мораторий

«оттепель пришла», — думает соня, когда чувствует от пришедшей оксаны яркий запах весны. да. это была именно она. мягкая, тёплая весна, разгладившая черты нецветаевой, воткнувшая той в ухо веточки сирени, целующая в скулы губами из подснежников. так же она думает, когда, стоя на костылях, смотрит в окно и видит солнца тёплого лучи. облака в голубом небе. жизнь, что звала её сквозь решётки метаморфозной тюрьмы. та извивалась, дышала через своих маленьких чёрных кукол, что постоянно направлялись куда-то вдаль. вдаль от застывшей в одной позиции сони. «срок» григорьевой наконец подходил к концу. — сколько тебе ещё осталось? — она оглядывается на оксанин зов, неохотно отрываясь от хаотичных движений за запотевшим стеклом. — немного. я уже могу ходить самостоятельно. просто... больно. — глаза-васильки прячутся, словно стыдясь этой неудобной полуправды. ей очень больно. но руки по-прежнему крепко держатся за костыли. спина, горбатая и скрученная, отказывается лежать без дела. а ноги, которые беспричинно пронзает дрожь, продолжают наворачивать бесконечные шаги по коридору реабилитационного центра внутри этой огромной, пугающей своими масштабами больницы. — сильно? — интересуется вкрадчиво, и соня знает, что делает ошибку, когда всматривается в глаза обладательницы этого смиренного говора. ведь оксана действительно волнуется. пачкает её заботой, точно мёдом. топит теплотой карих ободков. режет хрипотцой тихого тона. она не может сказать на это «да». — да нет. я привыкла. скоро должно пройти. — оксана поднимает наверх брови, будто не веря. не веря сониным словам. — мне дают обезбол. — а она на недоверие это только ощетинивается. становится острой, как наждачная бумага. и говорит так же. — помогает. — остро. оксана вздыхает отчего-то, и от вздоха этого у сони пульсируют лёгкие в слишком громких «бам-бам». опаска дымится у неё за спиной. страх быть пойманной на таком глупом, наивном обмане. — тебе необязательно скрывать что-то от меня. — сквозь зубы сипит оксана абсолютно серьёзно. эта серьёзность сводит ей ноги. — я и не скрываю. всё хорошо. — подчёркнуто хорошо. хорошо до звёздочек в глазах, даже если сейчас она готова выть от непрекращающейся боли, что преследует её днями и ночами. за каждым углом и закоулком. снова оксанин вздох. её кивок, как неубедительное «убедила». вставшая между ними пауза и сдвигающиеся стрелки на циферблате. — а как там соня? — спрашивает осторожно, обманчиво легко опираясь на костыли, хоть и может без них обойтись. может, но не хочет. — с тех пор, как меня распределили сюда, мы видимся всё реже и реже. нецветаева поддаётся. опускает тему, готовая притвориться, что не замечает залёгших под глазами кругов, дёрганных движений и дрожащих от нервов губ с трещинами. — мы говорили о саше. ей чуть легче. шрамы, — оксана хватается за локоть правой руки, — затягиваются. но не сходят. мне кажется, она из-за них переживает. знаешь же, как их много. каждое слово — бомба, которую они передают друг другу, и соня мычит понимающе, пока перед глазами кульгавая в тот день, когда они впервые увиделись. блёклый призрак в рубцах. кусок раздробленного мяса. оттепель была обязана забрать за собой и этот образ. расплавить его, как комья раздражающего снега на тротуаре. соня ненавидит зиму. — она говорит, что саша её боится. — чего? — хлопает ресницами глупо-глупо, пока стонущая челюсть свисает вместе со светлыми прядями. — не могу утверждать. думаю, она просто слишком расстроена её состоянием. саша особо никого не признаёт. — пятерня зарывается в каштановые волосы, оксанин голос опускается ещё на октаву ниже. соня хмурит брови. опускает потемневший взгляд в пол. — как... — прерывается, ведь выдавливать из себя односложные фразы становится всё сложнее. — как именно она её боится? — холодок проходит по натуженному позвоночнику. соня чувствует неправильность от одного только «боится» в контексте этих двух. саша всегда была для сони, а кульгавая всегда была для саши, и весь её мир словно крошился на части оттого, что они умудрились нарушить даже это простейшее правило. основу того, из чего состояла вся их жизнь. — плачет и пытается спрятаться. им сложно видеть друг друга. соня винит себя за это. что-то в голове у неё звенит от этого, как ударом о церковный колокол. в памяти стоят кульгавой влажные глаза и круговорот её нескончаемых «прости». и кажется, лишь сейчас до неё доходит, за что та тогда извинялась. соня припадает затылком к стенке, уменьшая нагрузку на костыли. её дыхание ритмичное. ресницы, как всегда, дрожат. пальцы стучат по жалобно стенающему бедру. казалось, будто она опоздала. что уже не успеет сказать это важное «я поняла», «я поняла тебя, соня». и это видится таким глупым, таким неоправданно важным, что к горлу подкатывает вязкий комок, который необходимо сплюнуть. соне нужно срочно облегчить свою ношу. выбросить что-то карим глазам напротив сию же секунду. но они с оксаной молчат. их руки кусает холод, и от него не спасёт никакая весна, никакая оттепель, которую соня придумала от скуки, перемешанной с отчаянием. придумала от собственной слабости и невозможности заснуть без болеутоляющего. мерное сопение раздаётся в ушах. их минуты тикают и ускользают сквозь пальцы. тяжело двигать онемевшими губами. тяжело говорить, когда во рту вата. глаза-васильки покрываются коркой льда. тёплый мёд оксаны рядышком ковыряет его до хруста. и это единственный удерживающий её от рывка вниз фактор. от желания стереть себя в кровь по той причине, что, пока подруги страдают в соседнем блоке, соня не может помочь им и побороть только одну свою постыдную слабость. она шипит, потому что плоть вновь принимается нещадно гореть. прислоняется пуще к стенке, понимая, что ноги дрожат уже чересчур, а оксана наблюдает за её мучениями с состраданием. с сочащимся сочувствием из больших тёмных глаз, которыми словно гладит её, ласкает, приговаривает «где больно?», не зная, что больно везде. соня никогда ей в этом не признается. не тогда, когда видит, как у той из-под кофты выпирают ключицы, и какими тонкими кажутся запястья. не тогда, когда она наклоняется к самому уху с вопросом «соня, сонь, тут болит?», выглядя при том как мокрая от дождя собака, что потеряла дорогу домой. — всё хорошо. накрыло резко. сойдёт. — она отталкивает оксану, не даёт ей зайти глубже, не разрешает коснуться ногами своего дна, а та послушно отходит, точно лелея каждое сонино слово. и что-то внутри от этого у неё переворачивается вверх дном. соня, наверное, впервые заметила щенячью преданность окс. её верность, рвущуюся напролёт, привязанность, которой одаривала все их хлипкие взаимодействия. это поражает. это бьёт электрическим проводом всю её подноготную. вдруг начинает казаться, что слов в её жизни всегда было невыносимо мало. вдруг начинает казаться, что в жизни её не только кульгавая, не только саша, но и оксана недополучила что-то ценное. что-то, что соня могла бы дать прямо тут. после внезапного осознания соню почему-то клонит в сон. поэтому она прижимается к ней острым боком. опускает тяжёлую голову на худое плечо. ставит на хрупкую нецветаеву часть своего плесневеющего груза. и становится лучше. лучше, чем за все последние дни. а они — это мрак. не сходящие тучи. постоянные попытки заговорить, не венчающиеся успехом. слёзы пышных ресниц оттого, что в висках звенит, и сжимаются до треска кости. соня искала умиротворение и сдаётся, находя его в плече подруги. оксана затаивает дыхание, и соня улавливает это, но не ищет тому причины. пропускает наружу всё, о чём можно было бы подумать, видя, как у той подкашиваются колени, как загораются щёки, и как блестят глаза лишь из-за того, что та близко. ближе, чем раньше. ближе, чем с кем-либо ещё хотя бы на этот короткий миг, сотканный из фарфора. что-то вроде нежности одолевает соню. перекрывает её колючки, превознося на пьедестал щемящую рёбра благодарность за обычное присутствие. она окидывает взглядом оксану. оксана окидывает её взглядом в ответ. и внутри обеих — траур. теплота, возникшая на фоне удушающего мороза. боль подстёгивает их слиться воедино. скрепить бледные ладони и стать всем друг для друга ещё на пятнадцать минут. — я так устала... — одна и та же фраза, вылетевшая из разных уст. их одинаково хриплые голоса вымаливают жалобы, раздающиеся не эхом, но шёпотом. интимность происходящего для оксаны бьёт в расширяющиеся зрачки, а для сони она — способ согреться в чём-то, что нашла ещё там, за окном, в прошлой жизни, в которой когда-то было место и весне, и оттепели, и солнцу, что сейчас бесстыдно скрылось за облаками. ушло, так и не дав никому столь желанное тепло. — оксан, — пыл, с которым соня произносит её имя, заставляет нецветаеву напрячься, невольно сжать их сплетённые кисти, коснуться через пальцы чего-то изнутри. чего-то такого, к чему прикасаться нельзя. — что? — вопрос с удушьем. с розовыми пятнами на серых щеках. её связки рвутся, как кровоточащее в груди сердце. напускное спокойствие исчезает вместе со строго очерченными границ, которые григорьева с равнодушием стирает. григорьева, в которой решимость высказаться сильнее боли, вынуждавшей её молчать. — я люблю тебя. — с придыханием прямо в глаза. с лёгкостью отпущенного груза. она будто признаётся в любви всем вокруг. всем, кого знает. всем, к кому хоть раз испытывала чувства сердечные и умилительные. это не любовь просто к оксане. это любовь ко всему, что было у неё когда-либо. а мир останавливается. мир исчезает у оксаны под ногами. есть только соня. соня, которая смотрит серьёзно с насупленным взором. соня, у которой меж бровей морщинка и бледная, иссохшая кожа. соня, чьё изнурение передаётся ей воздушно-капельным путём. соня, которая для оксаны и есть мир, сокрытый в ладонях. она молчит. давится собственным языком, ощущая, как соскальзывает с её руки сонина ручка. как между ними воцаряется этот пар недосказанности. но сказать не может что-то лишь оксана. для сони всё ровно, как стенка, о которую она опирается. её душе спокойно. ей нечего скрывать. оксана может читать по глазам, и она видит между строк сони те немые слова. в них нет того, что она ищет. нет любви такой, какую она хочет. — я тоже. без запинок, почти машинально ответное признание выходит из неё тихим воплем. криком в пустоту — в сонин прямой лоб, внутри которого ничего нет. розовые губы с зажившим шрамом слегка приподнимаются, словно в улыбке, и в ней опять что-то трещит, изламывается, опадает. «я люблю тебя» значит что угодно, но не то, что безнадёжно сопит у оксаны под ложечкой. безалаберное отчаяние толкает её в бездну. оксана хватается за возможность сказать правду, зная, что соскользнёт. — сонь, я очень сильно тебя люблю. — зрачки трясутся. лёгкие спирает. истинное значение собственного откровения виснет на ней удавкой. внутри сони же наконец тишина, безмолвие и горячий дым. то, что сидело в груди зыбким песком, теперь теплилось на лице оксаны. в её глазах, отчего-то слезящихся под светом белоснежной лампы. боль сковывает конечности, и не будь её — она бы обняла нецветаеву, спросив, что случилось. ведь это просто слова. просто нужные им обеим слова, которые нашли своё место здесь. в коридоре больницы. в то время, когда надо жить, но они продолжают гнить, просто незаметно, невидимо, эфемерно. снова улыбка трогает губы. соня сквозь стиснутые зубы прижимается к оксане, носом упирается ей в скулу, нежная. такая безвольно нежная, что оксану потряхивает. заносит в игру «влюбиться ещё раз», когда это невозможно. невозможно полюбить глыбу обжигающего льда сильнее, чем сейчас. — ты холодная. — выдаёт она, боясь, невыносимо страшась сони, безбожно стоящей вплотную к её наэлектризованному дряблому телу. — знаю. — а та не видит. не замечает того, что делает с оксаной, и продолжает добивать её. говорить то, чего не говорила раньше никогда. продолжает быть чересчур мягкой, ласковой, любящей. — скучаю по нам. мурашки разбегаются по загривку. слепая надежда вспыхивает, чтобы сразу же потухнуть, потому что соня, будто бы уточняя, выдаёт следом: — по нам всем. по саше и соне. — её тон уничижителен. бесстрастность убийственна. а оксана никогда и ничего не сможет с этим поделать. — по тому, что было раньше. кивает. кивает так сильно, что в висках шумят волны и играет пелена в мёртвом взгляде. оксана, может быть, скучала намного сильнее нужного. — будь со мной, оксан. — переплетает их пальцы. жжёт ледяной кожей и смотрит прямо в глаза так, что та не может не вспыхнуть. не может не посмотреть тоже. украдкой. обманчиво. преступно. — несмотря ни на что. чтобы она, выдыхая, укрепляя рукопожатие, промолвила твёрдое: — буду.

***

щёки глупо розовеют, когда маф помогает ей сесть в кресло своей машины. но не от смущения. от страха вновь попасться. больницы, которая только что была за их спинами, больше нет. есть мкад. липкий ужас перед ним, который она боится выразить, но который маф чувствует, будто свою вторую кожу. — эй, — окликает её вкрадчивый голос, и соня ему безбожно поддаётся. — всё хорошо. она улыбается, как думает, своей кривой после аварии челюстью и уродливыми губами с крупным острым шрамом. улыбается, думая, что простирающаяся впереди неизвестность пугает не меньше рёва влетающего грузовика. улыбается, не зная, что делать дальше. её тело ломит. холодные всегда руки лежат на слабых обессиленных коленях. стальной взгляд старается быть ласковее и упирается в апрельский вид за ветровым стеклом. язык немеет от желания съесть ещё обезболивающих таблеток. лицо маф, шествующее по острым чертам напротив, вдруг напрягается. — что-то случилось? — спрашивает осторожно, ставя большую ладонь на её маленькую кисть, и становится неловко. до того стыдно, что она прячет взгляд, лепечет, отмахиваясь, быстрое «ничего» и переводит тему. — странно быть так далеко от девочек. мне не по себе. — говорит, чувствуя, как бьются об уши последние сказанные ей соней слова. их прощание, казалось, на время, выглядящее, как расставание навек. — соня сказала, что ей страшно быть одной. глаза маф искрят щенячьим блеском и словом «понимаю». где-то с минуту они сидят в тишине, пока одна заводит мотор, а вторая прокручивает в голове эти последние изолированные месяцы в картонной коробке, что наконец подошли к концу. вот она — свобода. возвращается так, будто никогда и не уходила. но соня уже ничего не сможет забыть. ни первого дня после комы, ни попыток учиться заново стоять, ходить, жить. к последнему ей даже сейчас предстояло приспособиться, постоянно думая, что без маф, всегда находящейся рядом, её бы оставили где-то в подворотне, без шансов на достойную реабилитацию. и благодарность в груди теплится вместе с горючим стыдом за собственную недееспособность и бесполезность, словно она была лишь уродливым горбом на сильных плечах своей девушки. девушки, которой она, чёрт возьми, не заслуживала. они съезжают с парковки под пение радио, уже через пару минут попадая в пробку. маф закатывает глаза, видимо, норовя продолжить их колкий, как игла, разговор. — мы навестим их совсем скоро. от моей квартиры больница находится довольно близко. будем жить вдвоём, как давно хотели. — мягкость интонации мафтуны пробирает до дрожи исхудавшее тело. и как назло, чёрные глаза с пушистыми ресницами смотрят на соню так, что вызывают кульбиты в изнывающем сердце. она никогда и ни за что не сможет от неё отказаться. губы подёргиваются на подобии радости. уставшая, соня расслабляется в теплоте маф так, что с языка у неё срывается машинальное: — мне бы хотелось для начала посетить их квартиру. брови маф встают торчком в немом вопросе «кого их?», а она, проклиная себя за возможную неблагодарность и наглость, продолжает чуть тише: — саши и сони. в кузьминках. недалеко от моей и оксаниной квартиры. её глаза бегло ощупывают выражение маф, ища там хотя бы намёк на недовольство, но его нет. вместо этого она смотрит на неё с нежностью, с готовностью исполнить каждое сонино слово, и это ту пугает. — конечно. у тебя есть ключи? соня кивает. заражается любовью в ответ. всё кажется таким катастрофически хорошим, что страшно упустить. промазать. испортить своей грязной кожей в саже. оставить на золотой, поблёскивающей обивке отпечатки своих зависимых, трясущихся пальцев. и если раньше, искусственно остающаяся навеселе, соня могла находить доброту и заботу маф не как что-то должное, а просто вполне приятное и оправданное, то сейчас она ощущалась как удавка на синюшной от синяков шее. абдиева бросает на неё последнюю сокрушительную улыбку и возвращает своё внимание на дорогу. соня, испуганная, скрывает беспокойство под нарочитым равнодушием, впиваясь пальцами в кресло и прогоняя мысли, что ремень в случае чего их не спасёт.

***

по бесконечно длинному пути от центра до окраины видна разница в личинах маф и сони. её красивые аккуратные башни и сонин скромный девятиэтажный максимум встречаются с треском лобового стекла. на соню впервые за весь год смотрят её не прочищенный кое-где асфальт, мусорные баки, алкомаркеты, сады и школы. места, в которых она облюбовала каждый миллиметр. места, в которых жила она прежняя. возвращение сюда ощущается как возобновление прошлого. как увидеть призрак знакомого тебе человека. они с маф паркуются возле подъезда саши с соней, а она уже вертит ключи от напряжения, чувствуя, как трещат внутри кости и сводит мускулы. маф с интересом бормочет что-то ещё из их короткой общей жизни с девушками, пока григорьева еле волочит за собой ноги, сквозь пелену тогда выпитого алкоголя вспоминая каждую пройденную секунду в этом районе. миг, когда они сели в сонину любимую машину. миг, когда девочки тащили её по ступенькам. миг, когда она вышла из своей квартиры. под ногами уже не хрустит снег. уши не огревает холод, но руку, коснувшуюся двери в подъезд, всё равно царапает огнём. соня опускает лицо в пол, ловя минувшие здесь воспоминания. ночёвки до шести утра, потому что троим из них всегда нужно на работу. праздники с открытой пробкой из-под вина. скуренные сигареты на лет как пятьдесят прокуренном балконе. глаза в глаза, гарантировавшие вечность их забавному квартету. — на каком они жили этаже? — спрашивает маф, вытаскивая её из той жизни, как из толщи ледяной воды.

***

— здесь ещё больше холстов, чем тогда. — говорит маф, с воодушевлением осматривая работы кульгавой. её широкие пальцы, не удержавшись, скользят по плотной бумаге, ощупывают чёткие карандашные линии, пока соня еле заставляет себя взглянуть на них. идея прийти сюда уже не казалась такой хорошей, но им всё равно нужно было бы заявиться в эту квартиру с окончанием срока платы за аренду. — так красиво! — громкий бас маф заставляет трястись картонные грязные стены. соня в своей перманентной тоске ходит по тридцати квадратным метрам с понурой головой. тут — диван, на котором они спали. там — комод с их немногочисленной одеждой. это — полка, сделанная лично сашей для маленькой коллекции сониных книжек. и запнувшись о книги, она как раз замечает одну. на полу. — что это? — положив голову на её плечо, спрашивает маф и, завидя объект внимания, сразу берёт его в руки. «поэзия серебряного века» величиной почти с ладонь абдиевой смотрится сюрреалистично. — это сонина. она любила читать. — произносит та потерянно, словно тонущий в море, хотя ей и не надо было этого говорить. ведь открыв первую же страницу, можно увидеть характерное «принадлежит соне кульгавой», написанное чёрной ручкой. маф корчит губы в по-доброму усмехающемся «о». её пальцы тормошат торчащие розовые стикеры и перелистывают пустые странички. — владимир соловьев. — декламирует, а соня съёживается, зная заранее, что услышит. — в сне земном мы тени, тени. жизнь — игра теней, ряд далёких отражений вечно светлых дней. её слегка подташнивает. стягивает в привычной телесной и диковинно моральной боли от вставшего перед глазами призрака младшей из подруг, что так же, как маф, стояла тут, читая и читая эти глупые стихи вслух. — красиво. и тут столько заметок! я будто подглядываю в чей-то дневник. — книжка шуршит, проматывается как плёнка. как вся жизнь кульгавой, заточенная в этом сборнике. — давай отдадим его ей. — выдаёт с придыханием, не выдержав. чувствуя, что не хочется оставаться в этой квартире. и что к маф уходить тоже не хочется. хочет к соне. хочет к ничего не помнящей саше. хочет туда, где ей было хуже всего. лишь бы не сюда. лишь бы не в минувшее, что глядело на неё в упор, осуждая-осуждая-осуждая. а маф точно ощущает напряжение в воздухе и, кладя книгу в сумку, накрывает попутно рукой её худые плечи. у сони мурашки по коже. маф дышит медленно, умиротворённо ей в ухо, бормочет слова успокоения, останавливает вялую дрожь. — конечно. — и сказав это без тени упрёка, обнимает за пульсирующую болью спину. она глотает это молча, думая, что сейчас умрёт от силы обхвативших её мук. но ради маф, ради них, обещавших пройти через всё вместе, улыбается. обнажает ряд желтоватых зубов, готовая сделать первые неуверенные шаги в сторону новой жизни.

***

«надо пойти к соне», — решает оксана, когда ходит по продуктовому после звонка с григорьевой. «она расплакалась, когда я сказала, что выписываюсь», «она очень расстроена и чувствует себя как никогда одиноко» и подобные-подобные фразы не могли не ударить её по вздымающейся груди, заставляя видеть перед собой только эти два печальных глаза. ей опять же попросту не хватало времени, чтобы закрывать все потребности сони в общении, которые та отрицала, но где-то ближе к выходным она могла выкроить себе часа два на встречу, чем и собиралась воспользоваться. хватает с верхней полки самое дешёвое молоко, недоверчиво присматриваясь. оксана не в своём районе и даже не в центре. устроилась на новую работу, устав от старой, которая только и делала, что напоминала о саше. а теперь озиралась всюду как кошка, ведь потёртый кафель и криво наклеенные ценники не вызывали симпатии. наоборот. всячески отталкивали своей схожестью с её первым домом и его жутко торчащими откуда-то деревянными заборами, проваленными в землю хрущёвками и выходом в тёмный лес, откуда по ночам слышалось страшное неизвестное завывание, доводящее ту маленькую девочку, которой она когда-то была, до ужаса и согнутых в одеяле ног. там был и почти такой же магазин с мигающей жёлтой лампочкой и не отмывающимися пятнами грязи, с просрочкой в качестве товара и одним-единственным продавцом, сидящим у кассы с утра до поздней ночи. а ещё с полным отсутствием покупателей, кроме таких, как она. погрязших в бедности чудаков. потому оксана даже не слышит, как громко в поздний час хлопает дверь, и как быстро шуршат в сторону молочного отдела две пары промокших от дождя ног. она обращает на них внимание только тогда, когда парень, рослый и светлый, трясёт за плечи низенькую школьницу в неопрятной юбке, а та заливисто хохочет и щебечет еле разборчивое «стёп!» на оксаны нахмуренные брови. её всегда будоражили парни с именем брата, которого она лет десять не могла найти. все степаны, что встречались ей на улицах, на работе, в больницах были не более, чем триггером. спусковым крючком в детство, лишённое радости и запертое в затхлом чулане. но каждый божий раз они всё равно её заинтересовывали. приковывали взгляд, который она обращает и сейчас, всматриваясь в короткостриженую каштановую макушку, бледную веснушчатую кожу и потёртый спортивный костюм. она опять задаёт себе вопрос «а что, если?» и опускает уголки лезущих наверх губ. глупо же. названный стёпа всё ещё трясёт школьницу, может, класса девятого-восьмого, с тёмными косами и миленьким вздёрнутым носом. она бьёт его по плечу и показывает украдкой тихий палец, пока тот, смеясь в кулак, сминает её влажный рюкзак. оксана невольно вспоминает, как похожим образом игрались её брат и сестра, когда они жили в детдоме. постоянные стычки и мелкие драки, заканчивающиеся не обидами, а смехом. не слезами, а объятиями. такие они были — не совсем типичные брат с сестрой, что никогда не шли друг против друга. и оксана, бывшая им скорее матерью, не могла никак вторгнуться в эти особые отношения, в эту связь, сквозящую той особенной любовью, до которой не дотронуться. — козёл, с тебя мороженое. — посмеивается девчушка, тыча в грудь парня указательным пальцем. — за то, что такой долбоёб. — камилла нецветаева, вы случаем не совсем обалдели говорить такое в лицо лучшему студенту юрфака мгу? — задор блещет на розовых губах. участившееся сердцебиение вдруг находит схожесть этих губ со своими. теми, что она видела ежедневно в зеркале. теми, что принадлежали когда-то мальчику, которого она любила больше всех на планете. — еблан, ты общагу завалил. — ого, а ты у нас самая умная! сначала сдай свой огэшный пробник выше двадцати баллов, мелочь. — ты не офигел? я максимум получила за него. — и «камилла» бьёт «стёпу» рюкзаком. камилла и стёпа. камилла и стёпа. камилла и стёпа. камилла и стёпа. камилла и стёпа. камилла и стёпа. дыхание у оксаны замирает, и она не может оторвать своего следящего взгляда, который через минуту замечают они. её, кажется, брат и сестра. они не перешёптываются и не впиваются таким же внимательным, как у неё, взором, а будто привыкшие к странным, плохо выглядящим незнакомцам, уходят, наполнив пакет шоколадными коктейлями. в эту минуту хочется закричать. сказать «стойте». схватить за плечи мелочь в косах (потому что до парня уже не дотянуться) и вглядеться-вглядеться внимательно в её лицо. найти там отголоски той малютки, которой она меняла подгузники и чистила зубы. той девочки, которой она читала сказки и расчёсывала спутанные жидкие волосы. сколько на свете камилл нецветаевых? сколько из них бродят ночью со стёпами? с таким же тощим, веснушчатым стёпой, что был у неё в детстве. был как её собственный ребёнок в оксанины обычные шесть. девочка и парень выходят из магазина. оксана, старающаяся примирить беспокойное сердцебиение, сказать себе «успокойся», пулей летит за ними. а когда видит их за углом, сама не понимая, зачем, спешит пойти следом. буквально идёт по пятам под покровом чёрного ночного неба, по незнакомому ещё району, по злачным тёмным улочкам. камилла со стёпой всё о чём-то переговариваются, а она даже не может в это вслушаться, потому что в мыслях — стекловата и изрезанные локти. патока и вязкая слизь. её шагов, направленных к ним, не слышно под дождём. тень скрывает крадущийся силуэт. а они всё не останавливаются, всё говорят и идут пешком не в ливень, но так, будто им и это не в первой. что-то вроде тревоги цепляется за воротник её кофты. одна мысль о том, что эти двое в одних блузах и палёном адидасе могли ходить в темень, глушь и холод по улице, вызывало сопение в боку, ворчливое недовольство, что было ещё до их разлуки. оксана уже считала этих ребят родными, и подобная реакция пугала её до кусачих мурашек. вот они продвинулись к круглосуточному ларьку. стёпа взял себе сигареты, а оксана спряталась за переулком, не зная в целом, почему вообще прячется, если они её не знают. но вдруг ответ выстреливает сам собой. в том-то и дело, что не знают. — дай попробовать. — слышит она, чувствуя, как краснеют щёки с красноречивым «дурёха». — не дам, ты что, дура? — выходит изо рта стёпы вместе с клубком серебристого дыма, и оксана мысленно показывает ему палец вверх за то, что, в отличие от неё, всё ещё оберегает их маленькую камиллу. «сестра» громко и показушно вздыхает, но не пререкается, издеваясь над парнем, когда его только что зажжённая сигарета потухает. — блять. да пойдём уже домой скорее. — выстанывает он, бросая бычок в урну. — что смотреть будем? — их ноги вновь начинают своё быстрое-быстрое движение, и оксана подмечает, что в физическом плане они явно лучше неё с гордостью и одышкой, разрешающей грудную клетку. её бег равнялся их обычному шагу. — хм-м. может, пилу десять? — предлагает парень, прижимая девочку к себе за тощие плечи. — фу. отстой. — в темноте она еле улавливает блеск её волос, но всё же он есть. служит, как путеводная звезда для краснеющих от слёз глаз оксаны. — тогда что ты предлагаешь? снова твой аркейн? — выдаёт тот возмущённо, забирая руки с её плеч. — а что? не нравится, когда я обсираю твоих кейтлин и вай? — даже не видя лица, оксана может заявить, что у камиллы сморщился нос и сдвинулись к переносице аккуратные брови. «брат» вздыхает. страх — называть его так, но одновременно до безумия хочется-хочется-хочется. — мало того, что малолетка, так бонусом ещё и гомофобка. — они замедлили шаг, что могло значить о конце маршрута. о том, что они дошли до своего дома. каким он был, этот дом? была ли там мама? она от всей души желала верить, что нет. — нет, я просто мыслю рационально. — голос умницы-заумницы кажется ей незнакомым, но он нравится оксане, так как напоминает обо всём, что та упустила. что бездушно утекло сквозь пальцы с её строптивым бездействием и утяжеляющей действительность апатией. пришли. подъезд в пятиэтажном хлипком здании. они заходят в него, продолжая препираться, а оксана остаётся снаружи и трясётся. чувства стояли такие, как при панической атаке. с невозможностью сдвинуться с места и недостатком кислорода в лёгких. и только тогда, когда после камиллы со стёпой остаётся лишь мираж, пульсирующий под веками, ей удаётся взять телефон в руки и сфотографировать улицу с подъездом. зачем? она, правда, не горела желанием знать ответ на этот вопрос. точно её голове могла взбрести какая угодно сумасшедшая идея, а для того, чтобы не разочароваться в себе ещё больше, надо просто не анализировать свои поступки. завершающие штрихи. вспышка камеры. запись в заметках. дрожащие пальцы и плач, растворяющийся в дождевых каплях.

***

день второй, и оксана всё не успокаивается. рвёт и без того плохие волосы, идёт в тот же магазин в надежде, что те ребята вернутся, но они не приходят ни днём, ни вечером, ни ночью и заставляют её сходить с ума. до преследования доходить не хочется, хотя нутро так и горит этой идеей. этой горящей мыслью на краю бездны, в которую она падала без оглядки. забывает обо всём, что хотела сделать до этого. обо всём, что планировала ранее. теперь её голова забита мыслями о них-о них-о них-о них, и оксана не знает, как ей поступить и куда податься. обрастает ужас до того, что её тянет прижать руки к горящей плите, лишь бы под кожей не чесались эти два имени: стёпа и камилла. камилла и стёпа. она думает, что абсолютно одинока в этой ситуации. что выхода нет, сколько не ищи его. сколько не проси. и только на третий день понимает, что просить и не надо. что помощь, возможно, есть, и номер её забит у неё как «мафтуна».

***

— алло? — бормочет она в телефон и подвигает его ближе к уху, ища средь бела дня место работы абдиевой. — здесь я. выйду тебе навстречу. жди. — отключается та тут же от звонка с такой быстрой фразой, пока оксана остаётся в ступоре, думая-думая-думая об этичности своей просьбы. но минут через десять маф оказывается рядом, и никакие формальности уже не имеют значения.

***

— так тебе нужно найти камиллу и стёпу нецветаевых? — спрашивает маф бережливо, ещё не успевшая до конца выйти из сурового рабочего образа. — не надо. я нашла их. — уверяет её оксана, поднося ко рту заказанный кофе и булку. — они живут вот по этому адресу. глаза той упираются в телефон. в вымазанное дождём название улицы. но оксана готова всё уточнить, готова доказать, показать, лишь для... — для чего ты это показываешь, раз уже нашла их? я думала, тебе нужен целый поисковый отряд. — подвигает к губам кофе, хрипя и мучительно откашливаясь, маф. — мне просто нужно для начала узнать, как они жили все эти годы. и как живут. поверь, я... — не можешь этого сделать? хорошо, понимаю. всё пучком. — с придыханием произносит и отпивает ещё кофе, расслабляя всклокоченные нервы оксаны. — спасибо, маф. огромное. — благодарность у оксаны искренняя, смешанная со стыдом от идиотского чувства ревности, что иногда до сих пор её накрывало. но в целом, она невыносимо уважала девушку напротив, хотя и стеснялась то показать. маф пожимает плечами, и между ними виснет тишина, которую заполняет только лязг шин и разговоры людей, сидящих рядом за такими же маленькими круглыми столиками. оксана оглядывается, всё ещё покрытая мурашками от ощущения надвигающейся бури. — так, — припоминает о себе абдиева. — у меня в последнюю неделю завал на работе, поэтому... — говорит она и исчезает под столом, шурша чем-то в своей сумке. оксана с интересом наблюдает за этой картиной. — вот. — вторит она, хлопая по столу маленькой... книжкой? — это сони. передай ей в больнице. я не смогу туда пойти. хоть ты её обрадуешь. оксана опускает глаза и вздыхает, узнавая очень хорошо тот самый сборник стихотворений. — хорошо. ты-то сама как? будто не выспалась. — интересуется, параллельно оглядывая те же страницы, которых касались сонины пальцы. которые и принадлежали исключительно сониным пальцам. а мафтуна реагирует на это запоздало, бледная, а не золотистая, как обычно. — нормально. это всё работа. — оправдывается, а выглядит так, будто врёт. у оксаны-то на лжецов нюх. сама такая же. но права лезть в душу абдиевой она не имеет, потому лишь супит брови в неказистом выражении, пытаясь прочесть ту, у которой, казалось, всё всегда получалось прекрасно. идеально, как сказала бы прошлая оксана. завидующая оксана. оксана с кучей пустоты в больном мозге. — ну... пока? — пока.

***

соня на коленях перед сашей, преклоняется ей словно христу, когда как на самом деле сидит всё так же на инвалидной коляске, не зная, как подступиться ближе. потому что кусок льда между ними не хотел таять, а она боялась холода. боялась обжечься о него и пораниться. саша ведь выглядела... поразительно опасной. лежащая и больная. такая, что никогда не смогла бы её ударить, смотрит так, что соне становится страшно. как она могла описать этот взгляд со стороны, не зная, что у той в голове? во-первых, это явно очевидная ненависть, прорывающаяся сквозь зрачки. и соня не знала-не знала-не знала, почему на неё злы, да не в силах была сделать хоть что-то, дабы убавить это напряжение, этот страх, скользящий по позвоночнику от озлобленных, сдвинутых бровей и губ, пытающихся сказать, что-то передать ей, вероятно, прокричать в ухо со словами «я тебя ненавижу». во-вторых, нежелание даже находиться рядом с ней. она же не слепая. видит, как саша морщится. как кривит губы, когда она приходит. как сама испытывает дёрганое смертоубийство, только находя отклик в её глазах, это сумасшедшее внимание. желание «слиться воедино». соня вздыхает, боязная. цитирует выученные фрагменты из библии и бесконечно сильно хочет стать ближе. а для этого, как она считает, нужен только бог и его влияние. лишь то, что привело их к поцелую в том мире, могло сидеть в боге, в вере, о которой саша возымела весьма нерадостное впечатление, но узнать об этом соня не имела возможности. как и не имела возможности узнать, что саше она не просто ненавистна. она ей отвратительна. отвратительна, как бог. как рай, как ад. как ангелы и черти. как прикосновения к языку. к бёдрам. к груди. отвратительна, как и все те, что были рядом с ней каждую секунду. саша видела. жмурила слезящиеся, злые глаза, пыталась их оттереть, не понимая, почему рука не поднимается, почему тело не двигается, почему в лёгкие не поступает воздух. видела, не узнавая сущность перед собой, кишащую змеями на дьявольской голове, с шипами на руках, которыми пыталась трогать её, которыми хватала за руку — единственную, которую могла чувствовать, и покрывала ту язвами прихлопываниями губ и кражей эмоций, порезами и царапинами глубины которой боялась с содрогающимся и ноющим сердцем. саша стала пустой посудой. океаном без дна. и соня, как та, что любила её, стремилась быть рядом. с ней и господом. но всё, что она получала в ответ: панически яростные чувства, пылающие от обычных слов. от обычных действий, после которых она злилась, злилась и злилась, падая куда-то вниз омертвевшей душой. а саша убила бы её. честно. убила, чтобы не видеть призраков у той за спиной. всевозможных, невыносимо страшных ангелов и чертей. христа, беснующегося за спиной. деву марию, причитающую о непорочном зачатии и его обязательном исполнении. она ведь всё равно не помнила, кто это. кто это «с», постоянно её преследующее. кто он или она? приходящая к ней каждый раз, говорящая постоянно, не умолкающая. казалось, желающая придушить. или же это она желала её придушить. сомкнуть руку на чужом горле и мять до хруста. а после, сверху, когда всё закончится, посыпать тело святой водой, чтобы сбежать. чтобы ни о чём не думать. чтобы умереть, не видя её. не видя её страшное, неказистое лицо монстра. смазливого боженьки, освещающего мир обманом и прелестью лжи. обвинения летят стрелами, и соня чувствует их. гнётся под ними, проткнувшими её стонущую грудь. её чувства, разлагающиеся на части. желающие мольбы, примирения, дня сотворения мира, в котором они были счастливы. когда-то же они были счастливы? и размышляя об этом, соня не замечает ничего. не глядит, не слышит, не ощущает то, как достигает края, как соскальзывает со всё это время трясущейся коляски прямо на колени в ноги саши, подобно поклонению к христу, коим та и являлась. нет. христом и антихристом в одном порченном лице. тело её разрывает боль. крик прорезает горло. а в глазах у саши, что начали слезиться, пляшут черти, когда она смотрит на «с», на нечто, что вызывало в ней ворох странных ощущений. садистское, дьявольское отражается в зрачках. в её двойственном ко всему отношении. в беспощадности, с которой она ограждает злополучное «с».

***

оксана спешит в палату к саше, не найдя кульгавой в её собственной. за спиной у неё лёгкий рюкзак, а чёлка прилипла ко лбу от пота. дойдя до заветной двери, она даёт себе отдышаться и со стоном открывает её. скрип — и глаза по пять копеек от увиденного. саша, что плачет маленьким ребёнком, глядя на это всё. соня на коленях, упавшая с инвалидной коляски, бормочущая без остановки «господь» и не поднимающая ни на что своего настырного взгляда. соня, что пугает её. соня, из-за которой она сию же секунду выходит, чтобы позвать медперсонал.

***

соню забрали в палату. на вопрос оксаны, не отразится ли падение на дальнейшем её состоянии, не ответили. а она и не настаивала. правда, расстроилась, что не сможет отдать переданную ей вещь. и лишний раз не пререкаясь, нецветаева, когда появляется возможность, направляется к ждущей её саше.

***

она заходит с мерным стуком и трепыхающей грудной клеткой. заходит, не думая, что так быстро теряет весь пыл. ведь кажется, что она никогда к этому не привыкнет. к неживой саше, что всё ещё может дышать. но жизнь продолжается и так же по наклонной идёт вперёд, в странную сказку быль. и как бы та не хотела нажать на тормоза, разрешено было лишь взять стул и усесться на него. подвинуться ближе к больничной койке и затрепетать, налившись кровью, стынущей в жилах то ли от капли не сходящего страха, то ли от вечно царящего тут холода. дрожь струится по позвоночнику. нецветаева поскуливает. сидя здесь, она ощущала, что мёрзнуть не перестанет. хотя бы потому, что вид саши доводил её до мурашек, гусиной кожи, покрытой испариной и точно коркой давно забытого льда. испускает вздох. раз, два, три. чтобы только отдышаться. прорезать тишь с глухим: — привет. оксана смотрит, как медленно приподнимаются сашины веки на это нарочито будничное, не к месту взявшееся слово. как качается её выпирающая из-под одеяла рука. как мучительно та приоткрывает губы, чтобы только собраться что-то сказать и не сделать этого в итоге. как пробуждается будто ото сна, ещё ни к чему не привыкшая. а она видит. видит это: стынь в пустых глазах. в них водой разбавленную синеву. подрагивающие мучительно ресницы. саша озирается ошалело, с преувеличенно раздражённым «о» в не соображающем взгляде. и это так больно, так по-глупому больно царапает рёбра, что она вновь чувствует прилив возвращающегося удушья и раздирающего горло всхлипа. но ничего. она держится, стискивая кулаки. держится, хмуря и без того всегда напряжённые брови. держится, взращивая в себе ту отринутую нежность только для того, чтобы не пугать лежащего перед ней ребёнка. а саша и была ребёнком. грудничком, недавно выведенным из материнских объятий. новенькой в доме малютки, пока не осознающей горечь доставшейся ей доли. кем-то, о ком оксане велело позаботиться её отчаянное сердце, не способное оставлять что-то на волю равнодушной судьбы. руки горят. потряхивает. и кажется, что озноб, сотрясающий их, бил точь-в-точь внутрь саши. выходил эхом из пустоты, висящей в её голове. не проникая, не трогая ничем её нерадивое безразличие, её каменность, сквозь которую проступали изредка вспышки старого, не огранённого прошлого. их прошлого. в глазах саши оксана не увидела того узнавания, на которое так надеялась, но хотя бы страх из той выветрился, став полупрозрачным напоминаем о хрупкости её психики. и беря то в учёт, она не спешила. не торопилась вытаскивать из подруги щипцами всё, что ей было нужно. — я принесла тебе кое-что. — наоборот. вытаскивать что-то будет саша из оксаны. — он сонин. маф взяла из вашей квартиры. — говорит тихо и мягко, продолжая, лишь когда убеждается, что та точно слышит. точно слушает, вцепившись глазами в её серое лицо. непонятно, чего она хотела этим добиться, но после этой фразы что-то будто переменилось в воздухе. в его температуре. в том, как реагировали на него лёгкие. словно хрустнула в тишине грудная клетка. — тебе понравится. — с искренне растянувшейся улыбкой предупреждает окс, не замечая, как сама плавится. становится, как зефир. как пух. как тополь. и тут же режется о невыносимую сталь хладной саши, смотрящей с вопрошанием и налёгшей тенью на шуршащий пакет у неё за пазухой. быстрое «наверное» стирает поспешно вылезшую самоуверенность, а губы, поднятые вверх, опускаются. крючкова реагирует на всё ровно, иногда вздыхая от чересчур сильно колотящейся боли в вогнутом приплюснутом теле. оксана вынимает потрёпанный свёрток, наблюдая внимательно, как загораются угольки у той во взгляде при виде того, что она возможно вспомнила. сборник стихотворений осторожно опускается саше на грудь. тот весь исписан изнутри. горчит «принадлежит соне кульгавой», выведенным чёрными чернилами. торчит ярко-розовыми стикерами. ощущается, как прикосновение к жемчугу. к морскому дну. ко времени. саша опускает глаза вниз, смотрит в книжку, без разрешения обосновавшуюся на её одеяле. в золотые буквы на обложке. в «поэзию серебряного века» на тёмно-синей глади. нос чуть морщится. подбородок дрожит. и выглядит это так, будто оксана бросила ей горящий факел, а не вещь из её собственной квартиры. — хотела просто показать тебе. — неловко поджимает губу, чувствуя, как холодеет низ живота. — напомнить о доме. — с опаской, едва-едва, не в силах сдержать брызги искренности, сквозящие через налёт расточительной бережливости. а выражать те всё равно сложно, когда саша, находящаяся лицом к лицу, настолько недосягаема. далека от оксаны. не похожа на неё. куколка. робот. младенец. звать этот холодный кусок плоти и крови можно по-разному, но в первую очередь это её саша, её подруга. и кощунство для оксаны — злиться на то, что та ведёт себя не как обычно. не так, как раньше. кощунство — требовать вернуть ту сашу, которой уже нет и быть не может. наглость. нечеловеческая наглость. и ей на плечи опускается груз предательства своих же принципов, когда, смахивая вновь выступившую слезу, она срывается на крик о том, как это всё несправедливо. но в действительности лишь молчит, слушая, как размеренно дышит саша с помощью аппарата. как та с каждой секундой сильнее теряется, млеет, редеет, превращаясь в стекающие по окну дождевые капли. тишина. и характерные кап-кап, идущие откуда-то не из этого мира. оттуда, куда оксане возвращаться совершенно не хочется. — мы скучаем. — признаётся с сухим всхлипом, подскакивая невольно со стула и видя, да, не пропуская то, как поблёскивает в зрачках саши нечто иное. новое. и для неё это лучший повод продолжить. — я скучаю. — с пылом. — сильно. — с чувством. с тихим скрежетом о зубы, с ногтями, впившимися в ладонь, с нервом, вибрирующим о каждый её выдох. ожидание трещит. бьётся о череп. но воля у оксаны железная, кованая. дающая держаться за колючий провод несколько часов кряду. но саша этого, конечно, не знает. хотя чувствует. по крайней мере, она так думает, заприметив ещё одно изменение. ещё более заострившийся взор, утончённый и зыркающий. тот, что ощущается как проникновение в кожу. как голая плоть и правда, встающая полубоком. впервые за всю их встречу оксана думает, что саша смотрит на неё. смотрит намертво приклеенным сводом. смотрит с живым неприкрытым интересом. смотрит так, будто знает её. знает оксану. и эта мысль, спасительная и свежая, радует так сильно, что она почти задыхается. давится воздухом, который в палате особенный. не такой, как в любом другом месте, и на секунду ей кажется, что его можно обхватить пальцами. взгляды пересекаются снова. глаза. они говорят ими. передают через них те слова, которые всё это время не могли найти выхода. оксана тянется ближе, чтобы увидеть мельчайшие крапинки, поблёскивающие на больничном свете ракушки. вглядывается-вглядывается в бескрайний океан, читая по волнам то, что та предположительно хотела сказать. потому что изо всех сил желала верить. что их связь всё так же мощна. что они так же могут говорить немо, молча питаясь болью друг друга. вспоминает день, который всё испортил. помнит, как слова её о чувствах к соне ранили крючкову. как смогла за пару мгновений искупить эту жертву. как саша пришла пьяная, плачущая, шепча «кажется, я люблю её», и понеслось, покатилось снежным бураном то, что так безбожно забылось. а может и нет. ведь всматриваясь вглубь, она словно видит отражение той самой саши. саши, ещё живой. саши настоящей. саши, чей голос пока не стёрся в зыбучий песок. та кричала. билась в разрывающих связки воплях. просила остаться. просила не уходить. так она предполагала, продолжая пытаться разгадать всё, о чём только могла говорить саша, изредка моргающая и совершающая тяжёлые вздохи-выдохи. — что ты... — бормочет бессознательно, чувствуя, как слова вырываются сами, без разрешения. — что ты пытаешься мне сказать? и со стороны это так нелепо. спрашивать что-то у того, кто не может ответить. кто, быть может, даже ничего и не чувствует на самом деле. но оксанина вера уже стала тверда как кремень. как сашины голубые глаза, от вопроса нецветаевой потемневшие и заблестевшие, обрётшие после него такой выразительный чёткий контур, что она не способна была сомневаться — изнутри что-то отчаянно рвётся наружу. помалкивает. вслушивается в хлипкие удары сердца. в ритм не сформированных предложений. а саша смотрит. смотрит, не отрываясь, пока оксана не замечает, как по щеке её скользит слеза. чистая маленькая капля, молча текущая вниз. к тонким бледным губам. и сама она в этот момент становится прозрачной, хрупкой, немощной, точно недавно рождённое дитя. и дитё всю трясёт, горчит, хотя на вид та почти прежняя. правда, бесконечно молящая о чём-то, что оксана не в силах разобрать. только чувствует озябшей кожей силу этой просьбы. именно просьбы, искрящейся в зрачках, радужках, скривившихся губах. снова «что ты пытаешься мне сказать?», будто получившее своё подтверждение. оксана теперь не могла быть не уверена в том, что с ней хотят заговорить. не могла считать сашу пустым куском плоти и крови. это всё ещё была она. что бы ни случилось, это всегда была и будет именно она. — я вижу, что ты здесь. со мной. — произносится на одном дыхании. оксанины руки треплют кромку её одеяла, точно пытаясь сдержать желание стиснуть подругу в невозможных для неё крепких объятиях. — и знаю, что ты вернёшься. я вижу, что ты хочешь поговорить. — тон, изначально бесстрастный, вновь подрывается, напоминая собой беззвучное рыдание. — мы сделаем это. обязательно. блять, мы ещё столько всего сделаем. и есть в этом обещании нескончаемая горечь, жалящее сожаление, которым оксана нанизывает тело под собой. капает на него горячим воском, точно ложью, обманом, в который так и хочется уткнуться лицом. а саша слышит. и саша реагирует. плачет. тихо, слегка заметно. спуская мелкие слёзы медлительно, заторможено, заставляя внутренности оксаны скручиваться и краснеть от холодеющего стыда и желания воплотить собственные слова в реальность. как бы сильно они не были сложны в воплощении. больше она не говорит. они не говорят. оксана даже не рассказывает о брате с сестрой. о том, как неожиданно нашла их. о том, как те выросли, какими красивыми в конце концов стали. это не важно. пока что ничего не важно, кроме них двоих. их молчания, граничащего с рёвом. их разговоров, начинающихся не с губ, а со взглядов. тех, что они лишь сейчас обрывают, лишь сейчас отрываются друг от друга, чтоб хотя бы отдышаться. она на стул усаживается поудобнее, отсчитывая, сколько ещё осталось до конца посещения. до их очередного разрыва, после которого оксана обязательно почувствует боль от отсутствия её возле себя. но на размышления об этом не остаётся выдержки, и оперевшись головой о белую стену, нецветаева сама не замечает, как засыпает. как поддаётся усталости, сопровождавшей её на протяжении недели. как оставляет сашу, безудержно пытающуюся поглядеть на неё вновь, оставляет сашу, которая действительно кричала ей в профиль хриплое «оксана!», которая взаправду желала кое-что сказать настолько сильно, что перестала ощущать воздействие монстров перед собой. перестала бояться их, послала тех к чёрту, только бы доверить подруге камнем свисающий с неё груз. да её уже не было. и мольба саши так остаётся неуслышанной. непонятой. напрасной. той, о которой никто никогда не узнает. о которой будут гадать и гадать, не сумев понять, что это был лишь детский каприз. лишь желание увидеться с мамой. ведь впервые за много лет ей привиделись ясно эти глаза. небесно-голубая кайма, слепящая взгляд. взмах длинных густых ресниц. бесконечная преданность, похожая на собачью, которую уловить она смогла только сейчас, слишком взрослая для того, чтобы вновь продолжать любить. а так хотелось. воистину. она очень этого хотела. настолько, что готова была бы вновь присоединить себя к пуповине, преломить собственную волю, лишь бы быть снова дочерью. дочерью матери. её дочерью. дочерью женщины, что отказалась от неё ради бога. саша не замечает, как начинает беззвучно плакать, как трескается в безволии грудь, как где-то внутри разлетается крик, когда снаружи это только хрип, лишь горсть тех чувств, что кипятили обетованную плоть. она цепенеет, продолжая смотреть на взор, взятый из глубин детства, восстаёт перед ней коконом раскрывающейся бабочки, что вот-вот упорхнёт от неё. опять. саша не может позволить этому случиться. не может потерять крупицу той связи с прошлым, в котором, как оказалась, ещё не знала ничего ни о боге, ни о дьяволе. а мама всё ускользала. мама взирала на неё так же, как в их последнюю встречу. будто прощаясь навсегда, будто зная, что они больше не увидятся, но продолжая молчать, продолжая делать вид, что её не существует. стон срывается с хладных губ, но до того, чтобы стать словом, ему ещё далеко. отчаяние кромсает кожу. саша, скучающая до смерти, так и не смогла объяснить, по кому скучает. и в кровати больничной палаты она словно качается в утробе, соединённая с плотью матери. и это тепло, висящее там — единственное, что на мгновение делает ей легче, позволяет не дышать, но ловить кроткие полувздохи. не жить, но уподобляться пародии на неё. на жизнь, скрученной проволокой царапающей шею. паника уходит. остаётся безмолвие бессознательности. то бесконечное плавание, в котором саша предпочла бы остаться, не рождаясь вовсе. чувствуя лишь приятный жар и хлипкое дыхание той, что хранила её под сердцем. она бы внимала его ударам, с каждым стуком обретая человечность, но не достигая её полностью, не превращаясь в то, чем являлась сейчас. ей было бы хорошо. хорошо не быть совсем. не быть чем-то отдельным. неполноценным выброшенным на берег отростком чего-то несуразного. у саши не было бы тогда своих мыслей, горячих чувств, плавящих окостеневшее тело. была бы мама. в кои-то веки им разрешили бы быть вместе. быть скреплёнными в одно тело. стать неделимыми частями целого. мама и дочь. как она всегда того хотела. мечтала, зная, что в их мире такое невозможно. невозможно, попросту нельзя быть с матерью, хватая ртом её кислород, свисая с покатых плеч и целуя губами её одеревенелые руки. саша не знала, каково это — целовать маму. и сейчас, не понимая, отчего вдруг, она запылала в желании сделать это. в жажде прикоснуться к позабытым ладоням и волосам, на которых не смогла представить новые седые пряди. как и не смогла прикрепить к лицу возможно появившиеся морщины. кем же был этот человек, которого она совершенно не знала? человек, чьё присутствие она так явно ощущала в своём теле, пульсирующем от осознания своей беспомощности. чувство это рефлекторно, не поддаётся объяснению. и если признать оксану было тяжело, кропотливо и медленно, то чтобы вспомнить о матери, ей понадобилось не более одной особенно тяжкой секунды. той секунды, в которой саше, постоянно забывающей собственное имя, захотелось по-настоящему умереть. умереть так, чтобы точно не попасть в рай. умереть так, чтобы точно не попасть в ад.