прочность. а на губах один и тот же вопрос, обращение к очередному преследователю: — кто ты? — произносится гладко, почти спокойно, скрывая вновь раскрывающийся страх под наготой груди, на которой следы когтей и бусинки крови. но в ответ только блеск золотистый отражается в зеркалах, и саша замолкает, чувствуя, как вновь умирает, в компании умноженной себя превращаясь в ничто под грязными ногтями. ей тихо. очень тихо. тишина оглушает. и только сквозные «саша» ещё держат её на плаву, вынуждая продолжать опасаться всего подряд. каким был её ступор, когда она, привыкнув, уже подумала, что бредит, что нет никого больше в пространстве, что она одна, что до неё никому не добраться, но услышала глухое «я»? — я. саша, это я, я, я. саша спотыкается. бьётся затылком о какое-то из зеркал и, падая на него, разбивает на тысячи крошечных осколков, что вонзаются в мягкость нежной кожи. глаза её расширяются, пульс учащается, а на задворках сознания блещут догадки одна за другой. и самая уязвимая, самая сумасшедшая из них возникает прямо перед отрешённым взглядом, застилает балластом всякий полунамёк на свет. его больше никогда не будет. потому что пришёл он. влад. опять. саша давится воздухом. хрипы неустанно царапают горло, а она так унизительно, так жалко лежит под ним, под его ногами, что устраиваются около её бёдер, перед его глазами, что раздевают и без того голую плоть, рвут ту до мяса, до костей, микроскопических атомов. вновь вздрагивает, трясётся. грудная клетка вздымается. плавится под оболочкой кареглазого взора. влад, каким он был пятнадцать лет её жизни, предстаёт перед ней в своём наилучшем облике. таком, в котором нет следов сажи или гари. таком, в котором огонь ещё не съел его кости и не отпечатался посмертным ожогом на рёбрах. чёрные пряди падают на белый лоб. скулы очерчивают надменное, тем не менее, мягкое лицо с пухлыми, искривлёнными губами. влад не выглядит призрачным или фантомным. наоборот, кажется живым, совсем-совсем настоящим. и в отличие от сони, касания его не прозрачны, а ощущаются прикладываемыми к коже плитами раскалённого металла. и поняв это, он ухмыляется. подошвой ног слегка давит на голую грудь, проходится вальяжными движениями по соскам, осматривает её оценивающе, пытливо, читая по глазам все выгравированные эмоции. он продолжал над ней издеваться даже сейчас, а она хочет лишь заскулить оттого, как сильно ей страшно. как сильно бьётся сердце у неё от его присутствия. реален, он был реален! ритм его дыхания по-прежнему сбивчив, вены на руках такие же яркие, черты так же дики, волчьи, неприступны. страшный. видения предстают под ресницами. его нагое тело, прижимающееся к её собственному. детские слёзы непонимания, боль, разливающаяся в ногах. и саша теперь, что оказалась не в силах об этом забыть и никогда не собиралась этого делать. боится. и не зря. он опускается на неё, ложится грудной клеткой, грубо тканью грязной одежды скользя по её голой коже. тонкой коже. бледной коже. шершавые пальцы обводят дуги выпирающих косточек, давят на живот, смазывают ладони о влагу на внутренней стороне бедра. саше кажется, что никогда раньше она не чувствовала жизнь так явно, как сейчас. она билась у неё в венах, пробиралась по сухожилиям, рвала на части сухую плоть. это было похоже на пробуждение ото сна. словно на дворе ещё какой-нибудь две тысячи девятнадцатый, а она школьница, для которой страх — попасться на глаза брату своей лучшей подруги. губы скачут к шее, к чувствительному месту за ухом, кусают ободок ушной раковины. саша немеет. внутри ничего, кроме крика, что выходит из неё тихими вздохами. поцелуи жаркие, и она порядком от них устала. разница от прошлых лишь в том, что это влад. кошмар всей её жизни и, видимо, будущее после смерти. она закрывает глаза, чтобы не видеть лица напротив. чтобы притвориться, что касания не его. но она слишком хорошо помнила то, каковы на ощупь губы влада, как обычно они ложатся на кожу, как любят двигаться, как прикусывают, как слизывают, как всасывают. казалось, ими он писал на ней своё имя. снова и снова. кровавыми чернилами. а саша, как всегда, была им помечена. но тяжесть вдруг сменяется лёгкостью, и она делает резкий вздох, словно после пройденного марафона. трясутся лёгкие, трясутся руки, ноги и зацветшая душа в багровую полоску. он отрывается от неё, наблюдая, как удлиняется ниточка слюны меж их губ, и смотрит. смотрит так, что у неё вновь сводит живот. это был тот самый влад, который догонял её во снах. достоверно всё. даже отпечатки погнутых пальцев, которыми он оглаживает её щеку в насмешливой улыбке. саша уверена: влад никогда не умирал и всё это время ждал их тут. но дождался в итоге только её. — скучала? — идиотский вопрос стучит в зубах. саша морщится, но отрицать этого не может. глубоко внутри она всегда хотела увидеть его снова по-настоящему. — чего молчишь? язык прикусила? игра началась, ты не знала? мальчишеское лицо противно сияет. так обычно выглядят парни с экранов телевизоров или рекламных баннеров. правильные зубы. правильная перегородка правильного носа. правильный цвет волос и глаз. правильный рост. правильный вес. правильное всё, кроме самого главного. души. взгляд её опускается и наконец находит прощелину в нём, малейший намёк на то, что он всё же был не тем прежним владом. саша мгновенно немеет. волнение закатывает в шарф всю её суть. влад, такой привычно обжигающий «до», смотрится несуразно «после». низ живота его выглядел странно. край светлой рубашки почернел, и вся нижняя часть тела была точно подгоревший фитилёк. это казалось неестественным, фальшивым, непродуманным. точно влад — голограмма её сознания, и она хватается за эту мысль всеми работающими конечностями, дабы не сойти с ума окончательно. пытается доказать себе, что это не он, не он, не он, а ему, как всегда, плевать было на то, что она думает. пока саша и её зеркальные отражения в бреду дрожат и вертятся, влад со своими братьями-близнецами делает несколько широких шагов вперёд, тем самым пугая девочку ещё сильнее. одно его движение — и она уже льнёт к стене, уже молит, стоя на коленях, чтобы тот отстал. извращённое удовольствие просачивается через кровеносные сосуды, а температура поднимается до приемлемого максимума. пот течёт с грудей, катится по костлявой спине, и влад наслаждается этим атрофическим, щуплым мальчишеским видом, который из себя представляла саша. её тощие бёдра пленят. плоское туловище манит. жалкое убогое лицо притягивает, точно магнитом. и просит сжечь себя дотла. но для начала ему, конечно, нужно будет кое-что проверить. ведь испытание для сашеньки только начинается. сейчас на месте сашеньки другая. злая. у которой всё тело в оцеплении. у которой оно не храм, не монастырь, а чешуя, сбрасываемая из раза в раз. но у этой саши не получается сделать это. не получается избавиться от кожи, что прилипает намертво. гниёт и прорастает в ней плесенью. свербит и зудит, просит поскрести по ней когтями и унять щемящее изнутри раздражение. но чесотка не останавливается, лишь усиливает свою мощь. и вот она уже не может держаться на своих двух из-за того, как сильно всё покалывает, стонет и умоляет что-либо с этим сделать. ей казалось, влад как-то причастен к этому. он стоял рядом с ней, смотря, как та извивается, как нещадно водит ногтями по спине, только бы стало чуть легче, и улыбался. улыбкой подонка, который испортил всю её жизнь. она ненавидит его! и кажется, впервые решает злиться на него открыто. злиться слюной, которая брызжет изо рта. злиться кровоточащим затылком. злиться ключицами, горящими от бывших на ней влажных мужских губ. — что ты сделал со мной? — спрашивает с глухим стоном, наматывая круги по земле, хватаясь за живот острыми длинными пальцами. — почему это происходит? но ей не отвечают. над ней посмеиваются, не скрывая этого. она воет от разочарования и продолжает отчаянно вонзать ногти в кожу, вспарывать её касаниями вверх-вниз, вверх-вниз. тем не менее, ничего не меняется. остаётся по-прежнему невыносимо гадким и мерзким. болезненным и страшным. слёзы на глазах выступают по причине того, что саша действительно начинает бояться. бояться того, что её может разорвать на кусочки от отвратительного свербения, что сопровождается дополнительным ощущением хождения паразитов по продрогшим костям. будто внутри неё жил кто-то ещё. делил с ней одно тело на двоих без платы за аренду. полное ярости «ответь!» тоже проходит мимо ушей влада или его обманчивого, но до жути реалистичного аналога. саша уже не понимает, чем обратить на себя его внимание, заставить послушать и остановить возникшее безобразие. только скулит, лицо пряча в сгибе локтя, и плачет, кусая собственный кулак. жалость разливается мёдом в зубах. горячая, она не позволяет вымолвить ни слова, разрешая лишь выть. и она воет. воет так сильно, что закладывает уши, что замолкает всё вокруг кроме её влажного, скользкого плача и шарканья крупных стоп в миллиметре от опухшего лица. — прекрати, прекрати это! — сдирает с себя лоскуток облупленной кожи, не замечая, как хлещет кровь, как её становится так много, что она давится, сглатывает ту, в алый скрасив гудящую эмаль. слёзы смешиваются с ней в единую массу, проникают солёным металлом в рот, обжигают её, пропитывают запахом мертвечины. это похоже на агонию. а ведь она ещё даже не горит. влад глядит, ухмыляясь. смотрит на то, как саша сходит с ума. как добивает уже добитое, как умерщвляет давно умершее. но когда саша начинает рвать на себе частички плоти, всё приобретает немного иной оттенок, и решение действительно остановиться само предстаёт перед глазами. он садится на колени, пристраиваясь рядом, и ставит ладонь свою на её плечо, когда же как она, до этого бившаяся в истерике, на действие это незамысловатое вздрагивает, застывает, в страхе отходя назад. — что, уже помочь нельзя? — задор искрится в его тёмных глазах и ожиданием кивка рисует на лице почти невинные ямочки. безмятежность и весёлость в нём такая, какой никогда не могло быть на земле. сашу снова передёргивает от такого несправедливого несовпадения, но всё же она уступает ему. кивает, прося помочь, прося спасти её, вырвать из пучины кромешного ада, в который попала. влад снова лыбится. губа легонько приподнимается, как и пальцы, что с легко-твёрдым хватом сжимают плечи и ставят её в удобный угол. дрожь юлой крутится в груди. саша, не способная терпеть это дальше, решает довериться ситуации. ситуации с именем в четыре буквы и красноречивым окончанием -ад. влад слегка облизывается, чувствуя, что произойдёт, изливаясь в электрических токах раньше, чем прикасается к ней. а когда наконец делает это, то саша реагирует как никогда ярко, крича с первым же чужим отпечатком на коже. это странно, это больно, но это облегчает ей ношу, удивительно сильно заставляет хотеть ещё, и ещё, и ещё, и ещё. так быстро, так унизительно, так чрезмерно, впадая в зависимость от рук, гладящих её, царапающих, щупающих бегло-сладко, саша скулит собакой, волком воет на несуществующую луну, не зная, что с ней. впрочем, даже не думая об этом. потому что избавиться от зуда сравнимо с возвышением до уровня бога. ей становится легче. более, ей становится хорошо. от того, как именно ощущаются руки на бёдрах, как они лежат на её плоти, какие электрические ощущения вызывают, какой ток воспроизводят. это прекрасно. прекрасно так, что разглаживается морщинка на лбу, складывается рот в буковку «о», и искажаются вздохи в какие-то странные, чересчур высокие хрипы. саша в неге. она отзывчива. соприкасается идеально с большими ладонями, льнёт к ним за очередной дозой и выгибает спинку так, чтобы и там почесали, и там обнулили все физические муки к чёрту. она забывает обо всём. действительно обо всём. и бьётся в конвульсиях исключительной свободы, которой у неё не было, казалось, с самого рождения. но вскоре становится слишком хорошо. хорошо так, что страшно. саша дёргается, не может остановиться. её ноги-руки трясутся, а хрипы звучанием напоминают стоны. это неправильно. так не должно было быть! пелена спадает, и теперь она действительно видит то, что происходило с её телом. это был влад, входящий в неё пальцами, целующий её в низ живота так сильно, так стремительно, что шок не меняет абсолютно ничего. испуг целится в висок. она пытается сжать ноги, чтобы оттолкнуть его, но не выходит, не получается, и накатывающая вновь волна мазохистского удовольствия бьёт её под дых необычно простым и сложным пониманием: она сама позволила этому случиться. слёз больше нет. лицо сухое, в отличие от истекающего влагой влагалища. стыд, как и всё остальное, врывается без стука, и стоит только подумать об этом — он останавливается. выходит из неё с чавкающим звуком, вызывая красноту в девичьих ушах и кромку паники в уголках голубых глаз. влад привстаёт, взирая сверху вниз на лежащую со скрещенными ногами сашу. сашеньку, вернувшуюся к нему с такой смешной лёгкостью. ему словно ничего не стоило возвратить её себе. сломать с таким трудом собранное и откинуть назад все мучительно добытые изменения. будто то, чего она до этого такими усилиями добивалась, на самом деле не имело никакого значения и сакрального смысла. если в итоге её же тело предательски сдалось под вражеским напором. неудовлетворение самой собой не даёт насладиться пропажей той дикой чесотки, что совсем недавно была всем, что её волновало. зачем, когда влад глядит так, будто победил. будто снова обыграл её в воображаемой игре и принизил до уровня букашки, унизив давным-давно оскорблённую честь? и не только это. влад наклоняется, пальцем убирает за ухо кудрявую прядь. снова улыбается. но что-то в нём всё равно меняется. словно помимо влада в этом теле был кто-то ещё, говорящий его действиями, и буквально через секунду это же подтверждается. — дитя, знаешь историю о сёстрах оголе и оголиве? — голос господа прорывается сквозь глотку влада. белые зрачки его горят промеж карей оболочки другого. это вызывает диссонанс в голове у саши, но она послушно мотает головой в отрицании, пытаясь скрыть опоясывающий стыд и боль, что сжирала внутренности. — не рыпайся, сейчас расскажу. и он разминает шею так, точно с хрустом её наружу прорывалась его истинно божественная сущность, слишком стеснённая в низости плоти влада. вздох, и их образная сфера покрывается воздушными пузырями, что, лопаясь, облекаются в слова. — были две женщины, дочери одной матери, и блудили они в египте, блудили в своей молодости; там измяты груди их, и там растлили девственные сосцы их. имена им: большой – огола, а сестре её – оголива. и были они моими, и рождали сыновей и дочерей; и именовались огола самариею, а оголива — иерусалимом. и стала огола блудить от меня и пристрастилась к своим любовникам, к ассириянам, к соседям своим, к одевавшимся в ткани яхонтового цвета, к областеначальникам и градоправителям, ко всем красивым юношам, всадникам, ездящим на конях; и расточала блудодеяния свои со всеми отборными из сынов ассура, и оскверняла себя всеми идолами тех, к кому ни пристращалась; не переставала блудить и с египтянами, потому что они с нею спали в молодости её и растлевали девственные сосцы её, и изливали на неё похоть свою. — наступает пауза. если не в словах господа бога, то в сознании человека саши. — ...они открыли наготу её, взяли сыновей её и дочерей её, а её убили мечом. и она сделалась позором между женщинами, когда совершили над нею казнь. сестра её, оголива, видела это, и ещё развращённее была в любви своей, и блужение её превзошло блужение сестры её. она пристрастилась к сынам ассуровым, к областеначальникам и градоправителям, соседям её, пышно одетым, к всадникам, ездящим на конях, ко всем отборным юношам. и я видел, что она осквернила себя, и что у обеих них одна дорога. — может бредит, а может видит действительные намёки. слова, обличенные в реальность. — ...и пришли к ней сыны вавилона на любовное ложе, и осквернили её блудодейством своим, и она осквернила себя ими; и отвратилась от них душа её. когда же она явно предалась блудодеяниям своим и открыла наготу свою, тогда и от неё отвратилась душа моя, как отвратилась душа моя от сестры её. и она умножала блудодеяния свои, вспоминая дни молодости своей, когда блудила в земле египетской; и пристрастилась к любовникам своим, у которых плоть — плоть ослиная, и похоть, как у жеребцов. — щёки полыхают алым. саше так хочется спрятаться. — так ты вспомнила распутство молодости твоей, когда египтяне жали сосцы твои из-за девственных грудей твоих. посему, оголива, так говорит господь бог: вот, я возбужу против тебя любовников твоих, от которых отвратилась душа твоя, и приведу их против тебя со всех сторон: сынов вавилона и всех халдеев, из пехода, из шоа и коа, и с ними всех сынов ассура, красивых юношей, областеначальников и градоправителей, сановных и именитых, всех искусных наездников. и придут на тебя с оружием, с конями и колесницами и с множеством народа, и обступят тебя кругом в латах, со щитами и в шлемах, и отдам им тебя на суд, и будут судить тебя своим судом. и обращу ревность мою против тебя, и поступят с тобою яростно: отрежут у тебя нос и уши, а остальное твоё от меча падёт; возьмут сыновей твоих и дочерей твоих, а остальное твоё огнём будет пожрано; и снимут с тебя одежды твои, возьмут наряды твои. и положу конец распутству твоему и блужению твоему, принесённому из земли египетской, и не будешь обращать к ним глаз твоих, и о египте уже не вспомнишь. — на словах последних он смотрит прямо на неё, прямо в голубизну её тихого омута. — ибо так говорит господь бог: вот, я предаю тебя в руки тех, которых ты возненавидела, в руки тех, от которых отвратилась душа твоя. и поступят с тобою жестоко, и возьмут у тебя всё, нажитое трудами, и оставят тебя нагою и непокрытою, и открыта будет срамная нагота твоя, и распутство твоё, и блудодейство твоё. это будет сделано с тобою за блудодейство твоё с народами, которых идолами ты осквернила себя. ты ходила дорогою сестры твоей; за то и дам в руку тебе чашу её. так говорит господь бог: ты будешь пить чашу сестры твоей, глубокую и широкую, и подвергнешься посмеянию и позору, по огромной вместительности её. опьянения и горести будешь исполнена: чаша ужаса и опустошения — чаша сестры твоей, самарии! и выпьешь её, и осушишь, и черепки её оближешь, и груди твои истерзаешь: ибо я сказал это, говорит господь бог. посему так говорит господь бог: так как ты забыла меня и отвратилась от меня, то и терпи за беззаконие твоё и за блудодейство твоё. — молчание, ведь комок в горле слишком тяжёлый для того, чтобы что-либо выговорить. — ...ибо так сказал господь бог: созвать на них собрание и предать их озлоблению и грабежу. и собрание побьёт их камнями, и изрубит их мечами своими, и убьёт сыновей их и дочерей их, и дома их сожжёт огнём. так положу конец распутству на сей земле, и все женщины примут урок, и не будут делать срамных дел подобно вам; и возложат на вас ваше распутство, и понесёте наказание за грехи с идолами вашими, и узнаете, что я господь Бог. — последний слог сотрясает воздух, протыкает шилом существовавшую в глазах её реальность. но вот он произносит это, и та лопается. ломается. от сашиного мира вновь не остаётся ничего. наслушавшись речей, вбив в голову жуть рассказанной истории, она больше не может вернуться обратно. тело влада, на которое она смотрит, исчезает. всполохи света разрывают его, рвут на части, оставляя, как тогда, только остатки праха под ногами и обглоданные кости. у неё даже не остаётся сил удивляться. и без того иссушена настолько, что лишь падает на колени перед очередным его трупом, который ей приходится видеть. она снова напоминает себе, что не успела попрощаться как следует. снова жалеет, снова зарывает внутрь ту месть, которая желала выйти наружу. но не могла сделать этого. не сейчас. когда кисти рук дотрагиваются трепетно-осторожно до сухих косточек в саже и праха между ними. когда палец впивается ногтем в суставы в желании не то задавить, не то погладить. она не знала. мысли связаны одним большим клубком, и саша понятия не имеет, как его распутать. возможно, делать это даже не придётся. потому что вместо влада снова он. такой обжигающе-белый, очерняющий и светлый, что ей уже тошно. опять нет желания идти дальше, но кажется, спрашивать о том, хочет ли она этого, никто даже не собирается. инстинктивно прячет руками грудь и скрещивает коленки, опустив вниз тяжёлую макушку. саша смотрит ему не в лицо — под ноги. будто это было в порядке вещей. будто это и было её истинно правильное положение. но он так явно не считал. не касаясь, приподнимает её подбородок, заставляя взглянуть себе прямо в глаза. — скажи, дитя, что ты поняла? — что я виновата. — что ты не прошла путь искупления. снова ягнёнком агнецом предстаёт перед ним, перед его учительским взглядом, напором чистой доминации. тяжкий божий вздох сотрясает органы. саше так хотелось слиться с ним в единое целое, чтобы тоже быть частью той силы, заставляющей робеть и преклоняться. а она преклонялась. несмотря ни на что, несмотря на то, какой боли тот её подвергнул. полностью разбитая, она уже не могла сойти с пути, на который её поставили. — что же мне делать? — продолжать. продолжать, пока не сделаешь всё правильно. идти до конца — так идти до конца. иного выхода нет. небесный отец просто касается лбом её лба, ставя руки длинные ей на плечи и нашёптывая незнакомые саше слова вполоборота, пока их обоих не начинает раскачивать в пространстве. вверх-вниз, влево-вправо, взад-вперёд до головокружения и слов: — не пренебрегай наказания господня и не унывай, когда он обличает тебя, — что шли из конкретных уст, но обволакивали всё её существо, доносились отовсюду, откуда можно было представить. раз, и напутствие лопается, бросая сашу снова одну в странно-едком пустующем мире. но на этот раз ей сразу дают подсказку, и эта подсказка — «беги». беги по камышам, по стеклу, по гравию. беги, пока не сломаются ноги. беги, пока лёгкие не сомнутся в кашу. беги, пока биение сердца не превратится в молчаливый гул. и саша бежит. бежит по обрывкам пожелтевших фотографий. бежит по окровавленным лезвиям, по собственным вспоротым венам, по самой себе, что прирастала придатком к кровати в наростах прогрессирующей тоски. бежит по старым воспоминаниям, картинкам прошлого, что мелькали в глазах как вспышки с каждым пройденным километром. бежит, ломая пальцы. бежит, слушая хруст собственных суставов. бежит, испытывая жгучую боль в обеих ногах, что уже успели стереть себя в кровь. чувствуя кровь, катившуюся алеющими струями вниз. и всё это под сумасшедшие блики и бесконечные смены кадров. раз-раз-раз. разветвляются они на несколько частей, бьются лбом о стекло, терзают колючими ветвями набирающие скорость ноги. так, что она и остановиться больше не может. бежит мимо всего, что было когда-то в её жизни. мимо всего важного, горького и ненавистного. бежит, не успевая заметить, как, начавшись, всё успевает закончиться. не переводит дыхание, сразу натыкается на господа, что ждал её, что кладёт снова руки ей на плечи и произносит точно молитвенные: — пища для чрева, и чрево для пищи; но Бог уничтожит и то, и другое. тело же не для блуда, но для господа, и господь для тела. ей не дают фильтровать сказанное, просто выкидывают за борт туда, где на заднем плане она — пьяная, весёлая и дёрганая, хватается за живот в невозможности вырвать накопившуюся желчь. саша еле вспоминает, но это было время её подростковых запоев, за которыми шли сразу взрослые. где она, девятнадцатилетняя, двадцатилетняя, по-прежнему напивается до тухлой отрыжки и суёт в рот пальцы, чтобы выблевать лишнее. а лишним для неё было всё, и не только стопки водки. это были кусочки заплесневелого хлеба, полоски тёртого сыра, куски варёной колбасы, которые она ела тайком. от себя и от других. чтобы потом с позором приподнять ободок унитаза и пойти по протоптанной полосе извечно повторяющихся ошибок. плевать. саша делала это так долго, что даже в этом своём неосязаемом теле чувствовала, как её тошнит. а ведь её стошнило! стоило только подумать об этом, как её рвёт. рвёт сильно. рвёт на белые кисти, каплями с подбородка, с линий тонких губ на дрожащие коленки. трясётся. градус бьётся в подмышке и ноющим чувством ускользает в пустоту. сашу роняют на фруктовое поле. вокруг головы её виноградная лоза, а кругом — соблазнения, в центре которых небезызвестное адамово яблочко. но когда она не реагирует абсолютно ни на что из предложенного ассортимента, её вновь выбрасывает. одного короткого взмаха оказывается достаточно, чтобы та пошла вновь к господу с фразой «кажется, прошла» и волнением на дёрганных эмоциях. — всё идёт отлично, помни: кроткое сердце — жизнь для тела, а зависть — гниль для костей. помнит. саша отлично помнит. сильнее всего зависть накатывала, когда она видела, как у других всё хорошо, просто отлично. зависть всегда росла вместе с её конечностями, удлиняясь и возрастая в периметре. сейчас же за это её погрузили головой в ледяную воду, проволокой затянули глаза и дали костям сгнить к чертям, чтобы к следующему греху она уже не бежала, а ползла. и так почти случилось. она пришла, задыхаясь, с ноющим ребром, и взглянула на бога так, словно он в этом виноват. виноват в том, что ей так тяжело. — ненависть возбуждает раздоры, но любовь покрывает все грехи. сашу возвращают на то старое место, где был влад. его кулаки, волосы и глаза, устремлённые в темень. нет лишь его самого или... — хочешь мстить? мсти. только помни, что любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла. в руках её оказывается огромный кухонный нож, остроты такой, что можно без сложностей кого-то убить. но кого ей убивать, если... если влад возвращается к ней фантомом. снова он, его облик, возникший перед глазами. ни пятнышка крови, абсолютно целый, он вызывающе оглядывает её, точно подзывая напасть. и что-то на секунду правда тянет её накинуться. лезвие вонзить в горло, лишив мир его присутствия, но в последний момент она останавливается. он будто мираж крутится перед глазами, и о нём так тяжело думать, прямо-таки невыносимо. но может ли она позволить себе убить его? видеть, как тухнет жизнь в карих глазах? как блекнет взгляд, как под пальцами стихает сбивчивое дыхание? нет. однозначно нет. саша делает выбор. нож летит ей под ноги. и вместе с ним же возвращается и он, схватывая её за грудки и бормоча уверенные: — смотрите, берегитесь любостяжания, ибо жизнь человека не зависит от изобилия его имения. как вышел он нагим из утробы матери своей, таким и отходит, каким пришёл, и ничего не возьмёт от труда своего, что мог бы он понести в руке своей. и там она снова видит себя. себя, что работает без выходных. себя, что считает каждую копейку. отсчитывает от каждого долг с точностью в сто процентов. себя, что скрупулёзно ведёт счета и управляет всеми доходами в их с соней съёмной. себя, что окончательно потерялась в числах и бумажках. себя, которую уже вряд ли найдёшь. саша не справляется с этим грехом. она не пойдёт против системы, против мира, который эти правила и придумал, потому, сдавшуюся, её бросают в горящий котёл. котёл, в котором подвергается тщательной проверке всё её бушующее нутро. в котором агония пронзает шипами каждую точку на бледном теле, каждую новую родинку на ней. она сдаётся. а между тем, дело уже близилось к последнему, заключительному этапу. — перед падением возносится сердце человека, а смирение предшествует славе. страх господень — ненавидеть зло; гордость и высокомерие и злой путь и коварные уста я ненавижу. бог прямо выражает все свои ожидания. так, что и она начинает бояться, думая, что же на этот раз увидит. вдруг ничего не оправдается? её приводят в темноту, казалось, такую же, как и до этого. но чем дольше она по ней пробиралась, тем отчётливее понимала: это не просто пустота. это её собственная больничная палата. ступор, нагревавший щёки, всё ещё не сходит с них. и саша, лазящая по нему, не может не покрыться испариной от волнения. она увидела тело. холодную глыбу, дышащую через трубочку, питающуюся через трубочку, существующую через трубочку. одним словом — овощ. двумя — она сама. тусклый свет падает на голову «настоящей» саши, что, кажется, была в коме длительное количество времени, если судить по отросшим кудрям. «настоящая» саша, а точнее, её застывшее во времени тело, с каждым днём потухало и слабело. не беря в расчёт всю ту помощь, которую ему оказывали, оно и не думало восстанавливаться. наоборот. катилось назад. это она предположила, лишь увидев то, как сильно заострились у неё скулы, как истончилась кожа под глазами — теперь там синяки, как сжались в тонкую полоску изорванные губы, как посерел цвет лица, несущий даже сквозь эти километры запах своего тщедушия. её кинуло в дрожь. и это она ещё не отметила для себя отсутствие своих левых конечностей. задумается о них покрепче — точно сойдёт с ума. ведь казалось, теперь нет причин возвращаться. зачем ей это делать? зачем проходить через круги ада, чтобы в реальном мире попасться на новые? к чему вообще были все эти старания и муки, путь которых лежал, оказывается, к аппарату искусственной вентиляции лёгких, катетерам и уродливо торчащим обрубкам руки с ногой, что просвечивали сквозь ткань полупрозрачного одеяла. разочарование предстаёт перед её закупоренным взглядом. что, если остаться? что, если бросить всё и не возвращаться вовсе? предложения такие навещают голову отяжелевшую всё чаще и чаще, всё более и более. а ей не хочется идти туда. к миру. к яви, больно давящей на веки. не хочется бороться за право дышать, вгрызаться зубами за любой малейший намёк о какой-то там свободе выбора. лучше же тут и сгинуть. почему она не сделала этого раньше? почему забыла о произошедшем и не подумала до этого момента о последствиях? так она могла бы попросить убить её раньше, чтобы она не дай бог проснулась, чтобы прожила хоть день в таком теле, который вызывает у неё отвращение и рвотный рефлекс, горемычные слёзы и эффект битой посуды. просто сумасшествие. саша уходит. саша отказывается принимать в этом участие, смотря, как медленно, но верно умирает. смотря, как гаснет предпоследняя свеча на её груди. как в итоге снова выбирает пустошь, а не действительность, когда устремляется вдаль под вой всех демонов, всех богов и монстров, что встретились с ней за это время. это и влад, и боги, что тащили её сюда, и те, что обзывали её ведьмой, перед этим вынудив пройти через ад. они все здесь вместе. стоят над её душой, преследуя, когда впереди чувствуется лёгкое фантомное завывание кого-то ещё. отплывает, принимая поражение. это было её последнее полномочие. последняя попытка взять верх, обернувшаяся неудачей, и первое, что она слышит, когда окончательно решает уйти — это голос живого в забитом ухе.

***

когда-то у сони была стойкость и вера в завтрашний день. сейчас у неё двадцать четыре часа в сутках, проводимые в больнице, и пересаженные ткани на месте ожогов. больше держаться не за что. опасно, ведь лишиться всего можно в любой момент, а она очень остро воспринимает вероятность смертности в больнице, и это остро никогда не становится мягче, чем есть. отсчитывает минуты до тех пор, пока не начнётся традиционная смена повязок или время сдачи анализов. их она всегда ждёт с нетерпением, потому что наконец появляется потребность в том, чтобы жить. выжить. выйти отсюда целой. саша. соня хочет её увидеть. хочет взять её за руку и вывести отсюда. грёзы об этом не дают ей заснуть. пульсируют под веками. танцуют на ресницах. оттачивают движения на перегородке носа. ведь до дня, когда она сможет сесть на инвалидную коляску и навестить её, остаётся совсем чуть-чуть. до этого же ничем не занимается и старается так же ни о чём не думать. быть пустым сосудом, ведь наполненная она всегда обречена на схождение ума. кривит пухлые губы, вспоминая об этом. о том, как где-то неделю назад её накрыла первая истерика. страх того, что та останется совсем одна, смог пролезть в самую душу и обнажить её там до чрева. ведь несмотря на то, что она не шла на контакт с близкими и оставалась вечно погруженной в себя — они были ей нужны. а в тот момент соне показалось, что у неё больше никого никогда не будет. в тот момент она впервые мысленно обратилась к господу, чтобы тот её забрал, и это напугало соню по-настоящему. ведь веры в бога у неё нет с детства, так с чего вдруг такое честное, искреннее обращение, такое сложное, непростое предложение? на вопрос этот у неё не было ответа, кроме одного конкретного имени. саша. рядом с ней у неё всегда внутри сквозило ощущение того, что крючкова не из этого мира. ребёнок религиозных фанатиков, она была прикреплена к христу с рождения, и весь её лик, всё её существо с первых секунд подпитывалось его присутствием, росло на его влиянии, знала она то или нет. думала об этом или нет. но соня — другое дело. ей всегда претила идея о высшем, необъятном, о чём-то, на чём держится вся их вселенная. она сохраняла везде и всегда холодную голову. была злобной атеисткой до мозга костей. и то, что с ней случилось, уничтожило весь её жизненный принцип. сломало её буквально и метафорически. так сильно, что она попросила у оксаны библию сразу после того, как узнала о её походе в церковь. нецветаева аж бровь выгнула. это была не соня. но она всё же принесла книжку, и теперь та лежала там толстенной энциклопедией жизни на комоде. правда той, к которой боялась соня прикоснуться — съест и не подавится. ей так просто было спокойнее. и сейчас ей тоже спокойнее учить отрывки из библии по мере возможностей и удивляться с того, как широк мир. формально и неформально. действительно и не действительно. перед ней открывался новый мир ложных надежд. надежд, в которых она могла найти сашу. это стягивало ремнями грудь, а после с резким треском ту отпускало. соня представляла, как находит сашу среди всех этих библейских мест. как встречает её на вершине эдема, находит в иерусалиме, плачет в шею, стоя в ночи с иаком. она хотела понять сашу. увидеть мир хотя бы наполовину её глазами, и кажется, мало-помалу, но у неё это получалось. так сильно, что перед днём их первой встречи ей снится она в окружении господа. прекрасная, точно ангел, саша склоняет перед ним голову и слушает всё, что тот говорил, желая поступить правильно. вот она бы так не смогла. она бы послала бога к чёрту, даже не поняв, что это он и есть. в этом сне сашу называли грешницей, и это то, что сбивает с толку и словно бы оскорбляет её честь. соня не могла понять, как кто-то мог говорить такое саше? будь это хоть грёбаный иисус христос, он-то тем более должен был видеть, насколько душа саши не запятнана и чиста среди условий, в которых та росла. и таких снов было несколько. те представали перед глазами сразу, как она их закрывала, и ощущались до жути реальными, настоящими. в них она всегда звала её, но крик никогда не доходил вовремя, оставляя соню смотреть той в удаляющуюся спину, вновь её не заметившую. но что-то должно было измениться. и хоть крючкова до сих пор в коме, сентиментальная часть сониной души кричала «нет!» и верила, что произойдёт нечто особенное. ведь в целом весь день был особенный. спустя долгое время её наконец подняли с постели, к которой она чуть ли не прилипла, и усадили в кресло. бабочки затрепетали у сони в животе. ей и больно, и тяжело, и так хорошо, что она почти канючит, требуя отвезти её в палату крючковой александры. так и случается. первый же день после снятия постоянного постельного режима она посвящает тому, чтобы увидеть её. вздох. соня закрывает глаза от желейного страха, но когда распахивает их, не может сдержать чуть нахлынувших слёз. саша лежала бледной красавицей в своей постели. как неполноценная кукла. раненая фея. она обращает внимание на то, как обросли её кудри, как ещё сильнее похудело и без того тощее лицо, а уже потом смотрит на то, что у крючковой больше нет ноги и руки. это становилось неважным, когда она хотя бы была. соня у саши. саша у сони. она подвигается ближе. смотрит прямо на приложенные к щекам ресницы, оценивает бледность скул и губ, чтобы вдруг не оказалось, что в уходе крючковой чего-то недостаёт. но если говорить совсем-совсем честно, не хватало словно всего, и это не могло не царапнуть её больно по сердцу, напомнить о том, как же далеки они были от выздоровления. в голове тут же всплывает то, как она пыталась молиться. вечерами тёмными и страшными. чтобы успокоить себя, свой разум и, может, действительно дотянуться до сашиной души, коснуться её струн и взмолить о помощи того, кто стоял рядом с ней. сейчас это кажется издёвкой. горькой смешной издёвкой. и всё же она решает поднять отяжелевшие глаза наверх и попробовать ещё раз. — если бы ты знала, чем я сейчас занимаюсь, ты бы подумала, что это бред, и посмеялась бы надо мной. хотя я не знаю... — ухмылка трогает губы и прорастает в нечто среднее между злобой и плачем. типично сонино выражение лица. — что ж, попробуем... сашин немой вид будто отвечает ей, и соня, набираясь уверенности, продолжает, начиная с банального детского: — пожалуйста, поговори со мной. боже, позволь мне поговорить с ней...

***

звонкая боль отдаётся в ухе. чей-то назойливый голос всё не даёт ей покоя, касаясь чего-то чересчур личного внутри. чего-то, о чём она успела позабыть, но не полностью, в этом сплошном безумии разворачивающегося ада. позади неё ангелы и черти, пришедшие посмотреть на итоги её суда, который она уверена, что провалила. казалось, нужно расстроиться. попросить второй шанс и уже точно справиться со всеми испытаниями, но саше плевать. потому что голос впереди напоминает что-то, о чём она думает сейчас, что ищет в изголовье мозга и отчаянно желает увидеть. саша отчего-то знает: то, что зовёт её к себе, вызывает внутри желание стиснуть ту в громовых объятиях. это «что-то» на уровне инстинкта, врождённого дефекта и наследственной реакции. словно ей было предначертано любить это «что-то» и из раза в раз к нему возвращаться. но к чему? сзади кто-то свистит и хрипит. мерзость. вызывает к себе сашину ненависть, а она у неё к ним тупая и глухая. рвётся на части ещё по пути. но это было неважно. она прислушивалась к другому. к нежным, гладким «пожалуйста»? да, кажется, это было именно такое слово, произнесённое чьим-то особенным говором, особенно мягкой манерой жужжать звуки и глушить их о корку её черепа. саша идёт на этот голос как загипнотизированная, не слыша, что сзади визжат «решение принято!», как холодное, строгое напутствие марка, не первое из многих, но всё же единственное закрепляется у неё в голове. — твой новый путь начнётся с твоего пробуждения. ты не будешь прежней, и ничто и никогда таковым больше не будет. удачи. удачи... а саше и не нужна удача, когда она наконец понимает, кто перед ней, кто ближе от неё более, чем на метр, кто всё же говорил ей эти слова и был, был, был рядом! — соня... она видит её словно сквозь толщу воды и увеличительное стекло. кульгавая сидит, устроившись в кресле, и спешит поднести руку к её лицу, чтобы огладить скулу. в этот же момент саша дёргается, подрывается с места, тянет руку навстречу родному лику, и у них получается прикосновение сквозь пространство, сквозь невозможное, сквозь тугие границы, которые они ломают тем, что наконец касаются друг друга.

***

под пальцами твёрдое ощущение чужой кожи, на губах — почти улыбка и электрический ток, проходящий по клеточкам тела со скоростью света. соня старается подавить внутренний мятеж и хотя бы попытаться насладиться моментом, успокоить себя тем, что худшее позади. но в итоге глаза её распахиваются до состояния пуговиц, когда громкое пищание мониторов прорезает воздух, а взволнованные врачи тут же начинают лезть изо всех щелей, ломая мысль о не публичности их взаимодействий. она пытается возразить, попросить остаться, слыша, как те повторяют пресловутые «проснулась, проснулась, проснулась», но ничего не получается, и паника, щемящая, обидчивая, капризная, зреет в груди, когда её выводят оттуда, оттаскивая дальше и дальше от неё. от саши.