Мятежный князь

Миша смотрел пристально, с невыразимой печалью в очах. Словно бы испрашивал немо в дюжинный раз, пошто его Андрейка покинул. Словно тому и без этого не было тошно. Андрей рукавом отёр чело и спрыгнул с подмостей, пребольно отшибив пятки. Отшагнул назад широких три шага и оглядел работу, запрокинувши голову. Без толку. С фрески заместо архангела Гавриила взирал на него Горшок: уж и кудри золотые изобразил Андрейка, и для очей посветлей смешал краску, всё одно. Миша. Миша на кажинной иконе, кажинной фреске да росписи! Даже змей под копьём Георгия Победоносца (ну вылитого Миши, вылитого!), и тот будто бы на Мишату незримо смахивал. Двое зодчих, починявших с ним вместе церковку, уже, не скрываясь, посмеивались: худог от слова «худо»! А Андрею-то скоро Богородицу во всю стену писать, тут уж и поп подслеповатый, даром, что Мишку не знает, и то приметит неладное… Сверзившись на каменный пол, Андрей уронил лицо в ладони. Никак, подменили его в тот день? Али все чаянья запечатал внутри него Мишка своим поцелуем, оставивши одно: чаянье свидеться с ним скорее… А ведь поцеловав, перепугался он, может, почище самого Андрюхи: отшатнулся, съёжился. Но даже и так не мог не увидать, как залило Андрея краскою всего, до самой макушки. Как из-за дрожи в руках едва вскарабкался он на безропотную кобылку. Как припустил, не оборачиваясь, за гриднями вслед, разве что из седла не валясь. И токмо к полуденному роздыху унялся тогда жар в груди Андрейкиной. А нынче… Нынче жар этот просыпался едва ли не кажинный день, да только не в груди уже вовсе. Стоило вспомнить горячие уста в уголке своего рта, и жгучая волна прокатывалась в чреслах, растекалась дальше по телу. С неделю назад, когда только окончил он писать архангела Михаила (тут-то без стеснения можно было Мишату запечатлеть: меч, кольчуга, тёмные волосья, брови сурово сдвинуты), совсем дурно ночью сделалось. Во сне привиделось ему, будто дерутся они с Мишкой, дурачатся, а потом тот возьми да и поцелуй его — не в ланиты и не украдкою, а жарко да в самые уста. Подскочил Андрей на лавке, как ужаленный. Добро хоть, не разбудил никого из гридней, а то ведь на смех бы подняли: все порты угваздал, позорник. Вспомнив ту ночь, Андрей глухо застонал. Снова ощутил, как теплеет пониже чрева да мудя поджимаются. Матерь божья, ну не в церкви ж! Куда там… Никаким уговорам не поддавалось измученное его естество. Он с мольбою поднял очи на Гавриила, но со стены Миша смотрел, да будто бы с укором. Андрей стрелою вылетел из притвора и, ничего лучше не придумавши, припустил в истопку. Налитый уд идти мешал, и мстилось Андрейке, что и шаг его чудной, и порты оттопыренные всем вокруг видать, даже дозорному с дальней вежи. В истопке было пусто и холодно. И темень — хошь глаз коли! Сиречь, всё, что надо было сейчас Андрею. Привалившись к двери, чтоб никто не нарушил ненароком его уединения, он торопко дёрнул гашник и выдохнул с облегченьем, освободившись хотя бы от портов. Постоял так с минуту, продышался — без толку. Не спастись ему нынче, не унять себя. Вот уже и гащи полетели на пол, и рубаху с сорочицей он задрал, прижал к груди подбородком, не лезли чтоб. Уд сочился, что надрезанная берёза по весне. Жмурясь не то со страху, не то со стыду, Андрей обхватил перстами исстрадавшийся, рвущийся ввысь хуй и низко, утробно почти, замычал. Под стиснутыми плотно веждами было черным-черно, и в черноте этой Андрейка написал себе Мишу. Не как на образах делал, а так, как видел во грёзах его, как помнил: громкого, буйного… присного. Дух разом вышибло из груди — от тоски и от томительного вожделенья. Он сжал кулак ещё и рвано заходил им вниз-вверх, будто нож оселком точил. С каждым мгновением сама-собою рука всё быстрей двигалась, и вот уже не оселок это никакой, а будто мамкина маслобойка. Всю плоть Андрею мотало, как в корчах, голову он запрокинул, треснувшись пребольно макушкой о дверь, и пыхтел натужно, как если б животом маялся. Миша из чудесной надуманной картины позвал его по имени — и замученный Андрей, словно того только и ждал, излился прямо в кулак. Сразу вокруг появились снова звуки: крики гридней во дворе, лошадиное ржанье, хлопанье сохнущего на ветру платья… Андрей загнанно дышал и смотрел невидящим взглядом, как за закопчённым истопным окошком развевается чья-то праздничная красная рубаха. Назавтра ждали все купальскую ночь, и уже все нарядные одёжи к ней перестираны были. Вестимо, и у Мишки во дворе сейчас так же полоскалась на бечеве его расшитая косоворотка. Андрейка, хоть ходил прежде круглый год в одной своей широченной рубахе, позволил на миг помыслить, будто та, красная, за окном — это евойная, будто завтра ввечеру принарядится он и пойдёт в лес на праздник, и встретит его там Миша, и прыгнут они рука об руку через высокий, буйный костёр. Он опустил очи и с отвращением уставился на изгаженную семенем руку. Вот ведь срамник, сын греха, пасынок блудодейства! Не костры перепрыгивать он с Мишкою желал, а того, что после костров… Кое-как поплескав на десницу холодной воды из ковша, Андрей ругнулся, не найдя вокруг ни клочка сена, чтоб отереть руки (отвык, отвык у батюшки-князя от голых лавок-то, ублюдок), подвязал гашником порты и ломанулся из истопки вон. На душе скверно было, ровно бы кошки скребли: будто обидел он Мишу гадкой своей похотью, будто тот знал всё… Будто не сам он целовал Андрейку перед расставаньем. В церковке стояла гулкая тишина, только архангелы на стенах встречали Андрея немым укором. Солнце, на миг заглянувшее через брешь в недочиненной крыше, выхватило из полумрака лик и золотые кудри Гавриила, и тот словно ожил. Мстилось Андрейке, что Мишка пред ним, что вот-вот улыбнётся он и прищурит от яркого света глаза. И вспомнилось, как выпытывал едва примкнувший к их шайке приблудный бастрюк, пошто Топтыгин Мишку кличет Гаврилой, а тот смеялся-смеялся, а потом возьми да и скажи: «Батька ж его окрестил в честь Михаила-архангела, а тот, ну, видал же ты, — рожа хмурая, мечом огненным машет, у нас на иконостасе вообще страшенный! Где он, а где Миха наш! То ли дело Гавриил: завсегда тебе улыбается, что лучшему другу. Вот мы и окрестили как бы сызнова Мишату, чтоб по правде было.» Тогда Андрей всё в толк взять не мог, чем это благостный Гавриил мог парням напомнить шебутного и горячного Мишку, во гневе один в один схожего со свирепым евангельским тёзкой. А нынче вот, смотрел, и впрямь, светлый безмятежный лик ближе был к доброму — всегда, несмотря ни на что, доброму — лицу Миши. — Княжич? — раздалось сзади, стоило солнцу скрыться, а Мишкиной парсуне снова обратиться образом Гавриила. Андрей вздрогнул. Так никто не звал его ни дома, ни тут. Княжичи — это Ярослав и Дмитрий, законные сыновья отца его, а он… Да известно ж, кто он. Обернувшись, он увидел у входа в церквушку щуплого вихрастого парнишку. Тому едва ль больше зим было, нежели самому Андрюхе, а то, никак, и меньше — рыльник детский совсем. Одет пришелец был отменно, явно дороже, чем тот, кого он величал княжичем. — Меня спрашиваешь? — уточнил Андрейка, погрознее изогнув брови. — Сказали княжича Андрея Сергеевича тут искать, — отозвался парнишка. — Не, ну, верно сказали. Это я буду. Токмо никто меня так не кличет, зови просто Андреем. — Здрав будь, Андрей. Я сын мытника здешнего, Вадимира, Яковом звать. Андрюха тупо кивнул, застывши, аки истукан. Чего могло быть надобно от него, дурилы, сыну мытника, пусть бы даже тот его всамделишным княжеским сыном мнил? Видя, что ответа он не дождётся, Яков продолжил. — Испросить я тебя хотел, не возьмёте ль с собой, как обратно будете путь держать? — Куда? — В город. К князю. — А нашто к князю тебе? — Так мытником. Батюшка мне выхлопотал, да один, боюсь, не доеду я — на большаке и ограбят, и убьют… По уму судил Яков этот: на большаке одинокому путнику хана, стоит от села пять шагов отойти — лесные разбойники щадить не станут. Уж особливо — мелкого мытницкого сына, у которого один сапог стоил поболе, чем вся Андрюхина одёжа. Да только пошто тот с этим к нему-то пришёл? — А меня чегось спрашиваешь? Ты у десятника узнай, я — как все. Не решаю я ничё. — Ты ж князев сын! — Сын. А сказали тебе, какой я сын-то князю? — Дескать, приблудный? — Яков руками только развёл. — Ну, сказали, и чего ж? Княжичем нельзя наполовинку быть. Коли признал он тебя, значит, всё. Андрея как громом поразило. Ни разу не задумывался он прежде об том, признал ли его князь Сергий сыном своим. Верней, нет. Признать — признал. И в глаза он Андрейку сыном называл, и при всех… Но делало ли то из беспутного бастрюка — княжича? Ведь нет? Али всё ж…