мораторий

маф продолжает гнить, корчиться от боли, стискивать зубы и шипеть, ожидая, когда уже закончится это время молчания. время скрытного «не знаю» на её вопросы о том, что происходит. почему её не выпускают? почему не хотят выпускать, когда маф до одури хочется к соне? когда она так нужна ей и всем остальным? злоба. она кипит в ней. плавит органы до каши. заставляет биться твёрдой головой о стены и скулить. слишком больно. больно внутри и снаружи. больно и телом, и душой, что рвутся одинаково на свободу. стремятся делать то, что будет полезнее этого — простого залипания в стену и тщедушного бездействия. маф подобное противно. противно быть и ничем не заниматься. лишь сдавать бесконечные анализы и не узнавать в итоге их результата. так она думает. думает, пока не приходит он, и всё не ломается к чертям. простое лаконичное: — у вас рак, — прорезает воздух. разбивает на осколки всю её жизнь. — что? — раздаётся грохотом. раздаётся крикливым шёпотом. воплем, который она испускает в лицо врача перед собой. в его становящиеся резкими черты. — рак костей. третья стадия. вам могут предложить методы лечения, если вовремя запишитесь к онкологу... но она не слушает, не слушает, не слушает. не видит, ничего более не видит. только тьма. тьма и её забившееся громче сердце. опустившийся на то самое опухшее колено взгляд и пролетевшая незаметно мысль «кажется, это всё». — ...вы пока можете пойти домой. — а? — спрашивает она, вырываясь из транса. из лап внезапно заявившейся смерти, что вынуждала её смотреть в пол. смотреть и не шевелиться. — я сказал, вы пока можете пойти домой. и она уходит. уходит, не оглядываясь. уходит, не зная, что делать. за спиной рюкзак. в голове — наваленные друг на друга мысли, которым нет конца. которые устремляются прямо в небо. к творцу. маф не обращается к нему. ведь даже он не должен знать об этом. не должен видеть, как ломается мафтуна абдиева. как она, скребя ногтями кожу на ладонях, клянётся, что никому в этом никогда не признается.

***

её кроет. выворачивает на части. на куски вяленого мяса. лицо над унитазом. спина гнётся проволокой. пальцы, сжимающие сидушку, дрожат. желчь вытекает из горла. капает с губ на грязные половицы. оксана, смывая за собой рвоту, ловит белоснежные вспышки. та же больница. свет, зарывшийся в неё подкожно. видения-видения-видения и трупные запахи. тела, изломанными куклами вьющиеся перед глазами. кости. кости, которых не достаёт. кости, которые больше не срастутся. они лупят её по позвонкам, по коленным чашечкам, преследуют во снах и наяву. смотрят на неё в минуты слабости. в часы унизительной беспомощности. как всегда, примерно в одиннадцать вечера, почти сразу после работы. она уже наученная. готова, только положив в рот кусок, бегать в туалет. ведь необъяснимо каждый приём пищи напоминает о болезненно бледных лицах, о тонких запястьях, о синюшных губах. они не дают спокойно есть, заражая удушьем через контакт с едой. заставляют ползать, прижимая руку к животу, скулить, плакать. и оксана уже как скелет с засыхающей жизнью в сосудах. не пьёт даже. боится тошноты в любых её проявлениях. избегает всего, что может спровоцировать это чувство — дурманящее томление в глотке. желание засунуть туда два немытых пальца. сейчас, когда она уже вытаскивает их, режущая острота поражает стенки горла, доводит уголки слезящихся глаз до красноты, до слепящей ряби, до всё тех же всполохов — белые стены больницы и их белая омертвелая кожа. всхлип стучит о ржавчину в ванной. оксана, еле дыша, раздевается и заходит туда с желанием утихомирить дрожь. включает воду, жёсткую будто наждачка, и подставляет одеревенелые плечи под напор. позволяет ей омыть накопленную тяжесть со всей въевшейся твёрдостью вряд ли чистыми струями, под которыми мокнут исполосованные ногтями руки, ноги в зудящих мозолях, ватная, наполненная всклокоченными мыслями голова. ей холодно. виски пульсируют. предупреждают, что ещё чуть-чуть — и станет хуже. но только под мутной водой, чувствуя нижними конечностями рыхлость ржавеющего металла, она может сказать, что успокаивается. расслабленные мышцы позволяют забыться. разрешают подтянуть к груди колени и задышать во весь исцарапанный дух. саша и соня уходят. уходят и их искалеченные лица. уходит нежеланная, но обязательная ответственность. оксана наконец остаётся одна. ненадолго. на замену подругам теперь приходят проблемы другие. ещё более личные. те, которые она так старалась отогнать. берёт в мокрые ладони телефон. снова заходит на страничку брата. смотрит-смотрит на висящие там фотки. его выпускной. рядом малышка камилла. он в красной ленте с по-идиотски торчащими волосами. сестра пытается обнять того за высокое плечо. гуляет с друзьями позапрошлым летом. на экране скорченное лицо какого-то мальчугана. на фоне лежат пустые пачки из-под чипсов. третья публикация (из трёх) — самая давняя. выложена аж несколько лет назад, когда ему было лет пятнадцать. и снова с камиллой, с её милым детским личиком и маленьким котёнком в руках. «что сейчас с ним?» — вопрошает у себя внутри, смотря на чёрную мордочку и уже дрожа от холода. представляет, как могла носиться с ним сестрёнка, как уставал брат, наверняка менявший ему лоток. следящий за тем, чтобы тот был накормлен и напоен, и сердце наполняется от этого такой оправданной нежностью, что больно. — стёпа... — выдыхает она, вглядываясь в изображение. в пиксели, что не могли передать глубину связи, которая чувствовалась через расстояния, через годы молчания и тишины. ждал ли он её? хотел ли видеть? сворачивает. смотрит на его «друзей», проверяет от и до весь запылившийся аккаунт. кажется удивительным знакомиться с родным братом вот так. через интернет, будто они вдвоём — всего лишь незнакомцы. оксана видит, какую музыку тот слушает, с какими людьми возможно общается, каким он — её любимый брат — себя показывает. она узнаёт, что тот, несмотря на свой внешний вид, имеет чуткий вкус, схожие с ней музыкальные предпочтения. и этот факт роднит сильнее, чем кровь одной матери в венах. убеждение в том, что это был не ребёнок женщины с фамилией «нецветаева», а оксанина вторая половина, вдруг накрывает её. сильнее, чем тогда. сильнее, чем когда-либо вообще. так что безучастность теперь казалась преступной, возмутительной, неправильной до одури и стыдливой. это как выглядеть для самой себя поражающе глупой. осознать ошибку, но слава богу, пока не слишком поздно. голая, оксана выходит из воды. клацает зубами от озноба. озноба вконец принятого решения действовать.

***

кроссовки хрустят о тротуар. проводные наушники в руках запутаны так же, как слова в её голове. что надо было им сказать? как представиться? как заявить о себе спустя столько лет? она не знала, не знала, не знала. и только продолжала петлять по несимпатичным улочкам, чувствуя, как уверенность покидает тощие ноги, как они становятся мягкими, точно вата. словно пелена в её висках. в глазах, что продолжают морщиться от солнца. спустя несколько пройденных метров оксана останавливается, дабы присмотреться, и темнеет за секунду, видя тот самый подъезд. их подъезд, который в дневное время теперь можно разглядеть полностью. поймать взором каждую трещинку, каждый облупленный кусок краски, каждую вмятину и погрешность. тогда, под дождём, она смогла уловить лишь количество этажей и некоторую хлипкость стоячей конструкции. но сейчас, оглядевшись внимательнее, невозможно было не понять, что стёпа с камиллой до сих пор живут в бедности. не смогли из неё вырваться, если выбирались вообще. это хуже её дома. хуже её почти никогда не отапливаемой однушки. всюду грязь, пыль, странная едкая вонь, копошащаяся в ноздрях. гнилые доски, что обламываются прямо под ногами. мусор. но не это оксану сильнее расстраивает. пятиэтажка словно держалась из последних сил. держалась, чтобы не обломаться в самый неподходящий для этого момент. её старость виднелась в каждом шраме на железобетонных панелях, на решётках пыльных окон, в шатких на вид балконах. старость была в морщинах давно изуродованного двора, в чахнущей жизни квартир, внутри которых уже давно не горел свет и, вероятно, больше никогда не загорится. старость напоминала о себе входом в подъезд, что оказывается свободным для всех. дверь в него не закрывалась полностью — сломана. и никого это, похоже, не волновало. не волновало так же, как тяжёлая сырость, опускающаяся в лёгкие, стоило только войти. только ступить за заплеванный, покрытый мокрыми пятнами порог. запах здесь витал как у совковых сигарет и спирта. как у пьяного смеха и выброшенных в снег тряпок. и всё это — реальность её брата и сестры. их условия, что не стали ни на дюйм повыше, ни на сантиметр наглее. только минимум. только сухая возможность иметь крышу над головой. она хватается за пыльные поручни. ступает ногами по кое-где обломанным ступеням. натыкается то и дело на оставленные жильцами вещи, на бесконечные мешки с непонятным содержимым. проходит мимо них, пока сердце звучит в такт протекающей крыше с её звонкими «кап-кап». со слезами неба, что обливали всю обветшалую хрущёвку. неловко озирается, когда слышит чьи-то громкие разговоры за дверьми. за ширмами квартир с настолько плохой шумоизоляцией. и делая это, всё ещё не знает, что сказать. первая фраза, которую ей надо будет произнести, лежит на языке обжигающей солью. остаётся шрамом на тонких запястьях, рубцом на ноющих лёгких. подходя всё ближе и ближе, оксана покрывается мурашками, стыдом и нежностью, нестерпимо вибрирующей об облезлую шкуру. позади уже два этажа. их — последний. оксана знала это наверняка, когда шла дальше по неосвещённой лестнице, когда изучала глазами надписи на замызганных стенах. читая их, она словно перемещалась в то время. в ту жизнь с матерью в их почти полной семье. оксана тогда точно так же с тревогой хрустела костяшками пальцев, испытывая желание сбежать, которое пересилило только одно. точнее две. две светлые души под именами «стёпа» и «камилла». она возвращалась, чтобы спасти их. возвращалась, чтобы быть с ними рядом. и годы, проведённые в разлуке, ничуть это не изменили. лишь оксана стала потёртой и грязной, как немытое стекло, как ободранные на улице локти, и надеялась, что хотя бы они остались прежними. такими же детьми, которых маленькая девочка поклялась защищать. ещё шаги. последняя ступень между ними. пройденное препятствие. вздох. едва видимая граница между ней и дверью в чужую-родную жизнь предстаёт перед бегающими в панике зрачками. вот он. их дом. от осознания накрапывает волнение и отнимается без того нестабильное дыхание. покрывается дымкой стынь в уже влажных глазах. дрожь — вот что у неё в висках и венах. в напряжённых линиях челюсти и подрагивающих вспотевших ладонях. совсем скоро и она постучится туда. постучится, когда хотя бы сможет поднять кулак. когда успокоит эту сбитую тряску в жилах. прекратит страх, панику, ужас... нет. оксана пятится. делает шаг назад. в тёмный коридор. вниз по лестнице. собственная трусость становится размером с саму нецветаеву, обхватывает холодными руками её шею, душит. она же поддаётся. убегает. сбегает оттуда, сверкая пятками. поблёскивая в последний раз полным сомнения взглядом. проклятая квартира со стёртым номером преследует, бьёт под дых, под рёбра, но оксана не может пойти туда. просто не может. — блять. — выдыхает, застыв на лестничной клетке. спиной к тому, чего добивалась несколько лет своей жизни. семья. действительно ли ей так хочется её обрести? готова ли она снова услышать их голоса совсем рядом со своим лицом? со своим лицом, что непременно заплачет, несомненно унизит себя перед ними? может, она это зря? оксана ведь лишняя, лишняя, лишняя. не уберегла младших от такой жизни, от типичного грязного района, от серости и копоти. от того, что так сильно всё напоминало ей прошлое. детство, которое когда-то она желала подарить им. вручить в их грязные из-за отключённой воды ладони. всхлипывает. громко в тишине. ярко в темноте. прячась, когда никто даже не смотрит. стыдясь, когда никого даже нет. усаживается на почерневший от старости подоконник. смотрит в вечереющее небо, на время, которое утекало сквозь пальцы. когда, если не сейчас? она отвечает самой себе словом «никогда» и утыкается носом в колени. двадцатилетний плачущий ребёнок. «это так жалко», — думает, съёживаясь в комок. думает, прислонившись лбом к холодному стеклу. маленький мальчик и девочка-малютка скребут давно выпотрошенные внутренности, а сама оксана скребёт ногтем облупленную краску. вымещает океаны застоялой злости в эту плесневеющую пятиэтажку, в эту горькую зыбкую реальность. в свои ожидания, что рушит собственными руками. ведь ей не удаётся, как обычно, быть стабильной. держаться уверенно, стойко, непоколебимо. оксана — всего лишь оксана. и поступает так, как всегда. делает что-то только тогда, когда наступает самой себе на горло. вот как сейчас, когда стискивает зубы, хрипит, дёргается в удушье, мечась между тем, чтобы пойти или уйти. вернуться или сбежать окончательно. всё это мучает настолько, что боязно. боязно до ударов в стену, до трясущихся пальцев и ног, устремляющихся обратно. в ту же самую квартиру. и теперь она стоит перед дверью. опять. прислоняет к косяку кулак, душится, изредка делает вздохи. и те короткие, редкие, не даруют облегчения. хотя бы какого-то успокоения в замедленных лёгких. раз-два-три. кажется, что ещё чуть-чуть — и упадёт замертво. постоит подольше — и провалится в землю, прямиком в обитый бархатом гроб. тихие тук-тук-тук разрезают уши чересчур сильным грохотом. от бытовавшей ранее тишины не остаётся ничего, кроме глухих ударов. оксана стоит как вкопанная, хотя хочется вновь бежать. отмечает, что в груди плачет её сердце. то, как оно воет, когда не получает никакой реакции, которую одновременно и ждало, и боялось больше всего на свете. она-то вправду прислушивается. наливается трепетом, точно кровью, и ждёт-ждёт-ждёт. чувствует кожей каждый шорох, каждый вздох. там и тут. в любом уголке хлипкого этажа. но только не за этой чёртовой дверью. там тишина будто мокрая. сырая. та просачивается сквозь исцарапанную обивку, сквозь сломанный глазок и наверняка не работающий звонок. блокирует от оксаны все звуки. не даёт уловить шум от телодвижений, от может включенного крана, от разговоров, что должны были вестись в квартире, в которой жили люди. оксана думала, что услышит смех. хотела убедиться в том, что те сейчас весело болтают и не нуждаются в ней. только друг в друге и ни в ком больше. она наконец смогла это принять. понять то, что, возможно, не так уж и нужна им. это они нужны ей. и оксана пришла сюда ради себя. ради той своей части, что страдала в разлуке. которой необходим был этот момент. этот миг молчаливого воссоединения. немоту коридора не нарушает ничего. всё, что ранее гремело и шуршало, затихает, опускается вниз, прячется. скрывается от её бегающего взгляда тем, что бросает в полном одиночестве внутри заполненного дома. ужасающее «а вдруг я действительно одна?» пронзает нахмурившийся лоб. оксана, почти хныча, опускает на бок уставшую стучать кисть. но тут её ухо улавливает лязг словно поворачивающейся ручки. да, именно ручки! ей открывали дверь! не знает, радуется ли. испытывает ли облегчение от того, что они всё-таки там. только чувствует боль будто из-за удара в грудь, как от вспоротой ножом плоти, и пугается. пугается мышью в мышеловке. рыбой, попавшейся на удочку. пугается загнанной в угол дичью. пугается оленем в свете прожигающих фар. скрип раздаётся уже не в ушах, а сразу во всём теле. каждую клеточку её вдавливает в стену, в потолок, в пол. добивается того, чтобы она вскрикнула, вскочила, попятилась назад. назад. назад. но уже поздно, и с громким треском всё отворяется. обливает стоящую в тени оксану светом включенной лампочки, тёплым огнём из не-её-дома, что восходит-восходит-восходит. для того, чтобы перед ней стоял он. стёпа. брови вздёрнуты. нос в веснушках сморщивается. вопрошающие губы дёргаются и произносят в лицо шокированной, находящейся в ступоре девушке: — вы кто? — так вежливо, что мило. так обходительно, что оскорбительно. стёпа смотрел на неё как на незнакомку, и это было абсолютно оправданно. верно. ей надо лишь сказать правду. сказать: — я твоя сестра. — и всё. да вот горло стягивает в боли. в острой сухости. в безмолвии. и она просто молчит. молчит, бегая зрачками по преступно быстро выросшим чертам когда-то мальчика, когда-то её маленького брата. и ей становится страшно. страшно видеть выделяющийся кадык. страшно видеть острые углы челюсти. страшно видеть едва проглядывающую, но щетину. страшно слышать низкий голос. голос уже мужчины. страшно, просто до ужаса страшно пытаться нащупать в этой большой глыбе своего стёпу. где он был? в какой момент потерялся окончательно и бесповоротно? был ли тот когда-нибудь вообще? — кто там? — доносится откуда-то издалека тоже низковатый голос маленькой камиллы. тогда, в магазине, тот не казался таким взрослым. таким утерянным для оксаны. для её сознания, что всё ещё хотело перед собой ту годовалую девочку. не эту, что зовёт своего брата, не оксаниного, и кажется ей бесконечно далёкой. тем временем стёпа всё ещё стоит здесь. с ней. ждёт её ответа, а она не может дать его. не может для начала хотя бы вырваться из ступора. — эй... — говорит он, приподнимая тёмные брови. желая, вероятно, скрутить палец у виска. прогнать её. прогнать тощую, пахнущую сыростью оборванку с мёртвыми глазами. ту, что смотрит на него так, будто хочет накинуться. хочет наброситься с этими стиснутыми кулаками, с играющими желваками, с сомкнутой тяжело челюстью. ту, что дышит так сильно, часто, шумно, что пугает. доводит до обеспокоенного: — ты как? — на которое она знает, что не ответит. ни за что не ответит. посмотрит ещё раз этими своими чёрными глазами с будто бы слезливым в них блеском и упорхнёт. именно упорхнёт. как бабочка. как перелётная птица. оксана делает шаг назад под стёпин уничижительно жалостливый взгляд. под его вопрос «кто это?», мелькающий в каждой чёртовой морщинке его лица, под губы, что снова смыкаются в этом самом вопросе. но она это уже не дослушивает. сбегает, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы. как сожаление растёт у неё в груди, точно опухоль. сбегает под стёпин вздох, под его взволнованное «что?», под вопль собственных мыслей, которые летят-летят-летят наружу. на выход. не слышит ничего, помимо гула своего сердцебиения. своего отчаяния, что нуждается в чистом воздухе, в порыве яростного ветра, который разбудил бы её. вывел из этого паралича, из состояния замурованной мумии. не оглядывается, не смотрит туда, откуда уходит. кашляет. плачет. скулит. но невзирая ни на что, она, превозмогая сомнения, всё же выбрала лёгкий путь. решение заново сдаться. заново уйти. уйти не с гордо поднятой головой, а с поражением. уйти, думая, что обратно уже никогда не вернётся. выражение брата застыло в её веках, и то и дело моргая, оксана вновь и вновь видит его. видит растерянность, видит желание докопаться до истины. почему она не осталась? почему, сделав последнее, не довела начатое до конца? страх. щемит в подмышке. страх оказаться отвергнутой. страх получить вместо любви ненависть. а оксана заслужила её. заслужила за то, что нашла их только спустя годы. только тогда, когда перестала быть им жизненно необходима. к чему она этим двум? мокрые под проливным дождём кости, так некстати вылезшая заноза, что выходит из подъезда с задушенным всхлипом. греет ладони и не слышит стёпиного зова, его отчаянных попыток достучаться. не знает даже, что он бежит за ней. догоняет, хрипя, её удаляющуюся спину. в мире девичьем только оксана и принесённые жизнью разочарования. потери. такие, как импульсивное решение добровольно отказаться от семьи. как дойти пешком в дождь до своего района. и когда она уже сворачивает, готовая уйти, раствориться в темноте вечера, её кисти обжигает жалящий холод. такой, от которого оксана кричит. от которого с удивлением хлопает заплаканными глазами. это стёпа взял её руки в свои. где-то минуту они молча смотрят друг на друга. стоят лицом к лицу, пока по спинам хлещут крупные дождевые капли, и даже не дышат. оксана не дышит точно, глядя в эти красивые жалобные глаза, обрамлённые густыми ресницами. не дышит, покрепче хватаясь за чужие пальцы, запоминая на ощупь, какова его кожа, оказавшаяся до того нежной, что та чуть ли не плачет снова. не дышит, продолжая пялиться на изгиб его бровей, говорящих что-то, что она не могла разобрать. и словно на её вопрос «о чём ты думаешь?» он мнётся, дёргает в нервозности ногой и задаёт свой собственный: — ты моя сестра. да? сердце оксаны останавливается, а сама девушка принимается реветь. не понимая, «как», не понимая, «почему». как он опознал её? как смог понять? по чему сделал это? почему продолжал смотреть так, будто оксана — чужая? а если она и есть чужая? оксана кричит. крик её перекрывает треск ливня, затмевает собой всё вокруг. омывает стёпино плечо после того, как, остервенело закивав, она получает наконец это долгожданное объятие. объятие, получив которое, наконец понимает, что всё-таки не чужая. на вид худые руки стёпы крепко стискивают её спину, но оксана совсем не против, если он сожмёт сильнее. до хруста. до смерти. ведь счастливее, чем сейчас, она уже не будет. дышит ему в ухо, всхлипывая-всхлипывая-всхлипывая. не зная, куда девать руки, и в итоге укладывая их на его высокие плечи. на его, оказывается, очень высокие плечи. осознав, как тот вырос, оксана плачет с новой силой. зарывается ему в кожу, боясь оттолкнуть. боясь потерять после того, как с таким чудом нашла. всё же смогла найти, несмотря на всю борьбу с самой собой. со своими чертями, которых проклинает сейчас, поняв, насколько это прекрасно — быть с тем, с кем ты переплетён, связан самыми лучшими в мире нитками. родством. — пойдём. — хрипит он ей в душу. тоже задыхаясь. тоже не совладав с чувствами, что виднеются в его раскрасневшихся белках. в его горячих щеках, к которым она, не удержавшись, прикасается. проводит заледенелыми пальцами и улыбается криво. так, будто сейчас сломается. «куда?» — хочет спросить оксана глупо, но тот вновь её обгоняет, выдыхая тёплое: — домой. дом... оксана смущается, а стёпа тем временем как никогда серьёзен. маленький мальчик перед ней выпячивает гордо грудь, притягивает её рукой к себе и ковыляет с ней обратно в чуть более сухой подъезд. — подожди. — оксана останавливается. отталкивает его на половине пути. — мне нужно столько всего сказать... — мне тоже... ты расскажешь всё дома. оксан, пойдём. — и когда он произносит её имя, она понимает, что попросту не сможет отказать. ведь тот не забыл. никогда, видимо, не забывал. оксана жила для него. жила всё это время. оставалась его сестрой даже в тумане неведения. а сейчас они возвращаются вдвоём... домой. заходят в подъезд. переступают многочисленные ступени. доходят вновь до последнего пятого этажа. и стоя перед квартирой, томно дышат, чувствуя, как варятся внутри сгнивающие живьём слова. — как ты? — спрашивает стёпа, убирая немую паузу. — как вы? — вырывается у оксаны в эту же секунду. они оба неловко улыбаются и, держась за руки, вместе открывают дверь в квартиру. та встречает их с ноющим скрипом, словно плача. проливая слёзы, как старшая нецветаева от бурности только что прошедшей встречи. встречи, что всё ещё продолжалась. она проходит вперёд осторожно. со страхом сделать что-то не то. наступить не туда, сказать то, что нельзя. вдруг обидеть или ранить того, кто сейчас был так скромен и тих. стёпа ведь не знает, как вести себя рядом с оксаной. рядом с уже девушкой, которую помнил именно девочкой. своей старшей сестричкой с густой чёлкой и нетронутым детским личиком. теперь перед ним другая. желанная и дорогая, но не та. не та, которую ему было бы легко узнать. и её поражает трепетом, точно громом, каждый раз, когда она смотрит на этого кроткого мальчика в такие незаметные лишь для него мгновения. когда тот глядит на неё украдкой, будто ребёнок, с горящими от восторга глазами. когда скользит взглядом по её лицу, волосам, шее, одежде и обратно, словно сравнивая с образами в своей голове. в своём сознании, что кипит через белый лоб. через его полупрозрачную бледную кожу. оксане интересно, совпала ли она с картинками в его голове. ожидал ли он увидеть её такой — короткостриженой и болезненной. худой с вечно слезящимися глазами. ей хотелось обсудить с ним это. поговорить обо всём на свете. обо всём, что сидело у неё внутри большим колючим комом. тем, что никак не желал просто рассосаться и уйти. и так. она здесь. подставляет каштановые волосы под тёплый свет алюминиевой лампочки. трёт руками холодные плечи и чувствует, как отнимаются от волнения ноги. стёпа, как хозяин, говорит ей разуваться тихим подорванным шёпотом. дрожащая оксана может только не совсем убедительно кивать. — камилла-а, — зовёт он сестру. их сестру. но та не отвечает, и они оба бросают друг на друга тяжёлые нахмуренные взгляды. — камилла. это... — собственный хрип отвращает. оксана перестаёт говорить, даже не закончив первую фразу. лишь думает, что слышит чьё-то громкое сердцебиение. вон там, прямо позади кухонного стола. около балкона. — камилла! — стёпа прикрикивает, с явным неудовольствием отрываясь от оксаны. — выходи, к нам кое-кто пришёл. и на это «‎кое-кто» они вдвоём слышат хриплое: — я знаю. по скрипящим половицам громко ступают направляющиеся к ним ноги: — я всё видела. камилла — тонкая, как тростинка — стоит, скрестив на груди тощие руки. волосы её растрёпаны. движения скованны. дыхание громкое настолько, что копошится в оксаниных ушах, хотя между ними примерно метр и несколько лет расстояния. маленькая, но уже большая, эта девочка унимает свою дрожь. свою растерянность, которая полыхала в её бегающих повсюду больших медовых глазах, в слезах, что блестели в таких же, как у стёпы, густых ресницах. она дышит рвано, нещадно хватая ртом воздух, протягивая вперёд руки в протесте, когда брат пытается приблизиться и успокоить её. — нет! — вскрикивает, делает угрожающий шаг назад. а от горечи в её возгласе у оксаны покрывается язвами тяжёлый язык. девочка, такая худая, несильно высокая, напоминающая некоторыми чертами мать, стирает полосы слёз трясущимися руками и смотрит прямо на неё. зрачки упираются в оксанины. стреляют мольбой и углубляют надрез на стонущем ребре. она, чувствуя, как горят собственные веки, не удержавшись, подбегает к сестре первая. подбегает и всё ещё не знает, что сказать, что сделать. камилла обнимает саму себя, уже громко всхлипывая, уже спрятавшись от них двоих за своей личной бетонной стеной. оксана боялась, что не сможет отныне пробить её защиту, останется за воротами навсегда, так и не узнав, кто она. кто её выросшая сестрёнка. и стоя рядом с ней, лишь бормочет неуклюжее: — привет. в гнетущей тишине улавливает, как загораются щёки и печёт глазные яблоки, когда, робко кладя ладонь на чужое плечо, она ощущает под пальцами невыносимую тряску. груз, царапающий девичьи лёгкие. камилла, подрагивая, всё же поднимает на неё влажный, полный боли взгляд, и оксана наконец с упоением смотрит. смотрит вглубь неё. в её щемящую душу. «малютка», — так называет ту про себя, слегка улыбнувшись, всхлипывает и накидывается на неё с объятиями. с руками, которыми обхватывает её тонкое туловище, не отпуская-не отпуская-не отпуская. камилла воет. утыкается носом в её кофту. вдыхает осевший пылью в ноздрях запах оксаны. шлейф потерянного аромата, который столько лет не давал ей спокойно жить, постоянно напоминая о том, чего она лишилась. юные слёзы теперь щекочут слух. оксана, плача вместе с сестрой, не может не быть счастлива. не может, слыша удары её сердца, не быть благодарна. она проводит пальцами по её спине, по мятой застиранной футболке и взъерошенным тёмным волосам, бормоча что-то нечленораздельное. что-то, что имеет смысл только для её воспалившегося от радости мозга. камилла, первой разъединив объятие, под взгляд смотрящего на них стёпы и самой оксаны, тяжело вздыхает и говорит, будто снимая с себя кандалы: — я скучала. и слыша это, оксана понимает, что не зря. никогда не зря возвращаться.

***

руки держат кружку с горячим чаем. справа и слева от неё — брат и сестра. что может быть удивительнее? то, как правильно это ощущается, или оксанино при этом относительное спокойствие? ей становится хорошо. впервые за долгое время по-настоящему приятно. она не боится есть и сует вафли с этикеткой «яшкино» себе в рот. слушает, как греется чайник для ещё одной партии чая и как трещит стёпин рот, от волнения говорящий всякий откровенный бред. камилла, хмурящая от слов его брови, бьёт того кулаком в грудь и неустанно продолжает разглядывать её, как музейный экспонат. она не против. оксане тоже неловко. тоже до жути непривычно быть здесь с ними. понимать, что мечта исполнена. цель достигнута. они рядом. рядом и готовятся сказать то, что им всем необходимо было знать. — мы искали тебя, — начинает нашедший нужные слова стёпа. — по соц. сетям. узнавали у знакомых и родственников. но всё, что было: твоё имя, фамилия, год рождения и старая фотография. на последнем он вздыхает, погружённый в воспоминания, и опечаленный тон поражает, точно эпидемия, всех за этим угловатым столом. камилла опускает нос. сжимает край пижамных шорт напряжёнными пальцами. сам стёпа деревенеет, словно боясь продолжить. но продолжает. — я помнил тебя лучше, поэтому искал дальше и верил, что ты тоже делаешь это. оксана с остервенением кивает, чтобы точно заметили. увидели, что да, да, да. она делала это. всегда была мысленно с ними! — а я иногда думала, что мы с ним тебя выдумали. — признаётся в снова возникшей тишине камилла, до сих пор не поднимая головы. упирая грузный взгляд в грязное пятно на полу. оксана, выдавая тихое «о», погружается опять в серую реальность, заполонённую бесчисленными пробелами, которых уже не перекрыть. боль от которых никогда не унять. но она могла попытаться. могла, сказав: — я возвращалась снова и снова в детский дом, чтобы мне сказали, где вы. но я так ничего и не узнала от них. молчание воцаряется вновь, но оно уже не ранит, а исцеляет. затягивает рубцы неукротимой силой времени. — когда мы так и не смогли найти тебя, то думали, что произошло страшное. что например... камилла громко кашляет, не давая ему договорить, и делает это за него: — зато сейчас ты с нами. правда, оксан? — лепет быстрый и взволнованный. после него та поднимает на неё свой красивый блестящий взгляд и улыбается чуть кривыми зубами. тепло разливается у оксаны в груди. тепло от того, что, столько потеряв, она наконец начинает что-то обретать. получать взамен, сжимая сокровенное окровавленными пальцами. — конечно. — отвечает расслабленно, отгоняя дрожь и страх, что сидели где-то далеко в тазобедренных косточках. губами касается чашки и отпивает чуть-чуть своего чёрного чая. чувствует, как изнывает в ласке сердце. теперь и оно было спокойно. — слушай, — доносится возле её уха. оксана послушно поворачивается на голос камиллы. — а как ты жила всё это время? честно заданный вопрос доводит её до сжатых зубов и выпущенного сквозь них тяжёлого вздоха. смотря в её чистые наивные глаза, она понимает, что история будет долгой.

***

кроме гаджиевой у саши появился ещё один врач, имени которой она не знала. это была физиотерапевт. женщина, годящаяся ей в матери. загорелая, с прядями седых волос и хриплым низким голосом. она приходила к ней почти каждый день. несколько раз в неделю разминала её суставы, давала пить кроворазжижающее, говорила о вещах, для саши далёких и непонятных. слова эти были для неё как мышиный писк. что-то навязчивое и неприятное. то, от чего хочется избавиться. ей не нравилась компания ни физиотерапевта, ни главврача. и ценность их работы всё никак не могла дойти до её изнуренной головы. почему они никак не могли отстать от неё? вот о чём она думала, лёжа в апатии, пока вокруг крутилась то одна, до другая, пытаясь вбить пациентке мысль о том, что надо «бороться». саша не знала, зачем это нужно. к чему, ломая себя изнутри, стараться восстановить уже разгромленное? её тело уже почти и не принадлежало ей. не подчинялось мыслям и чувствам. было как лишний груз. как глупая случайность, что почему-то до сих пор оставалась здесь. она не могла понять, для чего быть. для чего быть её телу, из-за которого и происходит этот переполох. эти бесконечные разговоры о протезах, об упражнениях, о восстановлении, что будет продолжаться на протяжении нескольких лет. «ты будешь до конца жизни отслеживать своё состояние. оно очень хрупкое», — вот что сказала когда-то мишель, и удивительно не то, что она отныне навсегда пленница своего недуга, а то, что жизнь её и вовсе забылась. как забылось и то, что та вообще продолжает жить. её существование держалось лишь на прошлом. на обрывках воспоминаний, которые прокручивались-прокручивались-прокручивались в сознании и обретали спустя столько времени расплывчатые, едва различимые силуэты. а саша морщилась. хрипела от досады, страха и обиды, продолжая собирать по кусочкам воздвигнутый пазл. загадку, которую дали ей небеса. так она знакомилась с жизнью. знакомилась со старой собой так, будто пересматривала фильм на плёнке и совсем не торопилась возвращаться к настоящей. той, которую все лечащие врачи опускали с небес на землю, бросая в лицо не обнадёживающее «живи». она-то не хотела жить. не хотела думать о том, какая та теперь — эта мистическая жизнь, что находилась по ту сторону белоснежных стен. за решётками стерильной начищенной тюрьмы. вероятно, такая же страшная, как в её видениях. во снах, которые шептали «спаси» и кричали «сохрани». наверняка болезненная, как сейчас, когда она корчится от малейшего прикосновения к коже. к культям, вспыхивающим огнём ещё с первого дня после ампутации. о них и говорит сейчас физиотерапевт, наклонившаяся сначала к отростку руки, а после — ноги. — разработка конечностей идёт. надо продолжать процедуры, и тогда всё пройдёт отлично. она бы промычала «гм-м», но ничего не выходит. получается лишь окинуть женщину нарочито равнодушным взглядом, потому что большего саша из себя выдавить не может. они прощаются. точнее, это физиотерапевт с ней прощается, а саша снова лишь смотрит, провожая её глазами. и так несколько раз в неделю.

***

— твой рубец почти зажил! — восклицает мишель, неуместно радостная у её кровати. а саша даже не знает, о каком рубце та говорит. по её мнению, она и есть — один сплошной рубец. кровоточащий шрам на фарфоровой глади. как стигмата на теле верующего. но на её вопрос, мелькающий в словно разбавленных водой глазах, гаджиева уже не отвечает. прощается, взмахивая загорелой кистью, и приводит в палату свою приспешницу. физиотерапевта. — привет, саша. — дружелюбно начинает она, не позволяя ей, мучительно дышащей сквозь зубы, закрыть глаза и попытаться их больше не открывать. — какие новости у нас на сегодня? глупо. просто глупо. саша, всё ещё чувствующая себя не на своём месте среди живых, старается отогнать неприязнь. попробовать податься вперёд — к свету, который ей благополучно подносили. но какой ценой? она отродясь не видела такого уважительного отношения к себе. такой осторожности, с которой физиотерапевт к ней подступалась. с которой касалась её, чуть ли не трепетно облегчая сашину повсеместную боль. из-за чего к саше были так добры? она, замученная раба, понять того не могла. только хмурила посильнее взгляд и вздёргивала сморщенный нос. — недавно были сняты мерки по твоему протезу. — заявляет вдруг, смотря на лежачую неэмоциональную пациентку. — поэтому начнутся действительно тяжёлые тренировки. они помогут тебе, и ты сможешь встать, саша. у тебя есть шанс на частичное восстановление. главное — не упустить его, и всё будет в порядке. всё будет в порядке. саша запоминает эту фразу. отпечатывает в голове вид физиотерапевта сейчас, когда она говорит ей об этом. говорит о заоблачно далёком будущем, в которое совершенно не верится.

***

но саше приходится притворяться, что она верит в это. ведь врачей, заинтересованных в её выздоровлении, оказывается больше, чем гаджиева и безымянная физиотерапевт. это неврологи и логопеды, которых почему-то взволновало то, что она не может связать и двух слов. это их сеансы, на которых сашу учат управлять своей потерянной речью. учат думать, потому что после аварии её мысли разбились в острые клочья, которых невозможно взять, не порезавшись. легче было бы разбиться насмерть. снова, но на этот раз окончательно, чем найти внутри себя то, что действительно было ею. являлось сашиным, а не запуганным куском чего-то лживого и прозрачного. проблема в том, что сейчас она была как раз запуганной, лживой и прозрачной. слушала, что говорят ей врачи, считая, что это нечто неправильное. потому что настолько сильно таким, как она, не помогают. ими не занимаются так усиленно, так рьяно. не вытаскивают со дна с подобным упоением и старанием. это попросту неправильно. не вписывается совершенно в её картину мира. потому что за всё хорошее нужна цена, но чем заплатила саша? чем она заслужила эти вечера, наполненные вниманием и попытками сделать ей легче? попытками вытащить её из отчаянного положения. и стыдно, очень стыдно после этого думать, что повязнуть в нём лишь наполовину — вынужденное решение. её тянуло к бездне. тянуло, как грешника в ад. жизнь обычная казалась не тем, что нужно. не тем, что подойдёт для саши. для её теперь навеки напуганного мозга, который трясло с мысли, что придётся возвращаться вконец в старый ритм. в будничное существование, которое как по эффекту домино привело её сюда. в больничную койку и облезлые белые стены. в отсутствие половины своего тела и сумасшедшую агонию, что стискивает, как бы ты не старался выбраться. — всё станет лучше. — говорят ей подбадривающим тоном. обещают, что ничего не изменится. что то старое, что разбилось, склеится. но саша, смотря на осколки, хочет втоптать их в землю. хочет выкинуть с самого высокого в мире обрыва и никогда больше не видеть. ей не нужно прошлое. ей не нужна та сырая, вечно простуженная жизнь. только бы поменьше боли. поменьше морщиться и хрипеть. и действительно поверить в то, что всё будет в порядке.

***

— скоро к тебе зайдёт психотерапевт, о которой я раньше говорила. будь спокойна. она не станет давить на тебя. мы лишь попробуем потихоньку начать работать с твоей психикой. — это ей сказала мишель где-то миллион дней назад. она правда не знала, когда именно. кажется, что прошла где-то вечность с тех пор, как та впервые задела тему её головы. попыталась из чисто физического перейти в моральное. внутреннее. сокрытое под неполноценностью мышц и костей. саша не далась. одним своим видом дала понять, что не готова. вздёрнула подбородок, сомкнула губы и нахмурила брови так сильно, чтобы гаджиева больше не поднимала эту тему. больше не думала, что с чужой помощью заглянет в её подноготную. в её располосованную кровью душу. но прошло время, и оказалось, что разрешение саши и не нужно. её одобрение никому получать не надо. и в один день, тихий, накрытый только её пульсирующими страхами и болью, заходит она. женщина, ступающая как апостол. как приближенная к богу. но в отличие от него, она, казалось, не собиралась её обижать. морщины на её лице словно пытались расположить к доверию. к понимаю того, что она знает, о чём будет говорить. даже если саша не собиралась ту слушать. не собиралась как-либо отвечать, а это было просто, если учесть то, что она всё ещё не научилась говорить. вот та уже сидит около неё на приличном расстоянии. таком, чтобы не вызвать дискомфорта и при этом не добавить ощущения непреодолимого расстояния. всё размером с вытянутую руку. с её изогнутые в улыбке губы и первое мучительное: — здравствуйте. саша молчит. наблюдает из-под ресниц за тем, как меняются эмоции у той на лице. но их не прочесть. — я ознакомлена с вашей ситуацией, поэтому будет достаточно кивка головы. слова не нужны. «слова не нужны», — прокатывается эхом в её напряжённом лбу. она ждёт подвоха. ждёт, когда женщина, сидящая перед ней, ошибётся. но отчего-то не может перестать её слушать. — и так, — руки лежат на коленях. грудь потряхивает от глубокого вздоха. саша, с натянутыми как струна нервами, затаивает дыхание в ответ. — у вас были проблемы с психическим здоровьем в прошлом? — задаёт она свой первый вопрос. первый вопрос от терапевта, который она когда-либо получала. саша отрицательно мотает головой. психотерапевт, словно бормоча «ясно», не останавливается. но тут же получает от пациентки сознающийся кивок. призналась. — вы чувствуете себя подавленным в последнее время? моментальный кивок. — у вас часто бывает тревога? кивок. — ваша семья поддерживает вас? кивок. снова врёт. сознаётся в этом. говорит «нет», поворачивая отяжелевшую голову влево-вправо. психотерапевт, окидывая её внимательным взглядом, не показывает никаких эмоций. — вы испытываете трудности в отношениях с близкими? да. да. да. саша кивает. кивает, чувствуя, как покрывается мурашками заледеневшая кожа. как её, наэлектризованную, одолевают тысячи невидимых углей. то, как они делают больно-больно-больно... — вы считаете, что психотерапия может вам помочь? саша останавливается. поднимает взор на женщину. на её изучающий взгляд. на её влекущую и одновременно отталкивающую ауру. хочется сказать «нет». да. нет. да. нет. да. нет. психотерапевт, видя это, чутка прикусывает губу. — главное, что вы отвечаете искренне. вы хорошо сейчас себя чувствуете? очередное однозначное «нет» она получает на свой вопрос. саша, желающая сбежать, но понимающая, что не может сделать этого, взрывается в тихом отчаянии. в своей наготе и с воткнутым в висок острием холодного лезвия. психотерапевт, готовая сказать что-то ещё, вонзает его глубже. смотрит довольная на то, как она шипит. как сворачивается клубком в углу от ощущения беззащитности. безысходности. раздевшая её женщина продолжает говорить об исцелении. о лечении, которое начнётся с этого дня. о терапии, которая прорастёт из слоя её кожи колючими шипами. убьёт её. убьёт сашу. и принесёт в свет нечто новое. родившееся на руинах того, что сегодня пришлось умертвить.