мораторий

низкий каблук отбивает стук по полу. главврач, поправляя халат, открывает дверь в палату своего особенного пациента. — привет! — встречает крючкову дружелюбно, ведь быть милой — это её работа. как и всё остальное, что навешано на её покатые низкие плечи, со временем обретшие такую непривлекательную для всех сутулость. — как дела? — и, не дожидаясь ответа, мишель гаджиева продолжает. — а у меня для тебя новости. уже уставшая видеть её каждое утро, крючкова лишь убито кивает. — я полистала твою папку. всё, м-м-м, — она останавливается, поджимая пухлые губы и возводя неестественно голубые глаза к белому потолку, — весьма неплохо. и будет продолжать улучшаться, если мы проведём с тобой данные махинации. она говорит-говорит-говорит. а саша слушает-слушает-слушает, вспоминая, как примерно то же самое та рассказывала, когда здесь была оксана. — а опыт? — о, опыт у меня огромный. тяжёлые переломы, инвалидность, проблемы с сердцем и всё-всё-всё, о чём только можно подумать. — значит, вы справитесь? — необходимо сотрудничество, и думаю, с тем, как пекутся об александре и софье, тут проблем не возникнет. у пациентов на моём прошлом месте такого не было. саша не знает, что это за пациенты. и честно, знать не хочет. врач гаджиева её пугает. у неё необычное имя, необычная внешность и необычная манера говорить для взрослого врача с большим стажем. она улыбается слишком сильно. слишком часто хихикает и слишком часто пытается её подбодрить. сашу это откровенно пугает. так же, как вездесущее умение гаджиевой лезть в каждый аспект её еле волочащегося существования. она умудрялась даже задевать тему её психического здоровья, хотя, по мнению саши, врача-не-психиатра это не должно было волновать. — ты должна получить обязательную психологическую помощь. так ты справишься с травмой, полученной после аварии, и заживёшь почти полноценной жизнью. так же, как софья. как сонечка. саша не знает, кто такая сонечка, но стоит лишь прозвучать этому имени, как что-то внутри неё сжимается-сжимается-сжимается, пока гаджиева продолжает говорить, говорить, говорить...

***

первая ночь — холодное покрывало. жалящий спину болезненный жар. её тонкие ноги, ползущие в сторону туалета. там она открывает очередной блистер. берёт в мокрую от пота ладонь несколько кругляшек и запивает водой из-под крана так быстро, насколько может. а после падает коленями на пол, ожидая, обессиленная, их действия. вторая ночь — разговоры допоздна. слабый смех. снова досаждающая боль, от которой наружу вырываются внутренности. просьбы-крики достать эти чёртовы таблетки и отдать ей. маф наливает воду в стакан. соня отбирает её грубо. пьёт на одну больше и говорит, что идёт спать, спрятавшись от желания поговорить, что замелькало в карих глазах. третья ночь — напряжённость. лживые «всё в порядке». большая рука на худом плече. отрисованные углём на костях «поговорим?» и ответ «нет». тогда она не пьёт таблетки. не пьёт и жалеет об этом, потому что скручивается от боли, не в силах даже доползти до них. четвёртая ночь — бубнёж о том, что соня уже ведёт себя странно. что спит слишком долго. что слабая вечно. вопрос «когда ты начала их пить вот так?», который остаётся проигнорированным. соня кричит, надрывая горло, что ей должно быть плевать. что ей больно, и маф надо по-хорошему не вмешиваться. ведь это не у неё горит всё тело, не её ломает и не её трясёт. «так какое, — думает она, — маф имеет право говорить об этом? почему она может запрещать мне что-то?» соня отказывается спать, пока не выпьет. маф всё ещё пытается её отвлечь. но она, взбешённая, вырывается и пьёт их залпом, успевая проглотить больше, чем по итогу выплёвывает, чем по итогу её рвёт над унитазом где-то более часа. пятая ночь — маф поздно приходит с работы и заявляет, что сейчас они обязательно поговорят. соня, недавно проснувшаяся от утренней дозировки и до сих пор сонная, кивает, думая, что всё это она уже когда-то видела. — ты должна остановиться. — выдаёт она. — это опасно. очень. да у тебя органы откажут, если будешь пить их так много. слышишь, сонь? соня? сколько ты их уже пьёшь? скажи, что не будешь. ты должна перестать. — вторит будто самой себе. повторяет одно и то же. каждый раз. каждый раз. каждый раз. соня не отвечает, лишь кивает. ей не хочется «говорить», вскрывать ножом застарелый гной, но маф, посчитав обещанием простое движение подбородка, нежно улыбается. обнимает девушку, целуя, предлагая свою помощь в облегчении её боли. наивно. сама соня уже не верит, что ей хоть что-то поможет. но всё же ради маф, ради её щенячьего взгляда она пытается. обматывает шею петлёй, готовая умереть для удовлетворения той, что за неё боялась искренне и сердечно. шестая ночь — соня стискивает зубы. душит себя, бьёт по щекам и кромсает те изнутри до вкуса крови. маф спит, маф не видит сониных метаний. и она старается. чёрт, она правда старается не подводить её. блистеры с таблетками не выкинуты, но спрятаны в дальнем комоде под замком. ключ, кстати, в свободном доступе над микроволновкой, и маф прекрасно знает о том, что соня в курсе о его местонахождении. она просто не видит смысла прятать его от девушки, ведь доверяет. и эта беспрекословная уверенность в ней обязывает сильнее пустого доминирования, проникает глубже любого грубого приказа. соня должна сдержать слово, даже если и не давала его в действительности.

***

теперь они ещё осторожнее. разговаривают точно шёпотом. тихо, пробирая до дрожи и взывая к небу в зрачках, когда держатся вот так за руки и ждут, сами не зная чего. может, ухода всех проблем. может, чуда. может, маленькой отсрочки от бед. сейчас они обсуждают выход кульгавой из стационара, лёжа под тёплым одеялом. устроить встречу с ней не получалось. отдушина — короткие телефонные звонки и бесконечные «скоро» на любой вопрос, задаваемый над их головами. придёшь? — скоро. выйдешь? — скоро. пойдём? — скоро. саша? — скоро. большего сказать и не получалось. слишком сухо во рту и резко в мыслях. соня путалась в них, как в клубке непослушных ниток, как в колючих ветках, царапающих голени. так что она была безмерно благодарна за то, что с маф не надо говорить много. та делала это вместо неё, успокаивая бархатом голоса чужие расшатанные нервы, разглаживая колючки ценой собственных мягких пальцев. но казалось неправильным обмякать в её руках полностью. терять свою хватку, былую форму. стальную, сильную, острую. становиться сонечкой. той, над которой маф тряслась в больнице. той, которой она больше не являлась — беспомощной. нечто вульгарное, вызывающее, откровенно отталкивающее было в том, чтобы продолжать занимать слабую позицию, позу принимающей фигуры. соне хотелось большего. хотелось всего и сразу. например стать прежней. обрести тот старый громкий смех. свой былой вечно пьяный взгляд, за которым не видно конца, границ и строго очерченных линий. превратиться в ту соню, которой не нужна никакая ладонь, чтобы не выпить случайно слишком много таблеток. — тебе холодно? — спрашивает маф. а ей жарко. жарко так, что хочется снять с себя шкуру, все органы и всю истасканную в пыли душу. — нет. — хрипит и откашливается, уткнувшись лицом в воротник её кофты. — не болит? — волнение запускает стрелу в пульсирующий висок. бесконечно ласковая маф и вечно грубая соня смотрят друг на друга впритык. — не болит. — остриё вынимается с хлюпающим стоном и треском девичьей лжи. не первая и не последняя неправда сотрясает бережливый купол, в котором ей становилось нечем дышать.

***

одной ночью, когда в груди особенно пусто, а позвонки трещат и изворачиваются, соню почему-то посещают мысли о матери. она думает о ней и, приковыляв босыми ногами до ванной, смотрится в зеркало. в не своё, но её лицо. в не свой, но её нос, у которого, ровно как у мамы, теперь мелкая горбинка и слегка перекошенный вид. они стали похожи — это та понимает, когда водит пальцем по отражению на стекле, скользит им вниз, касаясь. трогая сквозь него серебристый призрак. щупая обрывок старой фотографии и пробуя оттаявшее на языке воспоминание. горько. ей не нравится это. не нравится видеть, как потускневшие волосы, осунувшиеся плечи и выпирающие ключицы могли напоминать человека, что был больше, чем кости. больше, чем тело, которое словно слилось с соней воедино и отныне было проклято шептать слово на «м» снова и снова, пока она не сойдёт с ума. включает воду. подставляет дрожащие руки под напор. взирает, завороженная, на собственные изнеможённые пальцы и, кажется, совсем лишается рассудка, когда на секунду видит кисти не свои, а её. мамы. она выключает воду. забирает оттуда руки. не смотрит, обожжённая, на них, и только вертит усталой головой, плача, когда видит до сих пор её расплывчатый силуэт на протёртом запотевшем зеркале. мама. мамочка. ноги ватные, тяжёлые, ноющие как под кандалами. они не в силах долго удерживать её вес, поэтому вскоре она вновь оказывается сидящей на полу с прислонённым к бортику ванной затылком. и в этой типичной ночной позе соня продолжает размышлять о ней и о них. обо всём, что было когда-то потеряно как вода, льющаяся из крана, или как силы, которых не хватает на то, чтобы уверенно стоять на своих двух. мама. папа. брат. их старая квартира. сонино детство в дырках от ярко-зелёных пуль. сейчас ей двадцать. за спиной неоконченное среднее. пылкий, легко впадающий в зависимости нрав. но когда-то было одиннадцать с мамой-инвалидом. когда-то было одиннадцать с равнодушным ко всему отцом. когда-то было одиннадцать с умершим от её бездействия братом. братом, который изнасиловал её. сердце стучит частыми тук-тук. тошнота подбирается к распухшему горлу. соня отодвигает назад эти мысли. вон обратно в тень. нёбо чешется. просит в приступе ставшие привычными препараты: круглые формочки, которые обтянут и рассосут пухлые губы так быстро, что никто, может быть, и не заметит изменений. не заметит сонливости и вялости. не заметит трясущихся рук и сбитого грубого дыхания. только бы облегчить толчки в истощённом теле. в спине, скулящей безостановочно в просьбах о новой поставке. только бы заснуть и проснуться часов через двенадцать, когда на всё это станет глубоко плевать. плевать на вдруг пробудившееся желание анализировать себя и жизнь вокруг. плевать на людей, что копошились призраками в темноте ванной и слышали сквозь эти кафельные плиты, как хрустит черепушка и как рвётся хрусталь внутри её обветшалой головы. соня шипит, поднимаясь с пола. боль скрипит в каждой её кости. в каждом ребре и локте она лишь сильнее. ест на ужин её кровоточащее сердце, а та слабая. такая слабая, что решает взять эти чёртовы ключи, отпереть комод с обезболивающими. выпить разом всю пачку, лишь бы агония не колотилась более о позвоночник, не впивалась зубцами в таз. больно ходить. больно стоять. больно дышать. больно жить. но даже так она доходит до туалета и запирается изнутри, готовая выпить столь желанную горсть животно и жадно, задыхаясь от разлетающихся на части лёгких, подлетая наверх лишь для того, чтобы удариться лбом о замогильную плитку. слёзы брызжут с ресниц. дрожащими пальцами она пытается достать таблетки, но их словно бьёт током и жалит огнём. сложно-тяжело-больно. сложно-тяжело-больно. — блять! — выходит из неё громом, когда пилюля падает из рук на пол. она опускается на колени, трясётся, ища её под вспышкой телефона, а глаза горят от выступившей схожести с матерью, которую та только сейчас приняла, которую только сейчас была готова осознать. — нашлась. — повторяет так же шумно с точностью, как мама когда-то. и соня, её маленькая версия, не замечает ничего вокруг, когда главная цель — выудить десять штук и засунуть их себе в рот. отсчитывает три. мокрые ладони продолжают промазывать. странный полустрах-полупаника перекрывает все остальные органы чувств. четыре, пять, шесть. семь, восемь, девять. она почти на десятой. пригоршня лежит в руках спасительным облегчением. ещё чуть-чуть дотерпеть в колеснице этих мук до лёгкого выхода. совсем немного... едва-едва. и вот они почти у её губ, почти у раскрытого рта, готовы утолить сонин голод, сонину жажду, сонину визжащую потребность. — соня, что ты?.. — проносится в темени над ухом, в самую ракушку, вглубь неё, внутрь заржавелой плоти. снова стыд скрашивает в алый щёки, и ритмично бьются в ярости стонущие клетки. она не успела. первый всхлип ножом протыкает закупоренную тишину этой ночи. заставляет полусонную маф обрести вновь столь банальные для себя черты. такие как попечительство, как опекающая забота, как беззлобный укор в низком голосе, которым резко, без возмущения, но с грустью забирает её в свои объятия: — соня! оказавшись в них, сдерживать себя становится сложнее. особенно, когда тебя гладят по спине и спрашивают «почему?» почему, соня? а та знает? разве может знать? горячие слёзы пачкают ткань чужой атласной пижамы. попытки вырваться-вырваться-вырваться продолжают идти, но ей не дают этого сделать. не разрешают, бормоча в ухо палящие: — не надо. надолго её не хватает. она сдаётся, разжимая кулак с таблетками и позволяя им распластаться в беспорядке по полу. ещё одно «почему» смазывает скулу невесомым поцелуем. — расскажи мне, что с тобой, милая. комок в горле невыносимо тяжело сглотнуть. слова, бесформенными кучами забившись в трахее, не разрешают соне сделать и вздоха. что ей сказать? как объяснить это странное чувство слияния, возникающее при приёме обезболивающих? почти таких же, как в детстве. таких же, как у несколько лет мёртвой матери. прячет взгляд влажный и хлюпает носом. такое не рассказывают. в такие детали не посвящают. такие подробности опускают. но маф так просит. так умоляет, беря её холодную от пота ладонь в свою, скрепляя их пальцы, смотря ей прямо в глаза, умудряясь в темноте находить сонины зрачки и бить прямо по ним. этой сердечной милостью. этой хрупкостью, сквозящей через сильные плечи. она не выдерживает, потоком слёз опускаясь на мафтунину будто специально для этого подготовленную шею. что-то бормочет, мямлит, не разбирая слов, не слыша их, не желая слышать, не желая думать, о чём вообще говорит. а маф слушает. слушает, опустив сомкнутые губы на её макушку. обхватив одной рукой всю её сотрясающуюся в рыданиях спину. спину, которую от прикосновения этого пронзает такой сильной болью, что она кричит, разлетаясь эхом по всей ванной, по всей квартире, по всему чёртовому этажу. — я помогу тебе, соня. мы найдём, чем сделать тебе легче без них, я обещаю. — маф боится. за неё. из-за того, что видит. понимает то, как сильно ей больно, и это кажется интимным, таким до одури смущающим, что она бесконтрольно покрывается красными пятнами и дышит часто, рвано, задыхаясь от переизбытка всего в своём всего лишь человеческом теле. она кивает, говоря «верю». и на этот раз действительно хочет верить, верить, верить. верить впервые поднятой темой семьи. верить исповедью о матери. верить вскрытым гнойником застарелых чувств. — мама... она тоже пила таблетки. очень много. — начинает не плавно, а так, будто втыкает собственные шипы маф в живот. — после травмы. я просила не пить, а она... никогда. — не может говорить спокойно, постоянно прерываясь, собирая слова воедино посредством склеивания их через скулёж и вздохи. — а она никогда не слушала. тоже...— дрожит, трясётся, ворочается в руках мафтуны, словно дитя. — постоянно спала. и была... — словно срывает с себя кожу, становится голой. обнажённее новорождённого ребёнка. — вялой. я тоже... — всхлип. — как она. мы как одно... — ещё один всхлип, что как ссадина после сорванного пластыря. — целое. меня нет. есть... — в дрожи стирает кулаки, ознобом покрывается, точно плёнкой. — только она. она всё забрала! соне кажется, что маф ничего не понимает. кажется, что речь бессмысленна, и легче от неё не станет ни на йоту, ни на самый маленький в мире грамм, так что итоговое признание выходит лишь пятью секундами позже. выходит прямо в уши всё крепче обнимающей её маф. дыхание замедляется. становится размеренным. но сквозь стоическую каменность всё равно проскальзывает нестабильность, подорванность, неполноценность того, на чём держалось её нутро. под шершавыми пальцами маф чувствуется биение её плачущего сердца. — мне было страшно быть её ребёнком и видеть, как она убивает себя. но теперь я знаю, что ей было в тысячу и в тысячу раз страшнее. после соня прячет лицо в ладонях, пока маф гладит её и не даёт замёрзнуть на кафельном полу. не даёт замёрзнуть от силы собственных слов, что были будто первые капли крови на перевязанных бинтах. точно коснуться переносицы после того, как та уничижительно хрустнула. — всё хорошо, сонь... всё хорошо. — говорит маф, словно не удивлённая, но поражённая степенью искренности. голой правдой, перед которой заслужила предстать, услышать её вживую своими же ушами. соня не может сказать того же. это ведь далеко не всё... даже не половина того висячего груза, что не давал ей свободно спать по ночам. только верхушка айсберга, крыша проваливающегося под землю здания. ей хотелось быть честной. хотелось освободиться. но вот она рассказала о матери, но её призрак перед глазами не исчез. наоборот. казалось, что проник в неё. стал, как она выразилась, её частью. что могло случиться, расскажи она всё? соня не желала даже думать о таком. ей хватало похвалы маф. хватало её обещания быть рядом. хватало теперь уже действительно данного слова не пить эти чёртовы таблетки. их руки скрещиваются. кожа царапается друг о друга. соня, скинувшая вес длиной в пять лет, просится домой.

***

призрачные мальчик с девочкой посещают нецветаеву во снах. но там они ещё не незнакомцы выше неё ростом, а оксанины дети. маленькие стёпа и камилла с двумя парами больших глаз на худых лицах. с всклокоченными от отсутствия расчёски волосами. с тонкими от недоедания ногами. с улыбками на бледных, видящих мало радости губах. потерянные, озирающиеся постоянно по сторонам ангелы. они, не видя её, играют на детской площадке. пинают банки из-под пива, складывая их в мусорные баки, мнут куличи из мокрого песка, пишут маркером свои корявые имена на горке, дёргают друг друга за воротники, дабы стало чуть теплее. держатся везде и всегда за руки, заставляя сердце оксаны мякнуть, нежнеть. она, смотрящая за этим, не может стать чем-то весомее наблюдателя. её проклятие — быть ветром во время их игр. дождём — в периоды ссор. снегом — в болезни. вьюгой — в хандру. так летят месяцы, за ними — года. а оксана остаётся тучкой. остаётся солнцем, что лишь жалит, не греет. подпаливает, не находится рядом. она видит, как мальчик превращается в нескладного подростка и юношу. как девочка размером с горошину растёт и становится цветением. как они, когда-то прыгавшие по асфальту, румяные и босые, вдруг выбираются из тёплых жёлтых страниц оксаны, перебираясь в новые кислотно-белые листы, где есть место только для них двоих. не для неё. она видит их жизнь в этом страшном с виду доме. видит, как они продолжают взрослеть, ошибаться, ссориться, мириться, и всё — без неё. видит, как камилла сдаёт свои первые экзамены. как стёпа по утрам встаёт на работу. как камилла заканчивает школу. как стёпа идёт на её выпускной — без неё. камилла поступает в университет. стёпа рядом с ней. стёпа заводит семью. камилла продолжает быть её частью, несмотря ни на что. увы и ах — без неё. оксана пытается протиснуться. кричать «я здесь!», но её не слышат. не хотят слышать. она не заслужила быть услышанной. их лица, когда-то родные, когда-то говорящие об общей фамилии и крови, становятся иными. обретают чужие черты. другую личину. оскалы свирепеют, становятся звериными, волчьими. вечно подкрадывающимися и опасными. такими, что у неё волосы встают дыбом на затылке и затекают в мурашках конечности. оксане стыдно говорить, но ей страшно. страшно видеть их. страшно чувствовать на загривке чье-то тяжёлое дыхание и думать, что это они — пришли отомстить за её многолетнее отсутствие. а они действительно нападают, когда оксана резко остаётся одна, в ночи, в холоде, в темноте. такая сюрреалистично одинокая, точно в фильме ужасов, что попросту не может не привлечь внимание монстров — своих брата и сестры. их клыки впиваются ей в шею. рты сосут кровь. когти рвут на части грудь. а потом... а потом она просыпается в холодном поту, берёт в руки телефон и заходит в найденные на днях их странички вконтакте. думает «написать ли?» и не пишет. говорит, что сделает это завтра. а завтра не сделает. и послезавтра не сделает. боится заговорить с ними сильнее, чем получить клыками в шею или когтями в грудь. боится менять что-то сильнее, чем оставаться на месте. и когда, закрывая глаза, оксана будет видеть те же веснушчатые щёки и вздёрнутый нос, клянясь, что что-то поменяет, то ничего она не изменит, и сама уже прекрасно это знает. знает, в миллионный раз смыкая веки с их именами на губах.

***

но в один день что-то трескается. ломается вместе с осколком упавшей на пол кружки. лопается с каплями растекающейся крови. оксана, устав рвать на себе волосы, курить и пить третью чашку кофе за полчаса, просто не знает, чем ещё заткнуть эту разрастающуюся агонию внутри. агонию от того, что не находишь, чем занять трясущиеся руки. так пальцы сами вновь тянутся к телефону, как тогда. тянутся, чтобы посмотреть, чтобы поинтересоваться, чтобы убедиться... и заходят на профиль брата. гладят поверхность его фотографии. его фамилии «нецветаев», которая, как цепь, волочится за ним и не позволяет ей того потерять. полезно. где-то минуту она просто пялится. полторы думает, что написать. и за секунды, за десять чёртовых секунд оксана, простонав, набирает первое не отправленное сообщение: «привет». её глаза, впившиеся в экран, не понимают, куда себя деть. как заставить палец нажать на злосчастное «отправить». у них не получается сделать это. не выходит пересилить страх. перфекционизм, требующий более изящного воссоединения. более красивого и чуткого, драматичного, пафосного. не глупого и несуразного, как «привет» в будний день в каком-то устаревшем вконтакте. — это бред... — выдыхает она, примостив между губ только что зажжённую сигарету. — надо же по-другому, блять. по-другому знакомиться. — возмущению в груди её нет предела, но отсутствие альтернатив сковывает. заставляет думать, что иных вариантов нет. — к чёрту. я пишу ему. и стоит заскользить по клавишам, стоит предаться мысли, зажатой будто в темнице, как появляются дела иные. отвлекающие, попросту раздражающие. но кажутся они такими лишь в первую секунду. когда оказывается, что звон гудка идёт не из оксаниного телефона, а сашиного, она мгновенно млеет, бледнеет, покрываясь розовыми пятнами, и бежит, спохватившись, чтобы узнать, кто же решил позвонить на номер крючковой. догадки не строятся, ведь руки оксаны тут же берут с кухонного стола сашин телефон, всматриваясь в иконку тёмными бегающими глазами. «мамочка» приехали. грудь холодеет. трель всё не перестаёт раздаваться по всей квартире. оксана, шокированная, онемелыми пальцами снимает трубку. — алло? — говорит она, сипя, но ответа не дожидается. слишком быстро бьётся сердце. слишком сильно ноги просятся в бег. оксана, мигом потеряв интерес ко всему остальному, готовится бежать в больницу. ветки метро пролетают освежающе быстро. накрапывают мелким дождём на студёную голову. ноги бегут, не замечая дороги. глаза не смотрят в прохожих. не замечают их. не видят. так что удивляться тому, что по дороге она врезается в какую-то темноволосую девушку, не стоит. оксана бурчит нечленораздельное извинение и ретируется, пока в голове набатом бьётся «саша, саша, саша!» — саш, я должна рассказать тебе об этом...

***

ненависть её — поволока. пощёчина. поцелуй. всхлип в темноту. просьба вернуться. соня чувствует это опухшими от слёз веками. тонкими в бинтах запястьями. чувствует осколком в груди и колотой раной в душе. чувствует, когда лежит ночью без сна, когда утром хочет пойти туда снова. — нет? почему нет? — задаётся вопрос встревоженно. бросается в адрес лечащего врача. — она опять ослабла. когда будет можно, мы тебя к ней поведём. но ждать сложно. ждать невыносимо. особенно когда в костях так и бурлят черти её сапфировых глаз. её взгляда, холодного как снег на асфальте, как хлещущий тебя по щекам северный ветер, как равнодушие. как острое разочарование, мелькнувшее на долю секунды в чужих зрачках, но преследовавшее соню до сих пор. ей хотелось стереть это мученическое выражение с лица саши. исправиться. переделать себя хоть как-то, чтобы на этот раз понравиться, угодить. поступить пра-виль-но. даже если ничего «правильного» нет и в помине. не важно. всё не важно, кроме находящейся в уничижительной близости саши. кроме не поставленного знака вопроса в их отношениях, висящих на странной, упёртой вниз точке. и в те часы, тёмные и тихие, предназначенные для сна, соне совершенно не спится. так же, как самой саше. саше, чувствующей больше нужного. саше, ощущающей ритм её сердцебиения сквозь метры, сквозь мили жалящего расстояния. саше, что почти так же, как она, думает-думает-думает о ней и о них. об обстоятельствах и путях, ведущих их друг к другу. но если в голове сони — ясность, прохладная пустота и чёткое разделения на «мы» и «они», то у неё внутри — всполохи хаоса, не знающие конца и границ, разъедающие клетки её мозга до самого основания, до последней корки, отвечающей за умение распознавать вещи вокруг себя. саша не может этого сделать. не может отличить собственную руку от тянущихся через занавески лучей палящего солнца. не может понять, что значит слово «память». даже не находит его внутри своего сознания — бездонной дыры, которая всё полностью проглатывает, не оставляя ни-че-го на месте разграбленного периметра. всё, что есть: неясные вспышки. смазанные линии воспоминаний, просвечивающиеся через кое-как функционирующие органы чувств. общая не разжиженная масса, в которой где-то плавает и маленькая соня, гребя, волнуя не знающую о ней сашу. сашу, которая даже не догадывается о том, что вечно ноющая под боком кость — не кость вовсе, а она. девочка-прошлое, настоящее и затемнённое, невозможное будущее под пухом влажных ресниц. она пульсирует, бьёт ногами рёбра, напоминая, давая подсказки о том, кем является, но саша не слышит и не видит. её проклятие — только чувствовать. только ощущать нить связи, натянутой в бусах круглыми жемчужинами, что там, вдалеке, что-то светит и отблёскивает, зовёт её, шипит имя из четырёх букв. и так, в темени, зашторенными ночами кипятится поочерёдно эта странная близость сначала у одной, потом у другой. жжёт в грудных клетках сердца, окровавленные и мясистые. сжимает их в кулаке. протыкает пальцем предсердия, клапаны, сосуды. любовь. вот она. перекатывается в руках, тяготеет, тускнеет, загорается вновь. рябит и редеет. уплотняется и истончается. любовь через «ненавижу». любовь через «уходи». любовь через «я всё равно приду». это слишком странно. но страннее не находить во всём том холоде двойного смысла, подтекста. что значил сашин страх перед соней. что говорил её гнев, её ярость? неужели ничего? она не могла поверить в такую примитивность и банальность. в такую строгую категоричность в действиях. саша просто... ненавидела её? такого абсолютно не могло быть. соня не верила в это. отказывалась верить, смотря, как на гладком потолке рисуются илиады гомеровских безумий. её безумий. её мечты, как ахилла быть рядом с патроклом. её идеи фикс, как вечной подруги саши, её почти что сестры, воссоединиться вновь. они не говорили друг с другом. не видели друг друга во снах. но соня надеялась, что саша как-нибудь узнает об этом. узнает, что она собирается сделать. поймёт, что для того, чтобы вернуться, под покровом ночи, в весеннюю капель, в апрельское завывание кондиционеров, она, всё ещё не научившаяся твёрдо стоять на ногах, испытывающая чувство дереализации, зависти, грусти, тоски при виде прямоходящей григорьевой, поднимается с койки. скрипя матрасом, скрипя костями, венами, всеми своими растянувшимися в заржавелой боли конечностями, челюстями, которые сжимает для того, чтобы не стонать, делает первый, хрупкий, шатающийся и хромой шаг. шаг, что сопровождается вздохом боли, паники и страха. шаг, от важности которого у сони сводит изнеможением зубы. раз — и её руки, перебинтованные, запаренные и зудящие, повисают в воздухе. дрожат так, будто прямо сейчас сотрутся в прах. и ищут, ищут, за что бы побыстрее зацепиться, ведь бёдра уже не выдерживают, готовые упасть прямо на пол от силы свалившегося на них веса. она опирается о комод. хватается всё-таки за инвалидную коляску. щупает-щупает её в темноте, громко и томно дыша. закатывая глаза, заплаканные и уставшие. кусая губы, что хотят просто завопить. два — и всё её тело, горячее и тяжёлое, поскуливает в такт лязгу металлической конструкции, что, как назло, не поддаётся незамысловатым движениям, не идёт, как бы та не старалась, в сторону приоткрытой двери. — блять. — бормочет она, подставляя ладони под колёса, чтобы коляска наконец поехала. покатилась по белым плиткам на полу вперёд. отданные в жертву руки горят, и соня, затаив дыхание, выходит в коридор преступно, воровски, желая спрятать румяное лицо в воротник. там её встречает тишина. лёгкий свет, не дающий затеряться в круговерти одинаковых дверей. неизвестного происхождения писк, что словно сдаёт её персоналу заранее. говорит: «вот она, вышла в отбой! она вышла в отбой!» соне страшно. страх вдохновляет её ехать дальше, помогая крутить колёса, обжигая о них забинтованные кисти, раня и так опухшие пальцы. глаза тёмные, бегающие из угла в угол, ищут желанную цифру сашиной палаты. рыщут в поисках её, точно сумасшедшие. отчаянные сумасшедшие, показывающие себя треску камер видеонаблюдения во всей своей сумеречной красе. но ей на это совершенно всё равно. всё равно, что нельзя. всё равно, что могут поймать. всё равно, что саша, может, и не захочет её видеть. плевать. соня-то знала, что захочет. что примет, в конце концов, её, пришедшую украдкой, так глупо, так искренне, так безнадёжно. а закрывать потребность нужно в любом случае. утолять эту болезненную тягу, которая, как она предполагала, была взаимной, словно электрический ток или комья слипшегося снега. лёгкие спирает в кольцах из стали. соня, останавливаясь у нужной двери, приглаживает отчего-то волосы, сама тому горемычно усмехаясь. пальцы, касаясь ручки, покрываются снова теми же злосчастными мурашками. скрип. сонин длинный вздох, касающийся сашиных ушей. сама саша, лежащая с прямым, не выражающим ничего взглядом. и она не знает, как к этой безэмоциональности относиться. подъезжает, почти уверенная, почти готовая на всё, кроме столкновения со взглядом её лицом к лицу. она смотрит, как во мраке всё так же блестят её голубые глаза. открытые. на этот раз будто бы ясные. лишённые плёнки неведения... какой-то ужасающей линзы, вынудившей её в прошлый раз бояться, биться в конвульсиях, немо кричать. соня помнила, как сама из-за этого страдала. как от сашиного неприкрытого ничем ужаса перед ней сочла себя проклятой, грязной, нечистой. и до сих пор, если честно, так считала. но саша не могла того видеть. не могла так яро чувствовать. не могла из-за такого настолько сильно отталкивать её. причина была в другом. крылась она не в соне. всё. конец её шокирующего вывода. нос саши морщится. она глядит перед собой. мимо неё. но едва уловимое движение зрачков сообщает о том, что та замечает её присутствие. поглядывает украдкой. шепчет губами слова приветствия. — привет. — и одного этого оказывается достаточно, чтобы соня поняла, как сильно устала. как утомилась, бегая за всеми этими разбегающимися мыслями о них, о ней, об этом всём, что, как ад, жгло её плоть. взором окидывает палату. её неизменный внешний мир, но изменившийся внутренний. глаза сверлят чужой лоб, думая, гадая, что же всё-таки кроется в этой чистой тюрьме. в этой темнице, среди которой потерялась настоящая саша. их саша. принадлежащая самой себе саша. и в эту самую секунду, когда она смотрит на неё с вопросом «кто ты?», в глазах напротив замечается тень страха. тень большого страха. такого же, как тогда. ужас и благоговение перед чем-то высшим. деспотичным. бесконечно жестоким. она судит об этом по красноте капилляров, по соли, образовывающейся в уголках глаз, по губам в трещинах, что начинают кровоточить. по своему родному «саша», что слетает со рта прежде, чем она успевает сформировать так никогда и не закончившуюся фразу. — я... без разницы. разговоры теряют актуальность до того, как вообще начинаются, и соня, обрываясь на половине, просто сбрасывает всё с высокого моста к чертям, кладя голову, ватную, тяжёлую и сонную, саше на нежный живот. она наконец-то под её сердцем. выдох превращается в жалкий полустон. и саша, всё ещё странно боящаяся, трясущаяся, слышит это. принимает чувствительными красными ушами. впитывает в себя как губка. как ребёнок, учащийся жить. саша учится жить. и кажется, знает, каким образом завершить свой первый урок. рукой, единственной, трясущейся, бледной, она медленно пробирается к лежащим на ней волосам. к каштановым прядям, что являются для неё незнакомыми, но кажутся до боли родными, своими. и касаясь их кончиками оторопелых пальцев, она словно трогает саму себя. проводит ногтем по собственной нагой плоти. девушка, вызывающая в ней страх вперемешку с необыкновенным восхищением и трепетом, не против. она тянется к саше. отзывается на её прикосновения так, словно хочет ещё. и это шокирует сашу, будоражит весь её маленький пузырчатый мир настолько, что даже обтянутая со всех сторон шкурой дьявола, она не поддаётся ему. впервые пытается бороться. впервые старается увидеть мир не-его-глазами.

***

маф устала испытывать на себе чей-то взгляд. жирный. лоснящийся. допытывающий. она не знала, кому он принадлежит, но тот точно был и сводил её с ума уже больше недели. хромающее в последние дни здоровье и эта назойливая паранойя являлись отличным дуэтом для того, чтобы подкосить её. да та уже ломалась. уже покрывалась гусиной кожей и потом, только завидев тень за углом или почувствовав чьё-то дыхание на загривке. маф сходила с ума и прекрасно об этом знала. — слушай, стрёмно мне. меня будто преследует кто-то. я сейчас быстро домой. жди меня. — говорит она соне, постоянно озираясь по пути. успокоение не находит её даже у подъезда. она с подрагивающей рукой ждёт лифта и раздражённая поднимается наверх, ожидая подвоха в каждом и каждой. и только тогда, когда соня открывает дверь с улыбкой на розоватых устах, паника, окольцовывающая шею, медленно отпускает. за столом, жуя макароны, она всё ещё не может об этом забыть, рассказывая о накрывших её резко беспокойствах с живостью во всех имеющихся мышцах. — башка трещит весь день. ноги болят. всё по пизде, короче. а главное — так страшно постоянно, что сейчас за углом кто-то на меня нападёт, решит ударить или чего похуже. самочувствие у меня плохое. вот что. а соня слушает, не отмахиваясь. впитывая в себя каждое слово, каждый недовольный вздох. улавливая любой, даже самый невзрачный эмоциональный окрас в её голосе. в её капризно сжатых губах и скулах. в сдвинутых к переносице бровях и напряжённых челюстях. она не говорит «не обращай внимания». нет. её саму всегда бесили эти просьбы закрывать на всё глаза. давать такие ответы было противопоказано ей чисто физически. — будь осторожна, маф. старайся не оказываться одна на улице подолгу и, — делает паузу, чтобы та посмотрела соне прямо в глаза. — не бывай там, когда темно. хорошо? — хорошо. остаток ужина проходит в обсуждении иных, нейтральных тем, и кажется, что всё действительно будет «хорошо».

***

ночью соню снова накрывает сильнейшая боль. та такая огромная, что она не может дышать, проливая пот на простыни и стеная-стеная-стеная как собака на протяжении целого часа, пока маф ищет способ облегчить её муку без обезболивающих. — болит? — болит! но ничего не понимает, и руки, которыми она должна биться, опускаются. почти опускаются. — сонь, жди. я скоро. — бросает, прежде чем выскочить на лестничный пролёт, сверкая ключами и сумкой. её путь — аптека. вон там, близко. и название какой-то мази, что вроде как должна помочь снять сонины боли в спине. маф выходит из подъезда с надеждой, что скоро все эти слёзы, крики, стоны прекратятся. что наступит долгожданная тишина. и внутри забитой головы, и снаружи. она затягивает воротник повыше и бежит по мокрому после дождя асфальту, смотря на давно почерневшее небо и едва заметные звёзды. бежит, думая о соне. бежит, испытывая каждой клеточкой тела её страдания, её боль, заставляющую биться слишком часто без того утомлённое сердце. бежит, параллельно начиная испытывать одышку. бежит, понимая: что-то с её телом происходит не так. то ли она так сильно представила себя на месте сони, то ли что-то неладное случилось уже с ней самой. иначе не объяснить эти внезапные толчки в теле, особенно в коленях, и режущую боль в лёгких, не дающую нормально дышать. маф, останавливаясь, даёт себе минуту на то, чтобы как раз-таки отдышаться. стоит около какого-то переулка, сместив руки на ноющие колени и свесив голову вниз. дышит раз, дышит два, дышит три. и когда отсчитывает где-то до десяти, чувствует, что всё становится лишь хуже. перед глазами темнеет, становится тяжелее дышать, ноги, будто ватные, дрожат, не выдерживают собственного веса. и маф, паникуя, даже не успевает ничего предпринять, когда её бьют прямо по разморенной голове чем-то весом чуть меньше кирпича.

***

первое, что чувствует маф — запах. сугубо мужской запах. мускусный кислый пот, отдушка немытого тела, спутанных небритых волос. этот запах проникает в её кости. дробит зубы и вялый заплесневелый скелет, что не может собраться. не может сжать кулаки и ответить действием на действие. насилием на очевидное насилие, которому её подвергают, когда лежат на ней всем тяжёлым весом и давят до одури на грудную клетку. и не просто давят — обнажают, цепляясь грубыми руками за одежду, дёргая её вниз-вниз-вниз, ко дну, в которое она падает. не способная сделать и глотка чистого воздуха, маф, лежащая на грязной земле, чувствует, как по её виску течёт кровь, и что-то внутри ёкает от этого, скулит пониманием в прохладном, резком воздухе. — узнаёшь меня? да. это был он. её бывший муж. его черты, ставшие ещё брюзгливее и страшнее, плыли по её онемевшим чертам, что от слабости не могли и дёрнуться. хотя бы чуть-чуть нахмуриться. его руки издевательски проходятся по её груди, заходят под спортивный топ, щупают мускулы, что на данный момент абсолютно бесполезны, не имеют никакого значения и не служат ей защитной броней, как она изначально задумывала. и этот факт её чересчур болезненно обезоруживает. она не знает, почему. не знает, как, будучи такой сильной, «мужеподобной», всё равно оказывается лежать внизу, где все. где женщины. все слабые, все немощные, все те, которые не могут себя защитить. разве маф в их числе? разве она не могла отгородить себя от этого? спустя столько убитых в зале часов у неё появилась когда-то вера в свои силы. оказалось, что напрасно. обычная женщина оказалась на своём обычном месте, и ничего её не спасло, не спасёт и не могло спасти. потому что настоящая сила всегда была только у них. маф поднимает разочарованные, испуганные и одновременно злые глаза на него. поднимает, тут же опуская. потому что он по-прежнему страшно замахивается и ещё сильнее — бьёт. — узнаёшь меня, маф? — до ужаса прокуренный вопрос задаётся в темени с ненадлежащим ему тоном. с тоном, не знающим последствий. она не кивает. пытается кричать. но рот ей быстро затыкают поднесённым кулаком и звоном острого «молчи». маф решает действительно замолчать. стонущая от боли в разбитых висках, в груди, в бёдрах, которыми воспользовались, когда она была ещё девочкой в юбке, не говорит ни слова. лишь мычит, лишь разрешает себе, как тогда, хлипко съёживаться, думая, когда же всё это закончится. рука, большая, мужская, пробирается под юбку. ползает по её плоти. щипает, оценивает, шепча мерзости на ухо. а маф плачет, пытаясь закричать больным перекрытым горлом. ей не дают этого сделать. раздевают, снимая до колен штаны. раздевают, порвав на части футболку. раздевают, взяв опять тот полу-кирпич и ударив им её по голове ещё раз, чтобы не вздумала рыпаться, чтобы не вздумала кричать, ожидая божественного спасения во мраке.

***

сквозь агонию соня понимает, что маф нет подозрительно долго, и в сочетании со словами о преследовании за ужином тревожный колокол от её ухода звенит вдвойне громче. не в силах больше терпеть это, соня, сжав зубы, звонит в полицию, выпуская каждое слово как роженица, у которой отходят воды. её звонок принимают, но с неохотой. и она, упав на подушки и скуля, думает лишь о том, чтобы её нашли целой. — пусть с ней всё будет хорошо. пожалуйста, господи, пусть с ней всё будет хорошо...

***

маф продолжают бить, но на этот раз вместо ударов — характерные толчки внутрь с горячим дыханием и влажными стонами. её, такую, казалось бы, большую, крутят налево и направо, вызывая уничижительную мысль: а что тогда вообще спасает? что может служить тебе защитой, если твоё тело так легко опрокинуть, несмотря ни на что? будь ты мускулистая, будь ты высокая и большая. походи ты на мужика, ходи бритой. ничего из этого не имеет значения. а у чего тогда оно есть? и есть ли в самом деле? маф не дают обдумать собственную мысль, проходя по скуле с громким: — сука! она скулит от боли, когда тот входит слишком быстро, но это именно то, что он делает всегда и беспрерывно. темп лишь наращивается-наращивается-наращивается, становится острым как бритва, и режет без ножа тупым лезвием. даже так маф продолжает истекать кровью.

***

её ищут по этим злачным переулкам как раз через час или два. двое полицейских с фонариками и зевающими лицами, у которых что ни день — то пропажа очередного человека. — слышь, — выдаёт один из них, всё же слегка оживившись. — что? — другой корчит подозрительно бровь. — там тело. идём.

***

он вытаскивает член, прежде чем кончить ей в руку. это последнее, о чём думает маф прежде, чем отключается, испачканная собственной горячей кровью. а тот даже не пытается замести следы. почему-то думает, что ничего не будет. а может, просто знает, что ничего с ним не сделают заранее, и ведёт себя так специально. специально бросает вызов небесам, всем принципам, всем давно перечисленным моральным ценностям. бьёт ботинком ей в лицо. размазывает лицо в кровяную баню. втаптывает носом в грязь и продолжает, продолжает раздевать, словно одежда — лишний слой, сковывающий внутри ту малышку маф, которую он когда-то любил.

***

— вызывай скорую. — кривит полицейский губы, видя полуголую, исцарапанную, окровавленную, живую, но еле дышащую девушку. второй оживляется, слушая его беспрекословно, и они оба ждут часа, когда это тело, всего лишь маленькое из тысячи, разрешит им разойтись по домам. курево бросается в урну. звёзд по-прежнему не видно. чужие следы ног на земле упорно игнорируются. мужчины, прикуривая ещё одну, отсчитывают минуты до приезда скорой. их взгляды изредка бросаются на незнакомку, которой они дали первую необходимую помощь, и бог с ней. ничего от них больше не требуется. и беспокоиться за неё не надо. ведь её, конечно, подлатают. она, может быть, даже напишет заявление. но честно, никого это особо и не волнует, когда тот, кто перед тобой — всего лишь тело. маленькое из тысячи.