мораторий

взвинченность проткнула кожу уколом шприца. соне не успокоиться. её тело, слабое, истощённое, немощное, каждой своей клеточкой жаждало вернуться. к ней, к саше, к сашеньке. границы расстояний с которой наконец-то размылись. стали неощутимыми, нереальными, ненастоящими. неосязаемыми настолько, что соня могла бы увидеть, как у той впервые открываются глаза и начинает гулко-гулко биться сердце под тяжестью чужой ладони. сониной ладони, что точно сделала бы это — коснулась сердца и размякших мышц. сжала бы их в кулаке, себе забрала как доказательство того, что она действительно рядом. ближе, чем когда-либо, и одновременно слишком далеко. вздох испускается в пульсирующую тишину. соня знала: едва ли прежняя, но главное живая саша там. к ней надо протиснуться, преодолеть препятствие в виде врачей, враждебно оттолкнувших их друг от друга. и остановить дрожь в пальцах от неверия. кусает, кромсает до вкуса железа на языке пухлые губы. так, что сожаление отдаёт горечью крови, становится её зрением, дыханием, запахом. из головы же всё никак не выходит простая мысль: один миг — и они бы встретились. слились воедино и никогда, никогда больше не отдалились бы. не замечает, как слёзы пекут щёки. как вздох перерастает во всхлипы. призрак саши, словно вышедший следом из палаты, играет с её сознанием. воспаляет его своим присутствием. травит до основания красотой полупрозрачного существа. она стоит перед ней. смотрит. почти цельная, почти её, сонина. у неё на месте отсутствующей руки гипс, одна нога, на которой талантливо вальсирует, и взор, полный смертельной жизни, которым пронзает. колет так, что отнимается речь и протягивается вперёд кисть с пониманием, что ей не дотянуться. ни за что не стать саше ровней. губы произносят неслышимо её имя, нагло прося приблизиться. потому что хочется. невыносимо хочется забраться в сашины вены, стать её взглядом, её разумом, частью тела, чтобы делить на двоих боль и облегчить неминуемую участь, поджидающую ту со скрипом острых когтей. соня желала лишь уберечь от неё сашу. уберечь от желания умереть прежде, чем та вновь начнёт жить. а для этого ей надо быть с ней. дышать одной грудью, чувствовать одним мускулом. только не отходить, не становиться дальше, шаг за шагом в пустоту, в неизвестность, куда ещё не дошло известие о том, что она здесь и должна держаться сони. са-ша. са-ша. даже её призрачный лик превращается в ничто, когда побелка на двери палаты крючковой превращается в её собственную, обретает очертания незаполненности, которая была внутри живота, внутри мозга, завёрнутого в колючее одеяло избитой обиды. обиды на то, что их разлучают, снова укладывают на койку, в пелену тянущую, и приносят успевшие утомить капельницы. кажется, она шипит. бросает в воздух слово «верните» и пытается брыкаться, бороться за право быть рядом. соню затыкают. перекрывают возможность обличать чувства в слова и оставляют в одиночестве снова, где нет саши и даже намёка на её существование, где отчаяние прерванной встречи накрывает тайфуном ватную голову и вносит туда угрожающее «а вдруг это был последний раз». тем не менее, мокрые ресницы вязнут, склеиваются, с каждым разом тяжелеют, а после не открываются вовсе, когда последние её частички окончательно отключаются от насущного. под опавшей в смирении грудью царапнуло алым именем «саша». сонина мольба теряется в круговерти бесконечных «прости».

***

её имя стирается из памяти молниеносно, так, будто «саши» не было и в помине. есть лишь боль. непонятно какая. она не может считывать собственные чувства и эмоции, давая им конкретные, чёткие характеристики. всё, что ей даётся: яркие всполохи и вспышки. ощущение чего-то режущего глубоко внутри и странное завывание, пронзающее то, что, кажется, звалось «телом». долгое время саша просто плавала по пустоте, по бесформенности, по тихой гавани, не зная бед, не зная, что ждёт её впереди, ведь и это понятие она забыла с приходом сюда. в рай для больных, прячущихся от бога. саша помнила, что тот её обидел. что заставил пройти через ад, через беспросветные муки, и эта память единственная из сохранившихся оставалась на плаву, была с ней на каждом шаге и этапе как тень, как маятник, указывающий на одно — «смирение». и саша смирилась. смирилась настолько, что потеряла последние остатки человечности. по крайней мере, так она думала, когда проходила сквозь кольца непрекращающейся агонии, веря, что хуже не будет. что дно уже пробито до конца. но быть пустошью — привилегия, и крючкова её не заслужила. так заканчивается её рай. так начинается её второе рождение. и первое — это, как ни странно, не младенческий крик, не всхлип того, кто приходит в этот мир почти заново, и даже не слёзы. это чёртово удушье. саша задыхается. асфиксия пронзает ту до хрящей и сосудов, вынуждает биться, водить сжатыми кулаками по твёрдому, тяжёлому воздуху, что застревал костью в горле и не давал сделать ни вздоха, ни выдоха. слепота. вокруг лишь алые пятна и мрак, отсвечивающий струйками крови. кажется, ей страшно. она хочет вырваться. хочет, чтобы руки, трогающие её в темноте, исчезли. но они не исчезают, напротив. их становится больше, напор только усиливается и делается невыносимым, невозможным для того, чтобы оставаться в сознании. может, именно тогда саша исчезла. может, именно тогда, когда врачи окружили пробудившуюся после комы александру крючкову, её мир распался на микрочастицы с невозможностью собраться заново. не знала. саша не знала. она ничего о себе не знала. только боль. боль и кровь, которую она слизывает, в которой она роется и об которую пачкается. ничто не могло быть так, как раньше, ведь та уже не имела представления о том, что именно там было. чем она жила? жила ли вообще? грани личности стираются, пока не испаряются вовсе. пока не превращаются в холодную пустоту и не забирают у неё всё. всё, что саша когда-либо осмелилась запечатлеть в памяти, теперь ей не принадлежало. ничего. абсолютно ничего. она не понимает, что будет отныне. только душится в конвульсиях, приставляя к виску вымышленное дуло пистолета, лишь бы не испытывать пытку «ничем», пустотой, заполняемой только болью. болью и страхом, что следовали за ней по пятам. кружились в вальсе сумасшествия для того, чтобы видеть, как она изнывает. как забывает саму себя, как бежит от собственной личины, боящейся бога, дьявола, ангелов, чертей и всех возможных монстров, карауливших у улиц. страх поглощает её. становится лицом, именем, телом, всем, что есть у саши, и одной десятой из того, что у неё забрали. сейчас она даже не вспомнит, чего именно лишилась. мир такой замедленный, такой тусклый, что та не замечает, как пролетает вечность и приходит время спуститься вниз. происходит это с, опять же, излишней болезненностью, излишним обилием звуков, сопровождавших её возвращение, её падение, которое она не замечает, которое она не осознаёт, покрываясь паникой как потом, как шкурой, которую надо сбросить. так и случается. саша приземляется будто не к месту. возвращается тогда, когда не ждали, но на это ей плевать. потому что мир размыт и она его не замечает, но боль остаётся. боль не проходит и боль бежит по клеткам кожи с ноющим чувством неправильного, словно она оказалась не там, где надо. и она понимает, почему. понимает, когда видит, что не избавилась от них. не избавилась от духов, прилипших к ней хвостом, делающих её существование после пробуждения ещё мучительнее. саша лежала, корчась и скуля, не соображая, находится наяву или в очередном полусне, потому что эти облитые златом иконы виделись ей постоянно, забивались в лёгкие и вкалывались внутримышечно. они преследовали её с того времени, когда саша уже перестала вспоминать собственное имя, когда у неё был лишь бог и девочка, черты которой размылись в памяти и не могли прийти в строй даже спустя длительное время. чего они добивались? её мук, её сумасшествия, её боли? а может и целой души после всего того, что у неё уже отняли. алгоритм оставался неясным, как и способы избежать извращённой пытки, а саше было нужно лишь это в пыльном, полупрозрачном мирке, в котором нет чего-то больше грязи и скользкого, осязаемого страха. она продолжает задыхаться.

***

лежит, просчитывая, когда к ней зайдут, чтобы задать очередной вопрос «когда я смогу навестить сашу?», на который один и тот же чудовищно одинаковый ответ: неизвестно. просто неизвестно. просто непонятно, что дальше. соня потеряна, но не знает, что должна искать, если к крючковой нет прохода. её заперли, спрятали от сони, как от какого-то монстра, и она, ныряя вниз в предшествующие этому воспоминания, не могла такого фактора отрицать. лёжа и сидя, проходя через однотипные процедуры, молча в одиночестве и молча в толпе, она лишь ждала. ждала, не желая ни с кем говорить. ждала, вновь отталкивая от себя что оксану, что соню, что маф. жалости к ним не было, почти. она видела, как дрожь сотрясает их лица с каждым её отказом идти на контакт. как блеск скулящей мольбы проходит в сжатых в усилии бровях, ведь если их расслабить, то они расплывутся и выдадут слабость, обиду, которую те несли на неё, на её холодность и непоколебимое упрямство, детское и вместе с тем взрослое намерение дождаться того, чего ей никто не обещал. да. соня упряма, и упряма невыносимо. глупа, как брошенная собака. снова вянет, чахнет, бросая миру глупый, бессмысленный вызов. ставит на кон всё, лишь бы вернуться обратно, понять, что ограничивающие их линии ничего отныне не значат, и что они свободны. нынешний статус заключённой пока не уходил, заковывая её в твёрдые, разгоряченные кандалы. но соне плевать, ведь её терпение соизмеримо разве что с космосом, с адом, из которого она вернулась. с цепью, которую ей удалось частично отвязать. дальше только ускоряющиеся стрелки часов и дремота, накрапывающая на больную спину. только стремление, только сон, в котором они вместе, и это всё не имеет никакого веса. прикладывая истончившуюся руку к груди, вздыхая, набирая мысленно тот же не изменившийся за время номер, соня чувствует, как бархатный голос снова даёт о себе знать, снова заходит глубже в мозг, напоминая-напоминая-напоминая о днях, когда их с сашей не разделяли метры между палатами и километры между чувствами. ведь их у сони миллион. все они горят, взрываются, переливаются багровыми искрами по ночам, но понять, что творилось у саши в голове, было невозможно. её словно лишили сиамского близнеца, теперь свисающего через плечо злачным трупом. а соне плевать на это. плевать на неудобства и лишнюю тяжесть. ей бы только обрести её снова, с той же силой, с тем же рвением, которое было у них когда-то. одиночество — жизнь без крючковой, и оно удручает. она перестаёт это отрицать и хочет одного: вернуть ту, что всегда была с ней. с мольбой и обращением к высшему. с просьбой, сотрясающей стены. голая искренность сони даёт ей то, что она хотела.

***

это всё же случается. внезапно, как снег в мае. и вдруг уже глаза под слипшимися ресницами плывут по обледенелым чертам, параллельно покрываясь слоем пыли, и обходятся с её палатой безобразно требовательно. ведь саше нужно самое лучшее для того, чтобы заполнять сонину пустоту. а она сидит так уже довольно долго, не решаясь выпустить на волю слова, которые за недели ожиданий успели проломить ей череп. а всё потому, что саша молчалива. непривычно молчалива. она лежит, не меняя положения, поскольку не может этого сделать. не может обрести хоть какую-то власть над собственным телом. вместо неё этим занимается предательски слабая плоть, за которую соня мысленно молится прямо сейчас. молится, неистово покусывая губы и перебирая в руках пальцы, а их она вот-вот соединит с сашиными, чтобы дать себе намёк, пусть малейший, что та ещё тут. просто молчит на сонину едкую печаль, бурлящую в глазницах. это кажется особенно неправильным, если учесть то, что обычно в их отношениях тишину сохраняла она. саша-то любила разговаривать. уставшая и изнурённая, кошкой ластящаяся в поисках сониных слов, будто они были её главным самозабвенным сокровищем, та не упускала шанса нежно ворковать на ушко подружке, не ожидая от неё чего-то похожего в ответ. теперь же ей оставалось лишь восстанавливать по крупицам портрет той саши. саши, которую у неё отобрали. саши, по которой она неимоверно скучала, даже сидя прямо перед ней. соня сцепляет пальцы сохранившейся руки девушки в своих. та не реагирует, и только чуть быстрее забившееся сердце говорит о каких-то чувствах, висящих в комнате. стискивает с усилием, прижимается, насколько это возможно, кистью к кисти, отмечая то, какими холодными оказываются они обе. приятно. чувствовать под собой сашу. понимать, что кожа под пальцами шершава, точно кора подгоревшего дерева. гладить этот обломок, словно своё нерождённое дитя, которое нужно обласкать перед тем, как зарыть в землю. зябкую и мёрзлую. такую же, как она. ей слегка боязно. саша острая, как покрытый иголками дикобраз или веточки ели. от неё, как бы она не старалась отвести наваждение, пахло смертью, ещё не отступившей что от огрубевшей ладони, что от наждачных костяшек, которые она старалась смягчить испускаемой нежностью и нескончаемыми приглаживаниями. саша, какой бы ни была обмякшей, напряжена. и слов не надо, чтобы соня поняла это и не попыталась то исправить. медленно, чувствуя, что за ней наблюдают тысячи и тысячи зорких осуждающих глаз, она приподнимает сашину руку так, чтобы точно не причинить ей боли. и дабы ненароком не переборщить, аж затаивает и без того редкое дыхание. соня не знает почему, но оно у неё спирает. покрывается волнением с головы до пят и хлынет томными волнами внизу живота. она осторожно настолько, насколько умеет, отдаёт весь трепет, который чах много лет где-то подмышкой. и этим же трепетом не разрушает, но размывает расстояние, отмеченную границу её лица и сашиной не-призрачной-руки. нет. абсолютно настоящей. соня убеждается в этом окончательно, когда чувствует на губах холод её кожи, её тонких длинных пальцев, до которых слегка дотрагивается ртом. совсем чуть-чуть ощупывает, с которыми едва соприкасается, не допуская опасную, горячую в промозглой льдине мысль «я её поцеловала». момент длится не более пяти секунд, но он обжигает так, что соню потряхивает. её губы всё ещё на сашиных пальцах. они лежат на ней снежной глыбой, мёртвым телом, не способным уйти самостоятельно. его нужно убрать. пнуть. выгнать. ведь само оно даже не хочет этого. не хочет уходить. она вдыхает с силой чужой запах, не думая, что тот действительно будет чужим. соня не признаёт его. держа хрупкую руку в том же положении, смотрит на сашу, пока в зрачках отражается она прошлая и теперешняя, болезненно пульсирующая на её пухлых губах. тепло ушло из неё окончательно. отныне лишь холод-холод-холод в ней и в них, из-за чего краснеют сжатые кулаки и опадают впалые щёки. соня всё ещё не хочет уходить. влагу, что желает брызнуть прямо на сашину дрожащую кисть, удерживает, и отпечатывает на ней сухие следы своих всё по-прежнему розовых губ. сначала с мучительной истомой, неловкостью, гнущейся под ощущением правильности положения. словно так и должно было быть. губы сони всегда должны были быть на саше. к чёрту контекст, к чёрту метания. соня покрывает кисть крючковой поцелуями. осторожными, тихими, скромными, но идущими вперёд по фалангам, по запястьям и даже предплечью, по выпирающей локтевой кости. как умеет, как может, как чувствует. бьётся слепым котёнком в совсем не нежную кожу, почти плачет, задыхается и мокнет изнутри ливнями слёз, которые не может пронести наружу. — саша, саша, саша... — бормочет, с тяжестью неизмеримой отрываясь от девичьей кожи, её имя, пока челюсть болит от напряжения и скрипит. так сильно она выдыхает «саша» снова и снова, думая, когда же всё-таки добьётся ответного взгляда голубых глаз, что были навеки прикованы к пустоте где-то у неё за спиной. что же там было, в этой пустоте? соня и думать боялась, просто желая вернуть себе свою сашу, свою девочку, которую она не смогла защитить. которую подвергла страданиям, сама того не ожидая. вздох. и она вроде как успокаивается. тряска, теребившая органы, прекращается, и приходит что-то вроде усталости, перекрашенной в чисто физическое спокойствие. соня наконец выдыхает полностью грудью, с грустью, не отрываясь от бледного худого лица и всклокоченных кудряшек, перестаёт выцеловывать её руку и опускает ту на прежнее место, будто заметая следы перед теми, кто мог бы нечаянно лицезреть приступ её странной, необъятно необъяснимой любви. сашины волосы на подушке. её невидящие глаза и сомкнутый рот. соня вглядывается в это с животным вниманием, и смущение от того одолевает до обтянутой боли, заставляет ощущать всё остро, макать чувства вдумчиво и медлительно. бессилие в сером цвете лица. нечеловеческая обделённость, сломанность, одухотворение в каждой резкой черте, о которую так легко пораниться. даже такой она была чересчур красива для сони. для её вспоротой в искренности груди и нескованного сердца, бьющегося в такт сашиному дыханию. это пугало. пугало то, что ничто не могло остановить крутящееся внутри неё колесо безумия и преклонения перед лежачей девушкой. соня абсолютно-абсолютно-абсолютно любит и не знает, к месту ли это. опечаленный взгляд из-под ресниц заглядывается вновь, обливается как кровью, так и щемящей кротостью, чутким хрусталиком, который с придыханием хочется сохранить. она опять касается. не может не касаться. потребность чувствовать сашу затмевает все остальные. подушечками пальцев по венам и жилам, в которых кипятится и стынет одинаковая с соней ледяная кровь. и факт этот заставляет её горько усмехнуться над тем, что она столько времени провела в отрицании очевидной схожести между ними. между их переплетёнными судьбами, которым суждено было идти бок о бок друг с другом. пока одна из них в какой-то момент не оступилась. горько. соне горько. стыд смешивается с грязью её стерильно перевязанного тела, скользит по сашиным скулам, подбородку, груди с пониманием, что их пуповины отрезаны, что топор всё же пробил склеенную на бёдрах кожу. и как бы не норовило приблизиться, казалось, что близкими, как когда-то, они уже не будут. из-за сони, которая сейчас в оглушающей тишине даже не дышит. ей дозволено лишь смотреть, как это делает саша. чтобы та не решила вдруг опять уйти. ведь больше они не единое целое, не комок одной травмы, не склейка их общих воспоминаний. разные. хоть и связаны кровью, слюной, потом. не сёстры, не один и тот же человек. и соня, ранее старавшаяся отделиться, обрести своё отличимое «я», больше этого не хочет. она наконец понимает, каково это — действительно быть одной. и это оказывается страшным, непосильно страшным для неё и для её не затягивающихся шрамов, что болели каждое утро и каждую ночь с вопросом «а кто же она теперь?» соня кульгавая? пальцы свободной руки обводят дряблые щёки, оттягивают нижнюю губу и покрываются с ничего опоясывающей дрожью. она не хотела быть ею. не хотела быть собой. трёт с остервенением чешущийся глаз. может, чересчур гневно, но с чувством, с яростью того, как бессильна перед той, кому нужно искусственно проводить кислород в лёгкие. слеза катится из него, прозрачной полосой течёт вниз и обжигает солью язык, попадая к нему через приоткрытый рот. она ещё больше не хотела быть соней кульгавой. всхлип сухой. соня не позволяет слезе перерасти в слёзы. ведь не заслужила, не заслужила этого. соня кульгавая жалкая. соня кульгавая не находит слов для той, с кем говорила всю свою жизнь. её фразы-хрипы ничего не значат, а она только и делает, что выстанывает их, выводит жалобными «саш», точно зовя мать, которая никогда больше не вернётся. палата пахнет отчаянием, потому что саша и есть отчаяние. соня покрыта отчаянием, потому что таково её проклятие. тянет обняться, тянет забраться внутрь сашиной души и поселиться там навсегда. только бы быть с ней, слышать её голос, слушать речи и видеть хоть какие-то эмоции на красивом лице. у этой саши их нет. одна-единственная спящая болезненная маска повисла на ней, приклеилась, не отвязалась. как кукла. но под фарфором (она знает) всё та же крючкова, и надо его лишь разбить, лишь уничтожить то, что ту надломило. — саш... — ещё раз, господи, ещё раз она пробует позвать её, проверить, не отреагирует ли, не признает ли сонино присутствие. она не ждала слов в ответ, не ждала ярких чувств, не ждала больше ничего, и только сглатывала внутри ком, надеясь, что сможет его выплюнуть. — саша, прости меня. — на одном выдохе, от волнения чересчур резко сжимая чужую ладонь и тут же убирая её с извиняющимся взглядом. — я помню. помню всё, что было там. — трепет в каждом звоне, тайна в каждом вздохе. — я не знаю, звучит как безумие, но... — карие глаза бегают из угла в угол. им так страшно, что до безумия, до дрожи, до... — мы были там вместе, саша. я помню всё. всё, что мы с тобой видели. всё... — тут она замолкает, видя, как ранее недвижимая девушка начинает будто подёргиваться, дышать чаще и громче, словно выбираясь из глубокого сна, пробираясь сквозь колючие ветви бессознательности. она замирает, кусая губы и не зная, куда себя деть. слова полыхали в лёгких и приносили фантомную боль оттого, что оставались на месте и никуда не выходили. так был ли у неё выбор? соня скажет, что нет, потому она продолжила, всё так же дрожа, всё так же выдыхая надсадные: — ты была такая маленькая, саш... прости, это я. я знаю, что это я. — хрип прорезает горло, а под веками снова та сюрреалистичная картина. саша. влад. удары, что брало на себя крохотное тельце худенькой девочки с ясными голубыми глазами, по сей день остающимися именно такими. соня была уверена: когда саша ещё раз откроет перед ней эти глаза, она увидит тот же ослепительный свет, который крючкова несла с собой всю свою жизнь. свет ангела, сломленного под тяжестью дьявольской мощи. — я помню всё, саш. и никогда не забывала. — сама не знает, говорит о владе, об их далёкой, близкой юности или о преисподней, об аде, отпустившем их с такой неохотой. это не важно. ведь кости всё равно ломаются, пузыри всё равно лопаются, а слёзы всё равно хотят потечь. — мы обещали говорить. — с каждой секундой голос её обретает оттенки паники, маниакального страха, пока что слабого под немощностью беспомощной плоти, с которой она еле справлялась. — быть рядом. ты же знаешь, что я буду рядом? я всегда буду рядом и буду говорить столько, сколько ты захочешь.— снова касается сашиной руки, льнёт к ней, жалея, что та сейчас не говорит с ней, не видит её, может, даже не слышит этих слов, вытекающих как вода с намокших от слюны губ. повсюду холод, несмотря на тёплую весну за окном, несмотря на тающие ледники и расцветающую жизнь. соне даже так казалось, что они все тут гниют. — я виновата. ужасно виновата, но, — и она не выдерживает, обхватывает руками любимые щёки, приближается как может на инвалидной коляске, водит ладонями вверх-вниз в голодном припадке и изнывающем приступе. — я всё сделаю, чтобы это исправить. я буду с тобой. я буду с тобой до конца. саш, я исправлю всё... — первый влажный всхлип выносится с собачьим скулежом, бродяжим воем и полустоном-полушёпотом заглохших чувств, что выходили далеко за края дозволенного. — и мы будем счастливы. правда, я буду стараться... соня сама себе не верит. всё счастье из неё высосали, и как бы она не любила ни сашу, ни соню с оксаной, ни ту же маф, ничего вдохновляющего в ней на деле не было и быть не могло. ею владела слабость, заставляющая прожигать дни в беспечном подобии на существование. просто жить, чтобы быть. хотя бы для саши. да, у неё есть и сейчас цель жить для саши, но тогда она прогорела так быстро по истечении тех дней после её пробуждения, что уже не могла загореться вновь с той же силой. она старалась. да. старалась. старалась так, что драла на себе волосы и невольно причиняла вред идущему на медленную поправку телу. старалась и убеждала в этом сашу, только временами подающую признаки своего нахождения здесь. — я исправлюсь, я стану лучше. я... — резкая боль отдаёт в позвоночник, давая соне знать, что надолго её не хватит. — чёрт. я, блять, никогда тебе такое не скажу. никогда больше не повторю таких слов. и саша словно слышит это. посылает невербальные сигналы. сжимает шею сони в сладком удушье, пока у неё в ресницах, как фильм, копошится успевшая надоесть картина: ночь. шестнадцатое декабря. мкад. саша за рулём. её пьяные маты. — всё будет иначе. мы не одни. саш, мы больше не будем одни. ты и я. мы вместе. ты... и она продолжает, продолжает, продолжает эту бессвязную околесицу, около сумбурную речь, уловить смысл которой сложнее, чем найти чёртову иголку в стоге сена. это просто за двадцать лет накопленные чувства. двадцать тысяч слов, которым она находит применение в поклонении. саше и её демонам. саше и призракам за её бледной щекой. она трёт влажные глаза, не видя слишком многое. не замечая преступное количество вещей, что требовали её особого внимания. как, например, то, что саша уже не просто молчит, не находится в состоянии спящего, немого слушателя. что веки её трепещут, что грудь вздымается, а пальцы на правой руке в напряжении комкают кромку одеяла. так тихо и жалобно, в приглушенном шуме сониных стонов оставаясь незамеченными, эфемерными, фантомными. соня не видит, как голубые глаза впервые — впервые в этой жизни — смотрят на неё прямо. но видимо, они всё-таки остаются связанными. потому что ещё миг — и она ощущает сырое, ничем не прикрытое внимание к своему лицу, быстро смахивая намёк на пролитые слёзы и покрываясь сверху колючими мурашками. мурашками, что кричали «наконец», предугадывая, кому принадлежал тот тяжёлый зыбкий взгляд, пронзающий дыру в её черепе. саша.

***

она была точно в коконе, не способная управлять хотя бы кончиком иссохшего тела. жалкая, жалкая пародистка, посаженная в клетку «жизни». и даже еле вникая в происходящее, саша не могла не бояться, не выть, чувствуя, как бесконечные дни и минуты взращивают в ней всё больше и больше былой человечности. человечности, которой она боялась сильнее всего остального. о веки светом прожекторов бьются прозаические видения, загадочные сценки, пронзающие ужасом каждую клеточку её еле работающего мозга. они и отвечают за это: за подготовку к полному возвращению в старое враждебное русло, что ранило её. ранило так, что не хотелось поднимать глаза с песка и делать шаги вперёд, в клетку. саша не знала, почему так быстро её тяга вернуться, тяга пойти на зов знакомого, нежного голоса превратилась в капризную потребность топтаться на месте. ведь хотелось же, невыносимо хотелось находиться снова рядом. но слова, испускаемые соней, делали больно. напоминали не молитву, а причитание дьявола, что демонстрировал саше её котёл в преисподней с тем же тоном, с тем же говором, что и кульгавая, когда она дарила эти слезливые напористые обещания не уходить, оставаться вместе до конца, говорить и исправлять их совместные ошибки. каких именно — понять ей не удалось. ведь то, что так горело и ныло в ту ночь, окончательно потухло, и саша, уже попросту не улавливающая контекст, со страхом к дьяволу в лице сони начала бояться и её, в девичьих устах слыша змеиный сказ. сказ отравленного чрева, заражающего собой воздушно-капельно. ей бы закрыть глаза, что так не вовремя открылись, что так не кстати щурились под больничным светом, но не получается. перерождение как мука, и главное наказание — это чувствовать жизнь всеми возможными оттенками. а главный цвет, цвет притягивающий и тянущий, конечно же её. кроваво-красный. она цепляется за неё. цепляется за соню, бывшую в стерильном коробе единственным ярким пятном, забирающим взоры её пугливо-быстрые, расширенно крадущиеся и терпкие, как та же кровь на губах от слишком сильного укуса. страшно и хочется пойти навстречу. и сократить расстояние, снизив градус лихорадочного жара. но неестественное «что-то» по-прежнему отталкивает от сони, говорит «не верь», и она не верит. ни тогда, когда та замечает её пробуждение. ни тогда, когда от радости пищит маленьким ребёнком, пугая до стиснутых рёбер. саша прекрасно видела причину того, почему каждое, абсолютно каждое движение сони было не таким. духи. духи за её спиной. дыхание сатаны за пазухой. жар котлов в ушной раковине, что горела, горела-горела-горела от желания сбежать. от неё. господи, от сони. что была не она, не сашина. иначе бы она не жалась так беспомощно, не пробивалась в сухой дрожи, в слабом вывихнутом вздохе оттого, что соня так близко. что смерть, объятая в семь шкур, подкралась чрезмерно. клацает клыками сквозь сонины губы, искривлённые в непроизносимых, не исчисляемых словах, проклятиях, заставляющих её ослабевшую волю проходить через муки ада. соня. её всё такой же родной, знакомый силуэт, прожженный новым образом страшного, ужасающего монстра, сулящего смерть саше, её нервной системе и сердцу, что сжалось в болезненном треморе от одного только вида кульгавой. её каштановых волос, её морщинки между бровей, проявившейся от сашиного испуганного «стой» и немой просьбы не приближаться, отдалиться, уйти. кульгавая не понимает. она видит, как у той трясутся плечи, как по пленчатой коже скатывается слеза, и испытывает невыносимое желание вытереть её. но стоит ей потянуться за этим, как она отчаянно мотает головой и стонет-стонет-стонет, будто от боли. нет. от страха. соня хмурится и опускает взгляд на свои обустроенные на коленях руки. саша боялась её? — эй, саш... — говорит погрустневшая, что, действительно, саша боится. вытягивается в струнку, как только слышит её голос, и отворачивается, переводит взгляд в стенку, неистово дрожа. — саша. не работает. саша уже далеко. саша не хочет быть с ней, и разочарование, висевшее у сони на подкорке, с шумом падает обратно. разговора, которого она так ждала, так и не происходит. саша, верившая в бога, окружает себя сатаной под сониной личиной. и, словно проклятая, молит об исцелении. об исцелении не видеть соню и не слышать более её голоса. что-то внутри сони ломается. это «что-то» — вся её жизнь, лишённая без саши всякого смысла. как же так? как это возможно? соне бы спросить, кричать, выяснять причину этой перемены, но дело в том, что она, казалось, знает её. конечно, не может утверждать наверняка, но девушка уже слишком долго размышляла обо всём своём поведении, чтобы считать, что не заслужила в какой-то извращённой, гиперболизированной мере этот взгляд и страх, эту осуждающую скованность и недоверие, протыкающие иглами сони обугленную плоть. такой вид пытки, правда, был самым против неё действенным. в кульгавой же нет злости. только обуревающая вина, понимание к потерянному напротив лицу, что будто не знало, как жить дальше, и боялось спросить у неё это злосчастное «как», которое соня не нашла и не сыщет хоть за десять таких бесформенно одинаковых жизней. ошибкой было думать, что хоть один её поступок обойдётся без последствий. вот ведь оно. сидит прямо перед ней. хлопает голубыми глазами и чуть ли не плачет из-за того, какой испуг порождает внутри её очерствевшая сущность. соня не желала такого. искренне не желала. но царапая кожу руками, она не может не вознестись, не обратиться во что-то маленькое и трепещущее, как пыль в сашином сжатом кулаке. потому что боль снова царапается, но нож на этот раз в руках у отсвечивающей позолотой любви.

***

знала ли оксана, как мучительно будет проживать день ото дня даже после суда? впрочем, да. никакого магического исцеления не случилось, хоть вес тяжести на худых плечах и стал существенно легче. теперь от неё требовалось одно: терпение. и меньше сходить с ума от собственных тараканов в голове, что было сложнее, чем, сжимая челюсти, сгорать от идиотской, глупой... ревности? оксана смотрит, как счастлива соня. как маф дарит ей ту опору, которой у григорьевой никогда ранее не было. как органично смотрятся они здесь — среди белых больничных стен. безнадёжно любящие и красивые, точно комнатные цветы. соня сегодня снова пытается освоить костыли. её уже не такое бледное, синюшное лицо искажается в приторной улыбке, словно в попытке показать, как ей не больно. но это ложь, ложь стопроцентная, и ловя ту сиюсекундно, они с маф произносят в один и тот же миг: — тебе помочь? но вот только голос маф выше, громче и увереннее. на него отвечает соня. слыша его, она оборачивается и позволяет абдиевой вновь взять себя под руку, прижать к своему боку, почувствовать жалящую теплоту бедром. они счастливы, и лишь единожды стон вылетает из сониных губ скребком мела по доске. она хмурится, но не жалуется, говоря, что скоро ей увеличат дозу, и всё станет в разы лучше. оксана с маф и не думают сомневаться в её словах, бездумно кивая влюблёнными в григорьеву подбородками. глупо. но так хорошо. спрятаться втроём в этом страшном месте от ещё более страшных обстоятельств, приведших их сюда. встречи редки, так как большой город высасывает все соки из их возможностей, но брать из них они стараются всё, что только можно. и окс рада, действительно рада. умалчивая о том, как провела очередной голодный вечер, она широко улыбается соне и чуть меньше — маф, предпочитая отшучиваться и не затрагивать чересчур личное: её расслоенные чувства. говорят обо всём, сближаясь в боли, что висела между ними красной ниточкой. о том, как провели прошлое лето, как желают отметить следующий новый год, раз уж с этим не срослось, что купили бы, упади им с неба миллион. они все втроём отвечают, что взяли бы саше два самых крутых протеза в мире, чтобы она превратилась в живое олицетворение киберпанка. безусловно, только тогда, когда им разрешат войти к ней. смех с последним фактом становится всё тише и тише. ведь останавливаясь на крючковой, их разговор всегда был обречён перейти в приземлённое состояние заторможенной тоски. слова не оборачиваются вслух, но оксана читает их между строк. видит в выражении посеревших лиц, ещё боящихся говорить полностью открыто о случившемся. открыто — значит безжалостно, доставая когтями до костного мозга. пока что ни окс, ни маф, ни соня на это не осмеливаются. их хрупкий мир только и делает, что держится на слабом уединении, прятках от внешнего негатива в такой мере, которая могла бы быть им позволена. это иногда шутить так глупо, что смех в глазах напротив неизбежно переходит в слёзы. давать себе забыть о том, что они все тут в прямом или переносном смысле — больные пациенты, нуждающиеся в большой доле обезболивающих и отдыхе (пятнадцатичасовом сне в комнате без окон). но всё их веселье до поры до времени. когда соня устаёт стоять, маф усаживает её на коляску, и они идут наворачивать круги по разрешённому периметру коридора, тактично проходя мимо палаты младшенькой сони, сказавшей ещё давно, чтобы те к ней не заходили. естественно, они слушаются, и естественно, они обсуждают это. — дурында. она же хоронит себя в этих стенах. почему мы вообще ей потакаем? давайте просто возьмём и войдём туда! — выражается резко григорьева, в руке теребя блёклый хвост. — нам надо прислушиваться к ней, милая. у оксаны уши сворачиваются в трубочку. — саша всегда говорила, что соня чёрствая. но не к людям, а к себе. мы должны это сделать. — на последнем слове откашливается, и рука маф тут же ложится ей на спину в нежном похлопывании. у оксаны глаза размером в пять копеек устают смотреть на это. не знающие куда деть себя ладони отчего-то потирают несуществующие складки на брюках. — соня не просто чёрствая, — решает подать и свой голос, тщательно скрывая отнюдь не невинное смущение. — она каменная. так что мы не добьёмся ничего, если будем просто её доставать. мы проходили через такое. это не работает. она ужасно упрямая. наличие «упрямой» заставляет григорьеву с остервенением закивать, а мафтуну — задуматься в очередном анализе этой странной молчаливой девочки, приютившей (даже если не совсем по своей воле) её в тепле своего крыла. — единственное, что способно заставить её выйти из собственного мира — это саша. поверьте, всё станет намного проще, когда они просто поговорят. — нецветаева с видом знатока пожимает плечами, уверенная, совершенно-совершенно уверенная, что кульгавую к саше ещё не пускали. они (врачи) только недавно расписали ей сашины показатели, и смотря на них, нельзя было предположить, что к такой могли завести крайне нестабильную кульгавую, на лице которой не читалось ни одной связующей мысли, кроме одной-единственной: «саша». — а нам когда будет можно проведать её? — в своём обыкновении говорит будто беспечно, несмотря на то, что внутри всё так и бурлит от интереса, соня. — не знаю. дела у неё довольно... — оксана, чувствуя, как накатывает вновь, спешит ответить, чтобы в следующую секунду ей не захотелось блевать от одного упоминания подруг, приносящих в животе нестерпимую тяжесть. — плохи. — маф тоже напряжена. её сильная грудь вздымается, а взгляд опускается вниз. они проделали уже третий круг по одному и тому же коридору.

***

когда оксана уходит, что-то внутри сони пищит «не надо». ведь каким-то образом подруга удерживала монстров григорьевой в узде, пока маф незаслуженно, совершенно незаслуженно, и соня это сама прекрасно понимала, попадала под горячую руку. — отстань. мне больно. — хватит. ты можешь не мешать? — выйти. ты можешь просто выйти. а после переходить в: — где ты? почему тебя так долго нет? — я же скучаю. останься со мной. — как это не придёшь? я хочу, чтобы ты была здесь. маф сохраняла стоическое терпение даже сейчас, когда соня, в присутствии оксаны держащая лицо, нахмурилась и застонала, громко вальяжно откидывая назад отяжелевшую голову: — мне больно, маф. мне нужно что-то выпить. — я знаю. — мне дают слишком мало. я так не могу! спина болит ужасно, а они не помогают! не хотят, блять, помогать! — возмущение разносится по палате с разительной скоростью и мощью. сонина очевидная ярость отражалась в свете не задёрнутых окон. — нужно следовать дозировке, сонь, и всё пройдёт. — и маф наклоняется вниз, к уже лежащей в кровати девушке, одаривая ту чмоком в затылок и зарытой в волосах крупной кистью, расслабляющей тугой хвост. приятно, но морщинки на лбу не разглаживаются примерно секунд пять, пока наконец колючая, злая и вредная софья валерьевна не поддаётся, не тянется сама к чужой ладони, давая тихий сигнал, чтобы та погладила её по впалой щеке. становится чуть легче. где-то минуты три после окончательного прощания с мафтуной. после она снова скулит, вбивая в подушку своё отчаянное: — ещё...

***

волнение обуревает несколько сердец сразу. руки подрагивают что у оксаны, что у сонь, что у маф, готовящихся увидеть ту, о которой столько думали и ради которой так много изворачивались. и вот, финальные ноты задают последние штрихи. они все четверо — двое на инвалидных колясках, двое на ногах — у двери в палату саши. ритмичные удары сочетаются друг с другом в странном, будоражащем танце. электрический ток проходится по пальцам оксаны, опускающей ручку. вкус соли на языке обжигает сонин застоявшийся мозг. отойти после первой их встречи у неё не получилось, но она попросту не могла не прийти ещё раз так же, как и не в силах была рассказать кому-нибудь о том, что уже заходила сюда, что знала заранее, каким окажется их «разговор» и его последствия. они заходят, все четверо, тихо, чтобы не потревожить лежачую крючкову. стараются не подавать признаков удивления, но всё же не могут скрыть страх, боль и жалость в глазах от её внешнего вида. такой же взгляд есть и у сони. но он менее очевидный, менее яркий и чувствительный. половину из тех чувств она растеряла в тот самый день. — привет... — выступает первой маф, выбившуюся прядь заправляя за ухо. её зрачки так и падают на места отсутствующих конечностей, и соня, отслеживающая каждую её реакцию, не могла не заметить ужас в напряжённых скулах и губах, что дрогают, когда саша, лишь слабо приподнимающая бровь на всё это, смотрит на неё в ответ. — я маф. помнишь меня? может, это прозвучало слишком твёрдо и настырно, а может, саша просто стала чересчур ранимой, но она пугается. зашуганная, жмётся в угол, распахивая кукольные глаза в жалобной смеси утробного, младенческого страха и нетерпения, которую соня уже, к сожалению, видела. секунды идут. часики тикают, расшатывая нервы всех, кто тут находился. но кульгавая знала: никому на данный момент не было так же плохо, как саше. той, на чьём бледном как смерть лице чёрным по белому написано «ябоюсьябоюсьябоюсь». — кхм, — маф чуть оступается, неловко елозя на месте. — в общем, я пришла сказать, что ты, — тут она останавливается, желая поглядеть на изменения в сашином лице. но их нет. их просто нет. то же напуганное выражение смотрит на неё сквозь длинные ресницы и озирается по сторонам, не признавая никого без исключений. — маф, кажется... — но оксану прерывают на полуслове. мафтуна, поднявшая вверх палец, продолжает: — что ты спасла мне жизнь. ты и соня. — она с особым своим красноречием в яростной крови прикладывает руку к сердцу, как солдат, поднимая взгляд ввысь, к свету. — и теперь я буду помогать вам всем. в особенности тебе. саша, ты удивительный человек. просто от души человеческое тебе спасибо. — и она останавливается. останавливается, наверное, даже не думая, какой эффект вызывает внутри своей спасительницы, сидящей в полном непонимании того, что здесь происходит и кто все эти люди. саша жмурится, потому что ей больно. а эти люди, эти слишком выбывающие из общего ряда люди были повсюду. словно желали залезть к ней в вены со своими «спасибо», ведь саша казалась им идеальной для этого жертвой. так она думает. что те непременно захотят вонзить зубы ей в глотку. тем не менее, маф чуть приобнимает её своими большими руками, вызывая в саше дрожь. не трепет. дрожь, которая бьёт ключом оттого, что тебе страшно до седых волос и остановившегося сердца. и за ней по инерции высовывается другая соня, в своей нетипичной манере дышащая часто и поверхностно, будто на всё про всё у неё стоит ускоренное время. — мы подруги, саш. и нам не важно, что с тобой случилось. нам важно вытащить тебя из этого. — говорит от души, перекатывая слова, как сладость по языку. григорьева из холодной королевы преобразовалась в карикатуру, но карикатуру такую, что невозможно было не почувствовать что-то тёплое в груди. они все улыбаются. до боли натягивая зубы, чтобы приободрить, но лишь сама саша, не участвующая в этом, игнорирует всё полностью, находясь в клетке своего разума, в котором находиться невыносимее, чем в аду. и чем выше поднимался градус их искренности, тем тяжелее становилось саше бороться с этими сущностями, с этими дьяволами, что преследовали её по сей день. во снах и наяву. в детстве и в жизни «взрослого». оксана говорит, как рада дружить с ней. как любит её, как готова быть рядом двадцать четыре на семь, если того потребуют условия. и только сама саша, запуганная саша, не знающая их саша не получает никакого удовольствия. только страх перед совершенно новыми людьми, с которыми ты провёл целую часть жизни, одолевает её, заставляет склонить голову вниз и заплакать. всё в комнате замирает вместе с этими слезами, а навязчивые вопросы тут же сходят на нет. саша — ребёнок бога и дьявола. христа и антихриста. она нигде не вписывается, не сохраняется как сашенька, но они все знали точно — внутри что-то да есть. и соня, наблюдающая за метаморфозами саши уже второй раз за год, убеждается в этом, когда сквозь дымчатые всхлипы, сквозь неслышимые «не надо» улавливает едва слышимое «соня». своё собственное имя из сашиных уст.