Мятежный князь

Утро выдалось дивное: ведряное, свежее, солнышко пригревало вовсю. Мишка едва ли разок вежды смежил за ночь и подскочил затемно, но сна ни в одном глазу не было. И что так полошило его - сам в толк не мог взять. Пускай не бывал он вдали от дому прежде, но разве ждало там его что-то невиданное? Да, едут они караулом стоять, но навряд ли ждёт их осада, иль битва, иль хотя бы посольство любопытное. Те же гридни, те же ратные занятья, так же с Андрейкой день-деньской куролесить… А всё-таки сердце аж заходилось, стоило вообразить, как поскачут сейчас они, воюя со встречным ветром, вдаль, в неведомое. Заря застала его на конюшне. Узелок в дорогу матушка собрала, он и проверять не мыслил, а вот лошадку нужно было к долгой дороге подготовить. - Ты чего здесь? - раздался батькин голос за спиною, ровно как Миша Молонью взнуздал. - Да вот, вишь, сам решил… Чего, думаю, конюшего-то ждать, умею ж… - он огладил лошадиную выю, может, нежней, чем всегда. - Да ты ведь это, тоже любишь сам, чтобы и сбрую, и седло..? - А собрался-то ты куда? Мишка хрюкнул. Нешто батька сивухи перед сном тяпнул да позабыл, о чём говорили они? Да не мог… Там и матушка ведь прибежала, запричитала… А ну как, время спутали они с Андрейкой, и о вечерней заре сказывал князь? Такое сталось бы, да токмо кто ж в путь-то выходит, на ночь глядючи? - Так вечор только условились… - забормотал Миша, уставши от домёков. - Я позволенья ведь тебе не давал. Стало вдруг холодно, и Мишка вспомнил, что с прошлого дня во рту у него водицы ни капли не было. - Да как же… - опешил он. Молонья всхрапнула недовольно, будто хозяину поддакивая, и он спешно выпустил гриву её, стиснутую от злости в кулаке. - Как же не давал? Постой, сам же ты грозился меня туда отрядить! Сказывал, на пользу бы мне пошло! Слышал он, как сердце у него колотит, да как лошадь горемычная пятится от воплей его в стойло. - Пошло бы. Непременно бы пошло, - молвил отец покойно, будто бы не кричал на него Мишата вот только. - Коли гриднем станешь, да стрела тебе в спину не угодит в первый же год - ты хоть все заставы объезди. - Но Андрей ведь не гридень, а посылает его княже! - заспорил сызнова Миша, да уж не так разудало: чуял, что не выйдет толку. Его и не вышло. - То не мне забота, Миша. А ты покамест ещё сын мой. И тебя никуда князь не посылал. - Бать… - совсем уж беспомощно вымолвил он. - Не едешь ты. Мне с дружиной путь держать сильно подале заставы, а дома мужик надобен. Хотелось кричать. Кричать, топать, крушить, может, по лицу съездить кому… Алёшка по той зиме вымахал - в раменах косая сажень, матушке иной помощи и не надо было. Темнил старик, по всему видать было. - Нарочно ж ты это, а? Ну скажи. По сердцу тебе, чтоб я чё хочу - никогда не получал! В гридь хотел - нельзя, с Андреем хочу уехать - тоже нет! Нашто я тебе, бать? Чтоб жил-жил, да помер? - В гридь ты хотел? В гридь?! - всё ж таки рассвирепел батька. - Так хотел, что с попойки пред отбором глаз не продрал?! Ну коли хотел - добро, будешь гриднем. И ты, и друзья твои, лодыри. Завтра ж вас в молодшую дружину, всех троих! И Андрея б твоего ненаглядного туда же, да токмо в первый день он убьётся, князю головная боль. В гридь хотел, он, полюбуйтесь! Тьфу, пропасть… И ушёл, под нос бормоча слова одно крепче другого. Всегда с ним одинаково бывало: жизнь порушит, разворотит, как медведь-шатун ульи лесные, да уйдёт. И как токмо смел Миша ждать чего-то иного… Шатаясь, бродил он меж домов, едва вперёд себя видя. В голове пусто было, как в бочке пивной после тризны. Наткнулся на бродячего пса, тот шуганулся, зубами на него клацнул, а Мишка знай, клацнул в ответ своими, жуткими. Кобель шелудивый взвизгнул и юркнул под ближайший плетень. Миша вздохнул только. И чего ему животина-то безвинная сделала? Он сплюнул под ноги и скорей пошёл подальше, так и не разбирая дороги. А лучше б разбирал, лопух! Выперся прям к воротам. Среди всех он Андрейку увидал вмиг, не искал даже взором: тот стоял в толпе гридней, и в новой рубахе, по мерке наконец пошитой, казался ещё тощее, чем в обычных размахайках своих. Он запустил пятерню в спутанные ещё со сна вихры и так Мишке улыбнулся, что тот, если б на то воля его была, помер бы прям на месте. Как сказать, что не едет он? Как улыбку такую взять да погасить? Да лучше б солнце погасло! Ноги, что несли его до сих пор сами, будто в землю сырую вросли. Ни шагу не мог он ступить другу навстречу. А Андрейка-то не шёл - летел к нему, как на крылах! Толкался меж гридней, коней огибал, перепрыгивал лужи, но летел, летел… Пока не стал с Мишкой вровень. Тут разом и помрачнел он. - Мих, стряслось чего? На тебе лица нету… - промолвил он осторожно, словно бы знал: стоит вопросу прозвучать, и непоправимое что-то случится. - Батька ехать воспретил, Дюш, - прохрипел Мишата сквозь плотный сухой ком в глотке. И голову вскинул, чтоб в глаза Андрею наконец посмотреть. Взгляд его встречал стекленелый, как у покойника. Ажно оторопь взяла Мишу. - Вечор ты ж сказал, он за, мол, поддерживал даже..? Он на это только молча кивать мог. Андрей кивнул тоже и вздохнул так, будто небо ему на хребтину обвалилось. Так молча зашагали они назад к бестолково топчущейся Андрюхиной кобылке, пока Мишку не осенило: - А может… Ты ж сбежать предлагал, помнишь? Сбежим, всамделе, а, Андрюх? Пёс знает, куда бежать им, чем промышлять, но ежели готов был Андрей, то Миша сей же час в седло - и поминай, как звали! Батя за ним снаряжать не станет, сбегал уже Мишка разок-другой: никто сразу не спохватится, не докумекает, что в этот раз не воротится он… - Не, Миш. Нужен я там. Я, может, во первой раз где-то нужен. Миша обомлел. Что такое мелет он?! Что сказать-то можно супротив этого? - Гаврил! Ты чего это без клячи своей? Нешто, пёхом потопаешь? Топтыгин! Пришёл, оба они пришли, спасли Мишу от тоскливых помыслов. А ещё ведь слова батькины надобно передать им, про дружину-то… - Не еду я. Батя не дал! Сказал, завтра же нас троих в молодшую дружину - и вся недолга! - выпалил Мишата единым духом и уставился на вытянувшееся лицо Десятника. Лишь бы на Андрюху не глядеть. - Эвона как… - промычал недоумённо Топтыгин и кивнул Мише за плечо, в Андрееву сторону. - А Князь чего ж? - Да чего и было. На заставу до зимы, - преспокойно ответил Князь, на Мишку тоже будто бы нарочно не глядя. - Не поминайте лихом. Десятник тут, ни слова не говоря, его по рамени хлопнул и немедля назад отошёл, словно бы черёд уступая. Андрей ухмыльнулся, бровью скакнул и раскинул руки навстречу Топтыгину. Тот стиснул его в объятиях и смачно лобызнул куда-то в ухо. - Ну, прощевай, Княже. - Да уж и тебе не хворать! Топтыгин отошёл, и Миша супротив Андрея последний остался. У того улыбка разом с уст спорхнула. - Да ты не кручинься, - промолвил он голосом, каким брат Мише в детстве сболтнул, что батька всех кутят их дворовой суки в реке утопил. - Так ведь обещал же… - Ну не твоя в том вина. Не твоя ж? Мишка головой помотал. - До зимы токмо не будет нас. Недолго это. Не заметишь ты, как я уже и ворочусь. До зимы было долго. Долго-долго. Веки вечные. Пёс его знает, когда только успел Миша так к обалдую этому привыкнуть, но до зимы без него никак было нельзя. - Ты уж там быстрей как-то постарайся, Андрюх. Намалюй святых своих, хошь как, да и обернись мигом? Разумеешь, да? Андрей хохотнул, за рамена тряханул его, улыбнулся ясной своей улыбкою - и не смог Мишата не улыбнуться в ответ. - Бывай, Миш. - И ты. Притянул и расцеловал на прощание троекратно. Щеки Андрюхины кололись (нешто, бороду он брить стал?) а уста горели, будто уголёк из печи в лицо отщелкнулся. И когда на третьем поцелуе тронул он этими устами Мишины - едва-едва, краешек самый, может даже это только почудилось Мишатке - того как железом калёным прижгло. Во чреве аж перевернулось всё, да не единожды. А Андрей-то возьми да отступись невозмутимо, будто бы и не сталось с ним ничего от этого касания, будто бы душу Мишкину не вытянул он сейчас устами, точно упырь, да с собою не забирает. Шаг сделал от него, к лошадке своей повернулся, взлетел в седло да за гриднями поспешил. Не оглянулся даже. - Ты воротись только, слышь! Не то найду и харю твою бесстыжую начищу! - вскричал Мишата, выбежав из ворот вослед ему. Но и тогда не оглянулся Андрейка, озадь оставил его. Не оглянулся.