Мятежный князь

— Задел! Задел я тебя! Задел, как пить дать! — горланил Андрейка, будто оглашенный, растянувшись по земле у Мишки под ногами. Шестой день кряду бились они вот так на мечах после цельного месяца, в который Андрей учился бить, уворачиваться и падать. Двигался молодший княжич уже смелее, рубил почти что по-умному, но прыти ему всё ж таки не хватало — Миша всякий раз уходил от удара, а коли нет, так своим мечом удар ловил. И вот теперь… Теперь этому настал конец. Потому что Андрей дотянулся. Рванулся наперерез, прям-таки рухнул вперёд! Да, упал он. Да, меч из рук выронил. В бою это бы значило верную смерть. Но не об том был их уговор. Он достал Мишу клинком, задел, даже кожу вспорол самую малость. — Твоя правда. Задел, — потрясённо вымолвил Миша, глядя, как алое проступает на рубахе. Острие меча ровнёхонько по сосцу прошло, и кровищи было теперь немеряно. — Всё, стало быть! Ты слово давал! — выпалил Андрей, вскакивая на подрагивающих ногах. — Давал, по чести всё. Князем больше кликать не стану, — ответствовал Миша со всею серьёзностью, руку даже опустил Андрюхе на рамя. Но тот застыл точно истукан. — Мих… — Слышь иль нет? Отныне Князем не зову. — Да будет! Как хошь зови, не до того! Кровь у тебя, Мих, ты в крови весь! — возопил Андрей, прижимая ладони к багровеющему на рубахе пятну. У Миши враз сердце зашлось, ком осел в горле. Неуютно было от чужих касаний. Вроде бы дюжины раз его и трогали, и хватали, и кровь руками останавливали, но сейчас что-то было иначе. — Да ну, брось. Не рана это вовсе. Так токмо, царапина, — прохрипел Мишата да отмахнулся, отстранился. Андрейка стоял супротив него, растопырив окровавленные пальцы, и смотрел перед собой круглыми с ужасу глазами. Губы у него дрожали. — Нешто, не веришь? — взвился Мишка и, стянув немедля рубаху, отёр ею порез. Андрей подался вперёд, склонил голову, вгляделся в тонкую черту, оставленную остриём меча. — И верно, царапина, — выдохнул он с облегчением, и Миша замер, грудью ощутив щекотное Андрейкино дыхание. — Ну и всё тогда, нече нюни распускать! Чё ты как баба! Неуклюжим рывком натянул он сызнова рубаху с пятнами крови и мотнул головой, сердито пыхтя. А чего сердился, чего вдруг злоба его обуяла — в толк взять не мог. Андрей меж тем подобрал с земли обронённый меч и стал напротив, изготовившись продолжать их поединок. Но Мишата весь запал потерял, незнамо с чего. Прямо руки не подымались. — Да убирай ты меч, довольно на сегодня, — пробухтел он и свой клинок небрежно приладил на стойку. — Я домой, мамка ждёт пораньше. Он махнул рукой и затопал в сторону их двора, не оглянувшись, и от злости жарко было, и кровь прилила к щекам, и колотилось яро сердце под кожей, прямёхонько под тем местом, какого коснулось дрожащее Андрейкино дыхание.

***

Наутро первое, что он увидал, сделавши шаг за плетень родного двора, — это встрёпанная голова Андрея. Смотрел он волком, почти как в день, когда в отцовский терем его привели. Нешто, не спал совсем? — Миша, чего мне сделать? — выпалил он, едва его завидев. — А? — не понял тот. Давешняя досада, неведомо откудова взявшаяся, за ночь испарилась. Мишка, об ней напрочь забывши, в чудесном расположении духа мыслил прогуляться на реку, чтоб глянуть сеть, которую вчерась ставили они с Лёшкой у излучины. — Чтоб не серчал ты, Миш, — пояснил Андрей глухо. Голос его навроде громко звучал, но будто бы внутрь, в себя говорил он. — Да я и не серчаю, с чего это ты взял, — поспешил возразить Мишка и уставился в землю, лишь бы не видать было, как вспыхнули жаром щёки и уши у него. Заметил, стало быть. Потому и глядит так, потому и голос глухой. Миша обещался другом ему быть, а сам… Сам простого прикосновения дичился, будто Андрюха хворый. Устыдившись, Мишата пробубнил: — Я на реку собрался, хошь, вместе пойдём? — Да как же не серчаешь, коли вон, даже не смотришь-то на меня?! — воскликнул Андрей и аж ногой топнул. Миша вскинул голову и широко улыбнулся. — Дюш, да чего ты ерепенишься? Ладно всё, вот те крест! А что вечор разворчался, дык это я на себя же осерчал, разумеешь, да? Ну, что про мамкину просьбу позабыл совсем. Будет тебе, а? Идём, сеть нашу с Алёшкой проверить надобно. Нехорошо было Андрею врать, но ведь не совсем же это ложь была? Миша взаправду на него зла не держал. Андрейка ещё стоял, насупившись, и Мишка для верности его хлопнул по рамени. — Ну бог с тобой, идём, — бросил тот и усмехнулся. Оттаял, навроде как. Шли бодро, ни на миг не умолкая. Как ступили в перелесок, Андрей песни какие-то незнакомые начал горланить, а Мишка, не знаючи слов, токмо выкрикивал невпопад «Эх!» или «Опа!», от души пиная всё, что под ногу подворачивалось: камень, шишку, жука заспавшегося. Андрейка улыбался во весь рот и размахивал огромными рукавами своими, и так хорошо делалось на душе у Миши при виде радостного его лица, что всё дурное забывалось — и как взбрыкнул он вчера, и как поломанные зубы ныли днём и ночью, и как батька пригрозил его на заставу выслать, если не прекратит с отроками петушиться. Чуть не кубарем выкатились они на пологий речной бережок, хохоча и щурясь на яркое с лесного полумрака солнце. Миша скинул сапоги, размотал онучи и, закатав штанины, полез в воду. Андрейка потянулся было тоже чоботы свои стаскивать, но Миша махнул рукой, чтобы обождал он покамест. Ежели сеть пустая, так и подсобить-то особо не с чем. Сеть и впрямь пустая оказалась. Он, по правде, того и ожидал, об том Лёшке и говорил: рано ещё, холодно. Но тот упёрся, а Мишка его обижать не любил — делов-то, поди ж ты, на часок, не жалко! Довольно насвистывая себе под нос — всё ж таки прав оказался в споре с братом! — он принялся сноровисто убирать сеть, да так и застыл, едва начав. Пустая она была не из-за холоду. Здоровенные дыры зияли тут и там — ни дать ни взять щербины в зубах. Ой, и дались же ему зубы эти! — Дюш… — М? Андрей поднял голову, и травинка у него во рту взметнулась и застыла стоймя, чуть заметно подрагивая, будто хвост охотничьей суки, что взяла след. — Сеть вся изрезана. Никак, Вячко мне удружил со своими… Договорить не успел. Глаза у Андрейки распахнулись во всю ширь, он вскочил и опрометью бросился в лес. Мишка было за ним рванул, да про сапоги вспомнил, вернулся. Обувать не стал, затолкал онучи внутрь голенищ, по сапогу подмышку — и помчал за Андрюхой прямо босиком. Того, конечно, и след простыл, пока Мишата там колупался с обувкой, но куда он сорвался, было и так ясно: на поприще, Вячке по сусалам съездить. И Миша припустил по тропке, голыми ступнями шлёпая по ощетинившимся шишкам и прелым с осени листьям, ударяясь то и дело о корни да загребая в волочащиеся штанины хвою и муравьёв. И весь путь, не прекращая, молясь. В бога Миша не верил. Так вот как-то повелось, не уживалась в его голове мысль о всемогущем мужике в небесах. Не молился он, не исповедовался, в церковь ходил токмо ради матушки. Но сейчас, сейчас без всемогущего мужика небесного Андрей, чего доброго, и помереть мог. «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помоги и огради святыми Твоими ангелы и молитвами Всепречистыя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии, Силою Честнаго и Животворящаго Креста, святаго архистратига Божия Михаила и прочих Небесных сил безплотных, раба твоего Андрея, избави его от всех навет вражиих, да от лукавых человек, да не возмогут они… Не возмогут… Тьфу, пропасть, чтоб им пусто было, ничо не возмогут! Господи, светом Твоего сияния и силою Благодати Твоея отврати и удали всякия злыя нечестия, действуемые по наущению диавола… и стервеца этого Вячко! Яко Твое есть Царство и Сила, и Слава, Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.» Не помнил он и половины всей молитвы, а что помнил, то, поди, тоже переврал, но думалось ему, ежели слышит мужик небесный, авось, зачтётся благой порыв. На опушку он вывалился уже порядком от бега ошалев, а когда, попетлявши меж дворами, добрался до поприща, то и вовсе сердце будто попрёк горла встало, не давало вдохнуть. — Андрей! — крикнул Миша, но из уст разве что сип какой-то бурлящий вырвался. Да чего там, тот бы сейчас и на крик не повернулся. Пыхтя и держась за бок, Мишка смотрел, как Андрей берёт меч и становится супротив Вячки. Отроки и место им уступили, разошлись. Дурень Андрюха. Во дурень. Нет бы просто в харю этому хмырю дать, нет — вызвал на честный бой! Теперича бессилен Мишата: коли вступится — станет их двое на одного, и тогда все Вячкины дружки мигом встрянут тоже. А их тут человек осьмнадцать, забьют их двоих до полусмерти. Андрейка поднял меч перед собою и мотнул головой, откидывая взмокшие вихры со лба. Где-то за плотной пеленою разрастающейся паники Миша ощутил одинокий радостный отголосок: Андрей подобрался в образцовую боевую стойку — честь по чести, всё, как Мишата учил его. Эх, да разве ж стойка-то одна спасёт?! Вячко обрушился вперёд, и Мишка еле как сдержался, чтоб не зажмуриться. В этой толпе, да супротив мощного, долговязого Вячки, щуплый княжий бастрюк в необъятной рубахе казался дитятей. Удар, удар, удар… Ежели сам дрался Миша, чудилось ему, будто сталь поёт, когда сшибаются клинки. Сейчас слышал он лишь отвратительные лязг со скрежетом, от которых зубы сводило, как от диких яблок. — Господи, светом Твоего сияния и силою Благодати Твоея огради ото зла раба твоего Андрея, — зашептал Мишата, дрожа всем телом, так мутило его от собственного бессилия. Раб божий Андрей, меж тем, держался покамест. Господними ли стараниями али через Мишину науку — а каждый удар противника он исправно ловил мечом и от себя отводил. Сам при том в наступ не шёл, токмо оборонялся, собранно и чётко. Удивил он этим, вестимо, не одного Мишку: Вячко тоже явно ждал лёгкой победы через Андрюхино безрассудство и теперь ярился, что тот до сих пор цел-невредим да с холодною головою. — Подловить бы его, Дюш, подловить бы… — неслышно, одними устами повторял Мишата. Он крикнул бы, да там такой гвалт стоял из возгласов Вячкиных прихлебателей, что Андрей всё одно б не различил. И пущай. Ну как Мишкин вопль и вовсе только сбил бы его? Тут как раз сшиблись снова мечи, Андрейка вбок ушёл от удара, и Вячко, не устояв, завалился вперёд, открывая рамя и спину. — Бей! Бей, Дюха! Щас! — не стерпев, заорал Мишка во всю глотку, и Андрей, остолоп скудоумный, чем ударить, уши свои развесил, поднял голову на голос друга и заулыбался предовольнейше. А Вячко-то покамест и равновесие вернул себе, и мечом закрылся. Можно было улучить возможность, да прозевал всё Андрюха. Миша токмо сплюнул со злости. — Да чё ты рот раззявил, балда, бить было надобно! Андрейка кивнул, так и продолжая улыбаться. Вот же олух царя небесного! Миша хмурился и приплясывал на месте. За версту было видать, как оба они умаялись. Вячко, может, даже и поболе, но он-то привычный был по полдня драться. А у Андрея наверное уже перед глазами плыло всё. Однако ж, бить Вячко стал реже, всё больше кружил, выискивая, куда ударить. Так хоть появлялась возможность продышаться, пусть и у обоих. На третий удар он снова оступился, и тут уж Андрей не мешкал, развернулся и занёс меч… — Обожди! — выпалил Вячко ровно в этот миг, и Андрейка замер. — Обожди, передохнём. Он отошёл, и кто-то из отроков сунул ему в руки ковш с колодезной водой. А Андрей так и остался стоять, опешивши. Потом встряхнулся, отложил меч и, стянув с себя рубаху, промокнул ею лоб. Градом с него пот сыпался, а он ведь только оборонялся, ничего боле. Миша заметался в тщетной потуге и для него воды раздобыть, но тут Вячко вернулся, Андрей рубаху на лавку швырнул, и снова сошлись они. Видно было, как дрожали у Андрейки руки. Долго ему было не протянуть. — Руби, Андрюха, не щади его! Нападай! — завопил Мишата. Одна надежда оставалась: что Вячко расслабился и натиска уже не ждал. И тот правда не ждал. Андрею будто только и надо было, что Мишкино слово: он рванулся вперёд, меч лязгнул о меч, но Андрей, присев, врезался раменем Вячке в живот, и тот, оступившись, повалился на спину. Тут все с криками сгрудились вокруг них, загородили, и Мишата принялся протискиваться сквозь галдящее сборище. Насилу он прорвался в самую серёдку, и там увидал их: Андрей стоял, голый, задыхающийся, весь в испарине, направив остриё меча Вячке прямёхонько в лицо, а тот, Мише мстилось, и дышал-то через раз. — Прощения у Миши проси, — пропыхтел Андрейка не своим голосом, и меч в руке у него опасно дрогнул. — У него, да у Алёши. Слышь?! — Миш, ты… Ты прости, — Вячку уста едва слушались, и он что-то ещё лепетал, да Мишка уже не слушал. Во все глаза на Андрея смотрел: как светились очи у него, как с вызовом вскинул он подбородок, как рвано вздымалась грудь, блестящая от пота, как побелели пальцы на руке, стискивавшей меч. Только сейчас заметил Мишата красные капли, которые текли по лезвию. Нешто, даже ранить Вячку успел?! Ну, Дюшка! От бати, конечно, они получат потом, что промеж собой собачатся, ну да чёрт бы с ним… Тут Андрей чуть качнулся, и остриём вспорол Вячке щёку. — Дюх! — вскрикнул Миша и за рамена его схватил. Кровь на мече — это его была кровь, не Вячки. Это он ранен. Пока жуткая эта мысль оседала в Мишкиной голове, Вячко и другие отроки все стали спешно расходиться, перешёптываясь и шипя, как змеи в лесу. Андрей глупо гоготнул, выронил меч и осел наземь. Миша как стоял — так и рухнул рядом с Андрейкой. Тот глядел, как кровь стекает по руке, и сверкал белозубой улыбкой. — Эк я его, а? — заявил он пылко, будто пьяный от драки. — Гордишься? — Да, Дюш, да, щас от гордости лопну, руку, этсамое, дай сюда, — бормотал Мишата, елозя пальцами по кровавому ручейку в попытках рану отыскать. — Что ж ты меня-то не подождал, храбрец? — Дык это… Вину хотел сам загладить. Миша как-то разом похолодел, а щёки при этом будто бы, наоборот, заполыхали. — Какую… Ё-моё, какую вину, Андрей?! — Ну какую-какую… Зубы тебе из-за меня выбили. Сеть вашу с Алёшей тоже покромсали из-за меня. Ты сказал… Сказал, не злишься, а я ж вижу, что шугаешься меня. Вечор было… Аж отшатнулся, будто воспой я тебя заражу али… Да я б и не докучал, Миш, не вязался за тобой, не хочешь — не надо. Токмо мне совсем тошно тут будет без тебя. Миша позабыл, как дышать, и как зовут его, тоже позабыл, и даже что Андрей тут кровью истекает. Да как в голову ему пришло… Как только язык повернулся… — Олух ты, Дюш, как есть — олух. Ну как я злиться на тебя могу? Да и за что б я злился? За зубы злился бы? Когда сам в драку полез? Миша лепил слова, а сам торопливо развязывал кушак, чтоб обмотать им Андрейкину руку крепко-накрепко. — Ты меня прости, Миш. Прости, а? Простишь? Видит Бог, он на Андрея не злился, но ежели тому не жить не быть нужно было его прощение — не жалко: — Прощу. Прощаю. Ты только не помирай, Андрюш, слышишь? Миша запустил пальцы в Дюхины вихры, чтоб башка его дурная прямо держалась, и расцеловал троекратно, как отец его самого всегда целовал, сперва отругав хорошенько. — Вишь, простил. Подымайся, к знахарке сходим, подлатает она тебя, Дюсь, ну? Андрейка послушно потянулся наверх, даром, что ноги после драки не гнулись. — Я песню придумал… — Потом споёшь, обожди, давай, этсамое, руку заштопаем твою, — уговаривал Миша, помогая болезному подняться и здоровую его руку закидывая себе на рамя, чтоб вести было проще. Увы, болезный ждать не желал. — Меркнул день, да солнце опуска-алось, Вячеслава сон уже сморил: одолела отрока уста-алость, нос ему расквасил Михаи-ил… В песне ещё с дюжину строк было. Но Мишата их не расслышал, хоть и в самое ухо ему горлопанил Андрей, едва волоча ноги. Кровь капала и капала, укладывая багряную тропинку им вслед, и в голове у Миши было темно и тихо. «А вот коли помрёт - не прощу его. Не прощу,» — тупо твердил он про себя, крепче стискивая пальцы на Андрюхином боку. Сколь страшно было дотронуться до Андрея вчера, столь же сейчас было страшно его отпустить.